Эффект бабочки в бетонных джунглях

Ли Минхо ненавидел понедельники. Впрочем, как и все остальные дни недели, если на них выпадала пресс-конференция. Сидя в кожаном кресле перед стаей камер, он чувствовал, как внутри него что-то тихо скрежещет. Не он. Другой. — Ли Минхо-сси, вы потрясающе сыграли сцену предательства! Как вам удалось так глубоко прочувствовать персонажа? — пропела девушка-репортер, хлопая накрашенными ресницами. Минхо улыбнулся. Та самая улыбка, которая сводила с ума миллионы: чуть ленивая, чуть хищная, но с ноткой искренней теплоты. На сцену вышел первый. — О, знаете, — он откинулся на спинку стула, будто сидел у себя в гостиной, а не под светом софитов. — Я просто представил, что у меня украли последнюю пачку рамена. Предательство — оно в мелочах, правда? — он подмигнул, и зал послушно засмеялся. Он был идеальным. Легким. Ему было всё равно на рейтинги, на мнение критиков, на то, как сидит этот дурацкий пиджак. «Плевать» стало его суперсилой. Но стоило пресс-конференции закончиться, и дверь лифта захлопнуться за ним, Минхо почувствовал, как улыбка сползает с его лица, как старая маска. Плечи опустились. В зеркальной стене лифта на него смотрел кто-то другой. Усталый. С глазами, в которых застыла давняя, никуда не ушедшая обида на весь мир. Второй. — Оставьте меня в покое, — тихо сказал он сам себе. — Я просто хочу домой. Лифт остановился на подземном паркинге. Минхо нахлобучил кепку, надвинул маску и вышел, путая шаг. Ему нужно было к черному выходу, где ждал водитель. Но навигация в этом здании была создана, чтобы путать следы даже самого актера. Он завернул не туда и оказался в длинном, плохо освещенном коридоре, который, судя по обстановке, вел к техническим помещениям. — Чёрт, — выдохнул он. И в этот момент дверь сбоку, ведущая из какой-то крошечной аппаратной, распахнулась с такой силой, что Минхо даже не успел среагировать. Телефон, планшет и бумажная чашка с ледяным американо вылетели из рук выскочившего человека. Все это богатство приземлилось прямо на Минхо. Холодная коричневая жидкость мгновенно пропитала его белую рубашку, а планшет, описав дугу, со звоном грохнулся об пол. — Ах ты ж... — начал было Минхо, но слова застряли в горле, когда он посмотрел на виновника. Перед ним стоял парень. Невысокий, в огромном свитере, с торчащими во все стороны пепельными волосами, похожий на взъерошенного хомяка, которого только что разбудили танком. Его большие глаза, обрамленные смешными круглыми очками, выражали абсолютный, космический ужас. — Я… — парень сглотнул. Его взгляд метался от залитой кофе рубашки Минхо к треснувшему экрану планшета и обратно. — Я вас… убил? Минхо замер. Внутри него произошла странная, почти физическая схватка. Первый хотел просто отмахнуться: «Да забей, чувак, рубашка — тряпка, планшет купим новый, бывай». Но в этот раз он не успел выйти вперёд. Второй, мстительный и печальный, жаждавший выплеснуть усталость за день, сделал шаг. — Вы, — голос Минхо стал низким, опасным, каким его знали только режиссеры на съемочной площадке в моменты «метода». — Вы только что уничтожили вещь, которая стоила… ну, неважно. И вылили кофе на человека, которого, — он криво усмехнулся, — хотя бы иногда показывают по телевизору. Джисон (а это, конечно же, был он) побледнел еще сильнее, если это вообще было возможно. Он работал над саундтреком для одного мелкого независимого фильма в этой студии уже восемнадцать часов. Его мозг плавился. Он не спал, не ел и, вылетая, думал только о том, как быстрее добраться до дома и рухнуть лицом в подушку. — Я… я вас не узнал, — выпалил Джисон и тут же прикусил язык. Прозвучало так, будто он оскорбил актера. — То есть… я знаю, кто вы! Просто я… у меня сейчас имена клиентов путаются, я третий день на битах… — Битах? — переспросил Минхо, скептически оглядывая его с ног до головы. Он заметил наушники на шее, заляпанный чем-то сладким пропуск на имя «Хан Джисон» и безумный, но при этом какой-то… живой блеск в глазах. — Ты продюсер? Джисон судорожно кивнул и начал нагибаться, собирая разбросанные бумаги и вытирая планшет рукавом своего и без того несвежего свитера. — Да, я… делаю музыку. «J.ONE» — это мой псевдоним. Вы могли слышать саундтрек к «Лунному городу»… или нет, вряд ли, это инди… — он говорил быстро, чтобы загладить вину, но его голос дрожал. Минхо нахмурился. «J.ONE». Он слышал это имя. Не от продюсеров, а от самого себя. Тот, второй, часто слушал по ночам треки этого парня. Меланхоличные, сложные, с какой-то невероятно щемящей нотой. Они идеально подходили его ночному настроению. Мстительная часть внутри Минхо боролась с узнаванием. Ему хотелось сорвать злость, сказать что-то ядовитое про бездарных фанатиков, которые только и умеют, что портить людям жизнь. Но правда заключалась в том, что смотреть на этого перепуганного, искренне расстроенного маленького продюсера было… забавно. — Встань, — резко сказал Минхо, и Джисон, словно робот, выпрямился, сжимая в руках помятый планшет. — Я всё оплачу, — выпалил Джисон. — Рубашку, планшет, терапию, если понадобится. У меня есть карта… где-то… — он начал шарить по карманам свитера, которые, казалось, были бездонными, и вытащил оттуда скомканную салфетку, наушник и пару монет. Минхо смотрел на это представление, и внутри него произошел щелчок. Второй, мстительный и печальный, вдруг осознал: он завидует этому парню. Он мог сидеть в своей норе, творить музыку, ходить в дурацких свитерах, не следить за каждым словом и случайно обливать кофе знаменитостей, не боясь последствий. Зависть была острой, как лезвие, и она быстро трансформировалась в интерес. — Ладно, — выдохнул Минхо, и его лицо вдруг разгладилось. На смену мрачному персонажу пришел тот самый, публичный. Легкий, веселый, которому «всё равно». Он улыбнулся, и Джисон от этой улыбки замер с открытым ртом. — Знаешь что, Хан Джисон? — Откуда вы… — Джисон посмотрел на свой пропуск, который все еще висел на шее. — А, точно. — Ты прав. Ты меня убил. Не физически, конечно, но морально. Поэтому, — Минхо сделал шаг вперед, сокращая расстояние, от чего Джисон инстинктивно попятился, упершись спиной в стену. — В качестве компенсации… Ты сделаешь мне музыку. — Ч-что? — пискнул Джисон. — Вы… вы серьезно? Вы можете нанять любого… — Я хочу тебя, — перебил Минхо. Он сам не понимал, зачем это говорит. Это была прихоть первого, которому было плевать на статусы, и печаль второго, которому вдруг захотелось иметь что-то настоящее, созданное этими безумными руками. — Для одного проекта. Личного. Мои контакты сбросит менеджер, если ты, конечно, не убежишь. Он развернулся и пошел прочь, оставляя за собой шлейф кофе и тихого шока. Джисон сполз по стене на корточки, глядя вслед удаляющейся спине. — Это просто галлюцинация от недосыпа, — прошептал он себе под нос. — Я не мог случайно облить Ли Минхо кофе и получить от него заказ. Не мог. Через три дня Джисон понял, что мог. Сидя в своей маленькой студии, он уставился в сообщение от незнакомого номера с пометкой «Ли Минхо (актер, тот самый, в кофе)». Текст был коротким: «Нашел тебя. Жду трек. Ноутбук и свитер не предлагать». Джисон, который был интровертом до мозга костей, который неделями мог не выходить из дома, общаясь с миром только через музыку, почувствовал, как к горлу подступает паника. Но в этой панике было и щекочущее чувство азарта. Он взял заказ. Их вторая встреча произошла в его же студии, куда Минхо заявился без предупреждения, сломав всю систему безопасности Джисона, основанную на игнорировании звонков. — Это закрытое помещение! — воскликнул Джисон, когда дверь открылась и на пороге появилась высокая фигура в черном пальто. — Как вы… — Попросил охранника, — Минхо снял солнцезащитные очки и оглядел студию. Беспорядок, стопки винила, запитанные синтезаторы и маленький диван, на котором, судя по вмятине, Джисон часто спал. — Уютно. Как в матке. — Это не… — Джисон растерянно захлопнул ноутбук, на котором писал аранжировку. — Я не ждал гостей. И вообще, я обычно… — Не общаешься с людьми? — Минхо подошел к синтезатору и провел пальцем по клавишам, извлекая хаотичный, но красивый аккорд. Он сейчас был в своем первом, легком состоянии. Взгляд скользил по вещам без осуждения, скорее с любопытством ребенка. — Знаю. Мне твой менеджер всё рассказал. Сказал, что ты гений, но социопат. — Я не социопат! — возмутился Джисон, и его щеки залились краской. — Я… просто избирателен в общении. Минхо хмыкнул и уселся прямо на пол, прислонившись спиной к дивану. Он скинул пальто, оставшись в простой футболке, и Джисон заметил, как сильно отличался этот человек от своего сценического образа. Сейчас он выглядел… обычным. Но глаза — они были слишком глубокими для «обычного». — И как ты работаешь? — спросил Минхо, закинув руки за голову. — Настраиваешь частоты, пока вокруг никого нет, чтобы никто не сбил твой тонкий настрой? — Примерно, — буркнул Джисон, садясь за пульт, чтобы хоть как-то отгородиться от присутствия знаменитости. — Вы пришли проверить прогресс? — Нет, — просто ответил Минхо. — Я пришел сбежать. У меня сегодня премьера. И там… люди. Много людей. А здесь тихо. Джисон повернулся на кресле и уставился на него. — Вы сбежали с собственной премьеры? Вас там, наверное, уже обыскались. — Пусть ищут, — Минхо закрыл глаза. В его голосе вдруг проскользнула та самая нота, что была в треках Джисона. Усталость. Безысходность. — Знаешь, иногда я просыпаюсь и думаю: а зачем всё это? Роли, ковровые дорожки, интервью. И мне становится так… — он замолчал, словно сам испугался своей откровенности. Джисон замер. В ушах у него зазвучала мелодия, которую он не мог дописать уже три дня. Она наконец-то обрела форму. Это была музыка этого человека — разбитого, мстительного миру за то, что тот заставил его играть чужие жизни, и одновременно легкого, который просто хотел посидеть на полу в чужой студии, потому что здесь было «тихо». — Минхо-сси, — тихо сказал Джисон, и актер открыл глаза. В них не было веселья. Сейчас там был только второй, печальный. — Сыграйте что-нибудь. — Что? — Вон там пианино. Просто сыграйте. Как чувствуете. Минхо хотел было отшутиться, сказать, что он только «изображает» музыкантов в кино, но взгляд Джисона… Этот маленький, необщительный продюсер смотрел на него не как на звезду. Он смотрел на него как на инструмент. Как на ноту, которую нужно правильно взять, чтобы зазвучал аккорд. Минхо поднялся, сел за пианино. Его пальцы, наученные хореографами для сцен, коснулись клавиш. Сначала неуверенно, потом сильнее. Он начал играть грустную, рваную мелодию, полную диссонансов. Он играл свою злость, свою усталость, свое одиночество. Джисон, забыв о своей стеснительности, подошел сзади. Он видел напряжение в спине актера, в том, как жестко он давил на клавиши. И тогда Джисон, интроверт, который боялся лишний раз позвонить в службу доставки, протянул руку и накрыл пальцы Минхо своими, мягко замедляя темп, добавляя в музыку воздуха. — Не дави, — прошептал Джисон ему почти в ухо. — Ты не на съемках. Здесь не нужно доказывать. Просто… отпусти. Минхо вздрогнул от прикосновения. Внутри него произошел тектонический сдвиг. Две его личности, вечно враждующие, на секунду замерли, глядя на этого странного парня, который не боялся ни его славы, ни его гнева. Который видел в нем не персонажа, а просто уставшего человека, играющего грусть на пианино. Музыка изменилась. Она стала тягучей, меланхоличной, но в ней появилась надежда. Минхо доиграл и затих. — Это оно, — выдохнул Джисон, отдергивая руку, словно обжегся, и отскакивая на пару шагов. Краска снова залила его лицо. — Простите, я… это было нагло. Я просто… я услышал мелодию. Это будет ваш трек. Минхо повернулся к нему. В его глазах больше не было печали. И показного веселья тоже не было. Там было что-то новое, живое, настоящее. Он посмотрел на свои пальцы, которые все еще чувствовали тепло рук Джисона, и медленно улыбнулся. Не той, голливудской улыбкой. А настоящей, немного неуверенной, словно он только что понял что-то очень важное. — Хан Джисон, — сказал Минхо. — А ты, оказывается, умеешь быть экстравертом, когда дело касается музыки. — Это другое, — пробормотал Джисон, пряча глаза. — Музыка — это язык. А вы… вы на нем говорите. Минхо встал и подошел к нему вплотную. Джисон вжался в пульт, но на этот раз не от страха, а от внезапно навалившегося осознания, что этот огромный, сложный человек, за которым охотятся папарацци и продюсеры, сейчас находится здесь, в его маленьком мире, и не хочет уходить. — Значит, мы говорим на одном языке, — констатировал Минхо. — Это многое объясняет. — Что именно? — голос Джисона сел до шепота. — Почему я не могу перестать о тебе думать, — просто сказал Минхо. В его голосе сейчас звучал только первый, тот, кому было всё равно на правила приличия. — И почему, когда я с тобой, мне не нужно притворяться. Ни веселым. Ни сильным. Ни… мстительным. Джисон открыл рот, чтобы сказать что-то умное, например, что у них контракт на музыкальное сотрудничество, а не на личные отношения, но вместо этого выпалил: — У тебя на футболке пятно от кетчупа. Минхо опустил взгляд, потом снова посмотрел на Джисона и расхохотался. Звонко, искренне, так, как не смеялся, наверное, годами. Этот смех разбил остатки последней стены между ними. — Видишь? — сквозь смех сказал Минхо. — Ты единственный, кто говорит мне о пятнах от кетчупа, а не о кассовых сборах. Не прогоняй меня, Джисон. Джисон, глядя на смеющегося Минхо, который только что играл на пианино его душу, а теперь смеется над дурацким пятном, почувствовал, как в груди разливается что-то теплое и неизбежное. — Не прогоню, — тихо ответил он, и уголки его губ дрогнули в ответной улыбке. — Но тогда… тебе придется терпеть мой беспорядок. И то, что я иногда забываю есть и говорить связными предложениями. Минхо, все еще улыбаясь, протянул руку и поправил съехавшие набок круглые очки Джисона. Жест был неожиданно нежным, совсем не соответствующим его репутации «легкого пофигиста» или «опасного мстителя». — Договорились, — сказал он. — А я буду иногда сбегать с премьер. И проливать кофе на твои микшерные пульты. — Только попробуй, — прищурился Джисон, и в его глазах наконец-то исчезла всякая робость, сменившись тем самым экстравертным огоньком, который появлялся у него только с самыми близкими. — Я заставлю тебя переписывать партию до утра. — Угрожаешь, Хан Джисон? — Минхо склонил голову к плечу. — Предупреждаю, Ли Минхо, — ответил Джисон, и в этот момент они оба поняли, что случайное столкновение в коридоре было не случайностью. Это была судьба, которая просто надела на них дурацкие костюмы — один в образе суперзвезды с двумя лицами, другой в образе нелюдимого гения — и столкнула лбами, чтобы они наконец-то увидели друг друга настоящих. И, кажется, этот спектакль им обоим нравился куда больше, чем любые премьеры и награды. За окнами студии уже светало, а они всё сидели на полу среди проводов и нотных листов, говорили о музыке, о фильмах, о странностях друг друга, и мир за пределами этой маленькой комнаты перестал для них обоих существовать. Прошло три недели. Три недели, которые разрушили всё, что Джисон знал о своем привычном укладе. Он больше не работал по ночам в одиночестве. Теперь по ночам в его студии всегда был Минхо. Иногда он приходил после съемок — уставший, молчаливый, с тяжелыми глазами, в которых жил второй. Тогда Джисон просто давал ему наушники, сажал в свое кресло и включал то, над чем работал. Минхо слушал, закрыв глаза, и постепенно напряжение уходило из его плеч, из челюсти, из пальцев, которые до этого сжимали подлокотники. Иногда Минхо появлялся днем — с улыбкой до ушей, с пакетом еды на двоих и с историей о том, как он только что сбежал от своего менеджера, который «опять хочет запихнуть его в какую-то романтическую комедию, где ему придется изображать влюбленность, а это так скучно, Джисон, я уже умею изображать, я хочу играть». В такие дни Джисон, который обычно молчал часами, вдруг ловил себя на том, что смеется, спорит, жестикулирует и вообще ведет себя так, будто они знакомы лет сто. Сегодня был день второго. Джисон понял это сразу, как только открыл дверь. Минхо стоял на пороге, втянув голову в плечи, капюшон натянут до бровей, маска скрывает половину лица. Но самое главное — глаза. Пустые. Усталые. В них не было ни искры того легкого безумия, которое так забавляло Джисона, ни той острой, колючей мстительности, которая иногда проскальзывала в редких интервью. Там была только серая, тягучая печаль. — Привет, — сказал Минхо тихо, почти беззвучно. Джисон не стал говорить «как дела?» или «что случилось?». Он просто шагнул в сторону, пропуская гостя внутрь, и закрыл дверь на все замки, которые у него были. А их было много — Джисон ценил свое одиночество. Минхо прошел к дивану, скинул рюкзак и… рухнул на него лицом вниз. Так и замер, не двигаясь, только дыхание тяжело поднимало лопатки. Джисон постоял секунду, потом молча накрыл его пледом, который всегда лежал на спинке. Свой плед. Тот самый, в котором он сам спал, когда засиживался до утра. Минхо дернулся было, но Джисон нажал ему на плечо, несильно, но настойчиво. — Лежи, — сказал он. И пошел к маленькой кофеварке в углу. Через десять минут, когда аромат свежесваренного кофе наполнил комнату, Минхо перевернулся на спину. Он убрал капюшон, стянул маску. Его лицо было бледным, под глазами залегли тени. — Ты знаешь, — начал он голосом, который звучал так, будто он натирал им песок, — что сегодня годовщина? — Чего? — Джисон поставил кружку на маленький столик рядом с диваном и сел на пол, прислонившись к дивану спиной. Это стало их привычной позой: он — на полу, Минхо — на диване или на полу рядом. — Моего первого фильма, — Минхо усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Десять лет. Маленький мальчик, который так хотел, чтобы его заметили. Ну, заметили. Теперь я не могу выйти в магазин за хлебом. — А ты хочешь выходить за хлебом? — спросил Джисон, глядя в потолок. — Не знаю, — честно ответил Минхо. — Я хочу… — он замолчал, долго молчал, и Джисон не торопил. — Я хочу, чтобы иногда меня видели. Не персонажа. Не «того парня из дорамы». Не «звезду с двумя лицами», как написали в одном дурацком журнале. А просто… меня. — Я вижу, — тихо сказал Джисон. Сказал и тут же пожалел, потому что прозвучало слишком откровенно, слишком… лично. Он почувствовал, как уши начинают гореть. Минхо сел на диване. Джисон не оборачивался, но чувствовал взгляд на своем затылке. Тяжелый, изучающий. А потом раздался шорох, и Минхо сполз с дивана, оказавшись рядом на полу. Плечом к плечу. Джисон боковым зрением видел его профиль: прямой нос, четкая линия подбородка, но взгляд уже не пустой. В нем появилось что-то живое, ищущее. — Почему ты не боишься? — спросил Минхо. — Все боятся. Менеджеры боятся, что я сорву контракт. Режиссеры боятся, что я откажусь от роли. Фанаты боятся, что я окажусь не таким, как на экране. А ты… ты просто варишь мне кофе и включаешь свои биты. — А чего мне бояться? — Джисон пожал плечами и наконец повернул голову. Их лица оказались пугающе близко. Джисон не отодвинулся, хотя внутренний голос интроверта вопил, что это нарушение всех мыслимых границ. — Максимум, что ты можешь сделать, — это уйти. А я привык быть один. — Это неправда, — сказал Минхо. — Ты не привык. Ты просто убедил себя в этом. — Откуда ты… — начал Джисон, но Минхо его перебил. — Потому что я тоже так думал. Что я привык. Что мне никто не нужен. Что я сам себе и веселый друг, и мстительный враг, и все остальные только мешают. А потом ты вылил на меня кофе. — Это было случайно! — возмутился Джисон. — Это было судьбой, — пафосно произнес Минхо, но в его глазах уже загорался знакомый озорной огонек. Первый просыпался, расталкивая второго локтями. — Ты меня проклял, Хан Джисон. Теперь я не могу. Не могу притворяться с другими. Не могу заставить себя улыбаться на интервью, потому что все время думаю: а что бы ты сказал? «У тебя снова пятно на рубашке»? — У тебя сейчас пятно, кстати, — ляпнул Джисон, просто чтобы сказать хоть что-то, потому что сердце колотилось где-то в горле. Минхо посмотрел на свою футболку. Чистую. — Врешь, — прищурился он. — Да, — выдохнул Джисон. — Вру. Они смотрели друг на друга. Джисон чувствовал, как его лицо заливается краской, но не мог отвести взгляд. В глазах Минхо сейчас не было ни первого, ни второго. Был кто-то третий. Настоящий. Тот, кого даже он сам, кажется, видел впервые. — Я хочу тебя поцеловать, — сказал Минхо без всякого перехода. Голосом, в котором не было и тени игры. Просто факт. — Но я не знаю, это первый хочет, потому что ему весело, или второй хочет, потому что он боится, что ты исчезнешь, и хочет тебя удержать. Я запутался в себе, Джисон. Я всегда путаюсь. Но ты… ты единственный, рядом с кем мне не нужно выбирать, кем быть. У Джисона пересохло во рту. Он, который всегда находил нужные слова в музыке, сейчас не мог выдавить из себя ни звука. Его мозг, привыкший анализировать частоты и гармонии, пытался разложить эту ситуацию на составляющие, но ничего не выходило. Слишком много шума. Сердце слишком громко стучало. — Ты… — начал он и замолчал. Сглотнул. — Ты уверен? Я неудобный. Я забываю отвечать на сообщения. Я могу три дня не выходить из студии и не заметить, что ты… — Я тоже неудобный, — перебил Минхо. Он пододвинулся ближе, и теперь их плечи касались плотно. — Я иногда бываю мудаком. Не спрашивай, кто из нас двоих. Просто оба. Я сбегаю с премьер, валяюсь на полу в чужой студии и играю грустное на пианино. Я — это слишком много для одного человека, Джисон. — А я — слишком мало, — тихо ответил Джисон. — Для большинства людей. Я не умею быть громким. Не умею привлекать внимание. Я просто… — Ты просто единственный, кто услышал меня, — Минхо поднял руку и коснулся пальцами щеки Джисона. Кожа была горячей, и Минхо улыбнулся — мягко, без подколов. — Ты краснеешь, как помидор. — Заткнись, — беззлобно сказал Джисон, но не отодвинулся. Наоборот, он закрыл глаза, чувствуя тепло ладони на своей щеке, и подумал, что это похоже на тот момент, когда наконец находишь правильную ноту после долгих часов поиска. Не громкую, не эффектную. Просто… правильную. Поцелуй, когда он случился, был совсем не таким, как Джисон мог бы себе представить. Не страстным, не кинематографичным. Минхо приблизился медленно, давая ему время отстраниться, и коснулся губ едва-едва, словно проверяя, не сломается ли это хрупкое что-то, что возникло между ними. Джисон не отстранился. Он протянул руку и ухватился за край футболки Минхо, сжал ткань в кулаке, притягивая ближе. Неловко, неумело, но так отчаянно искренне, что Минхо выдохнул прямо ему в губы и… рассмеялся. Тихо, счастливо. — Ты что? — пробормотал Джисон, не открывая глаз. — Я просто… — Минхо отстранился ровно настолько, чтобы видеть его лицо. Его глаза сияли. В них плескалось что-то теплое, золотистое, чего Джисон никогда там не видел. — Я первый раз за десять лет чувствую, что не играю. — И как это? — спросил Джисон, все еще сжимая его футболку. — Страшно, — честно ответил Минхо. — И здорово. Как будто… как будто с меня сняли слои грима, и под ними оказалось что-то живое. Твое дыхание. — Поэт, — фыркнул Джисон, пряча смущение. — Актер, — поправил Минхо. — Я просто повторяю чужие слова. А ты… ты заставляешь меня хотеть придумывать свои. Джисон наконец открыл глаза. Посмотрел на Минхо — растрепанного, без маски, без капюшона, с этими безумными, счастливыми, немного испуганными глазами — и подумал, что этот человек, которого весь мир знает как совершенство, сейчас выглядит самым настоящим из всех, кого он когда-либо видел. — Тогда придумывай, — сказал Джисон, отпуская его футболку и вместо этого переплетая свои пальцы с его. — У нас есть время. — Откуда ты знаешь? — спросил Минхо, глядя на их соединенные руки. — Потому что я только что закончил твой трек, — ответил Джисон. — И он получился длинным. Очень. Минхо посмотрел на него, и его улыбка стала шире, ярче, чем любой из его кинодублей. — Дай послушать. — Не сейчас, — Джисон покачал головой. — Сейчас… просто посидим. — Мы и так сидим, — заметил Минхо. — Тогда просто помолчим, — поправился Джисон. И они замолчали. Сидели на полу среди проводов и нот, переплетя пальцы, слушая, как в тишине студии где-то тихо гудит оставленный включенным синтезатор. И в этом гуле, в этом белом шуме, Минхо вдруг отчетливо услышал мелодию. Ту самую, которую они с Джисоном сочиняли вместе, сами того не замечая. Ему больше не нужно было притворяться. Ни веселым. Ни мстительным. Ни сильным. Ни безразличным. Рядом с Джисоном он мог быть просто собой. И, как оказалось, это было самое сложное и самое прекрасное, что случалось с ним за всю его актерскую карьеру. На следующее утро Джисон проснулся от того, что кто-то жарил яичницу. Это было настолько абсурдно, что он не сразу понял, где находится. Студия. Плед на плечах. Подушка под головой, которой раньше не было. И запах масла, яиц и… кофе? Он сел, разминая затекшую шею, и увидел Минхо. Тот стоял у маленькой электроплитки, которую Джисон использовал исключительно для разогрева рамёна, и сосредоточенно наблюдал за сковородкой. На нем была та же футболка, что и вчера, но волосы были мокрыми — видимо, он умылся в крошечной раковине в углу. — Ты что делаешь? — хрипло спросил Джисон. — Завтрак, — не оборачиваясь, ответил Минхо. — Ты сказал, что забываешь есть. Я решил, что буду напоминать. — У меня нет продуктов, — растерянно сказал Джисон. — Только рамен и яйца. — Вот яйца я и нашел. И хлеб. У тебя был хлеб в морозилке. Ты вообще знаешь, что еду можно не только замораживать, но и размораживать? — Это был хлеб? — Джисон потер лицо, пытаясь проснуться. — Я думал, это… неважно. Минхо обернулся, держа в руке лопатку. Его лицо было совершенно серьезным, но глаза смеялись. — Ты гений музыкальный, Джисон, но кулинарный ты… катастрофа. — Я не готовлю, — буркнул Джисон. — Я работаю. — Ну вот, теперь у тебя есть личный повар, — Минхо ловко перевернул яйца и выключил плиту. — Правда, повар умеет только яичницу и кофе. Но это уже что-то. Он поставил перед Джисоном тарелку, сам сел напротив, на пол (стульев у Джисона было два, но один был завален нотами, а второй служил подставкой для монитора). И они ели молча, сидя на полу в студии, залитой утренним светом. — Минхо, — позвал Джисон, когда тарелки опустели. — М? — Ты… тебе не надо быть сегодня где-то? На съемках? Встречах? Минхо отставил кружку и посмотрел на него с выражением, которое Джисон уже научился распознавать. Это было лицо первого — легкое, беззаботное, но с легкой хитринкой. — Наверное, надо, — протянул он. — Но я позвоню и скажу, что заболел. — Ты не можешь постоянно сбегать, — нахмурился Джисон, чувствуя, как в нем просыпается неожиданная ответственность. — У тебя карьера. Люди ждут. — А что, если я не хочу, чтобы люди ждали? — Минхо вдруг стал серьезным. Взгляд его стал глубже, тяжелее. Второй поднял голову. — Что, если я хочу, чтобы ждал только один человек? И чтобы этот человек был здесь, когда я возвращаюсь. Джисон моргнул. Сердце сделало кульбит, но он заставил себя не отводить взгляд. — Я никуда не ухожу, — сказал он. — Но и ты не должен… ломать себя. Свою жизнь. — Моя жизнь — это я, — Минхо подался вперед, упираясь локтями в колени. — И я всегда думал, что меня двое. Один для всех, другой для себя. А сейчас я не понимаю, кто из них сидит напротив тебя. Может, третий. — Может, просто ты, — предположил Джисон. — Без масок. — А если я без масок — никто? — в голосе Минхо проскользнула такая искренняя уязвимость, что у Джисона защемило в груди. — Если я просто уставший парень, который иногда бывает веселым, а иногда злым, но чаще просто… усталым? Этого достаточно? Джисон смотрел на него — на человека, которого боготворили миллионы, который собирал стадионы и получал награды, который сейчас сидел на грязном полу в его крошечной студии и спрашивал, достаточно ли он просто собой. — Этого, — сказал Джисон, чувствуя, как голос предательски дрожит, — более чем достаточно. Ты… ты даже не представляешь, насколько. Минхо сглотнул. Он не плакал на съемочной площадке ни разу за десять лет, если этого не требовал сценарий. Сейчас он чувствовал, как к глазам подступает что-то горячее, и это не было игрой. — Тогда, — он протянул руку, и Джисон, не колеблясь, вложил в нее свою, — научи меня быть просто собой. А я научу тебя… ну, хотя бы жарить яйца. — Я не умею учиться, — возразил Джисон, но пальцы сжал в ответ. — А я не умею быть настоящим, — усмехнулся Минхо. — Думаю, мы справимся. Они сидели так долго, пока утренний свет не сменился дневным, а потом вечерним. Джисон показывал Минхо, как он работает над треками, объяснял, почему выбрал именно этот синтезатор, а не другой, почему эта нота должна звучать чуть дольше, а эта — оборваться на полутоне. Минхо слушал, задавал вопросы, иногда дурачился, иногда затихал и просто смотрел, как Джисон двигает ползунки на пульте, полностью погружаясь в процесс. В такие моменты он думал о том, что этот маленький, необщительный, вечно растрепанный человек — самый талантливый из всех, кого он встречал. И не только в музыке. В умении быть собой. — Минхо, — позвал Джисон, когда за окном уже стемнело. — М? — Тот трек, который я закончил… он про тебя. Минхо замер. — Про меня? — Не про того, кого показывают по телевизору, — Джисон говорил, не глядя на него, уставившись в экран. — Про того, кто играет грустное на пианино. Кто сбегает с премьер. Кто боится, что его настоящего недостаточно. Я назвал его «Unmasked». Минхо молчал долго. Так долго, что Джисон уже начал нервничать и открыл рот, чтобы сказать что-то вроде «забудь, это просто рабочее название», но Минхо его опередил. — Можно я заберу его себе? — спросил он. — Не как актер. Как… просто человек. Чтобы слушать. Когда ты будешь не рядом. — Ты всегда можешь быть рядом, — сказал Джисон и тут же поперхнулся воздухом, осознав, что сказал. — В смысле… студия всегда открыта. Для тебя. То есть… Минхо рассмеялся — тем самым настоящим смехом, который Джисон уже научился отличать от сценического. Подошел, опустился рядом и, не спрашивая разрешения, уткнулся носом в макушку Джисона. — Для интроверта, который боится людей, ты слишком смелый, Хан Джисон. — Это ты на меня так влияешь, — пробормотал Джисон, не делая попыток отодвинуться. — Портишь мою репутацию нелюдимого гения. — Твой гений никто не отменял, — Минхо пошевелил губами в его волосах, от чего по спине Джисона пробежали мурашки. — А нелюдимость… я помогу. Буду единственным человеком, с которым ты общаешься. — Это звучит как угроза, — заметил Джисон. — Это обещание, — поправил Минхо. И в этой маленькой студии, заваленной нотами и проводами, пахнущей кофе и яичницей, они оба впервые за долгое время почувствовали, что нашли не то, что искали, а то, что и не смели искать. Кого-то, кто видит тебя настоящего. И не отворачивается.