Не храм — агнец, распоротый изнутри

      Когда Сукуна смотрит на него, Юджи это чувствует.       Тяжесть его взгляда впивается Юджи в шею, словно кончик ножа едва чиркнул по коже, обжигая нервы, а по спине пробегают мурашки.       Ощущение не то чтобы неприятное, с удивлением отмечает Юджи, хотя и подавляет в себе желание поёжиться.       Он с усилием отрывает взгляд от Чосо, который увлечённо и без конца пересказывает недавно просмотренный слэшер, и снова смотрит на дядю.       Все разбрелись по гостиной в доме Итадори, поглощённые разговорами после роскошного семейного ужина, который Каори устроила в честь «возвращения блудного сына» Сукуны. Ради этого вечера она расстаралась на славу, успев измотать мужа и детей редкими вспышками раздражения: до того была взвинчена.       Похоже, усилия того стоили.       Сукуна сидит за обеденным столом, откинувшись на спинку стула, в нескольких шагах от того места, где развалились Юджи с Чосо, — лениво-расслабленный, но собранный. Потягивая из бокала, он время от времени кивает и негромко поддакивает разговору Дзина и Каори.       В нём теперь всё — широта и резкость. Он кажется крупнее тех расплывчатых образов, что глубоко вросли в детские воспоминания Юджи. Тяжесть его присутствия лишь отчасти уравновешивает ленивый лоск его невозмутимости. Даже некоторые татуировки выглядят незнакомо: чёрные линии игриво тянутся у воротника там, где Юджи прежде их не видел, а незнакомые шрамы сплетаются в целую паутину — правый глаз рассечён до самого виска, будто в кожу вонзилось нечто одновременно жестокое и прекрасное. Всё это лишь усиливало исходящую от него угрозу, его притягательность. Время его отточило.       Десять лет, думает Юджи с лёгкой горечью. За это время воспоминания о Сукуне успели размыться по краям, и теперь, сидя здесь, он понимает, что — возможно, по глупости — надеялся: его сердечная боль тоже успела притупиться.       И всё же Сукуна всегда был для него неиссякаемым источником счастья. Даже теперь одного этого хватает, чтобы радость без труда перевесила чувство утраты.       Их взгляды встречаются, и Юджи ничего не может с собой поделать, губы сами собой расплываются в широкой улыбке.       Теперь Сукуна, может, и выглядит страшнее, но ничто в его дяде никогда по-настоящему его не пугало.       Рядом с ним Чосо резко умолкает. По его лицу хлёсткой тенью пробегает раздражение, когда он понимает, в чём причина рассеянности Юджи. — Ты слушаешь вообще? — Чосо слегка толкает его в плечо.       Чосо терпеть не может такие моменты: когда вниманием Юджи завладевает та зияющая бездна, которая, как кажется Чосо, находится в месте, где у Сукуны должно биться сердце. — А... прости.       Он поворачивается к Чосо, потирая шею, и выдавливает виноватый смешок, внезапно чувствуя себя так, будто его поймали за чем-то, чего он делать не должен.       И как раз в этот момент Сукуна вклинивается в слова Дзина и спрашивает, занимается ли Юджи спортом.       У Юджи вспыхивают уши. В груди распускается что-то тёмное, дурное, и слова срываются с губ раньше, чем его догоняет мысль, — лишь бы перебить Дзина, лишь бы снова вернуть на себя взгляд Сукуны, только на себя... — Да, — выпаливает он, хотя это не совсем правда. — Ну… — сбивается он, чувствуя, как жар ползёт вверх по шее, — в смысле… только физра, но я в хорошей форме.       Сукуна негромко хмыкает и снова возвращает взгляд к нему — словно на своё место, — пригвождая насквозь, до самых костей. — Так и думал, — говорит он.       А потом чуть меняет позу на стуле — и следующими словами начисто вышибает из Юджи воздух: — Ты возмужал.       Дзин тут же вставляет что-то вроде: «Ну разумеется, вы же столько лет не виделись!» — но Юджи почти ничего не слышит. Когда губы Сукуны изгибаются в одной из тех своих незлых усмешек, которые всегда достаются только ему, в животе разливается тепло — густое, тягучее, как мёд, и не замечать его невозможно. И он вновь машинально расплывается в ответной улыбке.       Сукуна со всеми был жесток, но не с Юджи. Не по-настоящему.       И всё же в пропитанных кровью водах его памяти что-то шевелится — что-то опасное, притаившееся в глубинном течении, что-то такое, к чему лучше не прикасаться, — и выносит к самому языку металлический привкус.       Может, это было ошибкой.       Он резко поднимается, слегка задев Чосо, с которым они сидят, тесно прижавшись друг к другу. — Эм… — Юджи глушит неловкий ком в груди. Ему нужно двигаться. Нужно выбраться из-под взгляда Сукуны, пока тот не вспорол его окончательно. — Может… может, во что-нибудь сыграем?       Улыбка Чосо вспыхивает в ответ так же легко, почти рефлекторно.

***

      Когда Чосо соглашается позвать на их игровой вечер Мегуми и Нобару, Юджи мысленно благодарит всех богов разом: их вечные перепалки становятся желанным отвлечением и уютным фоновым шумом, пока он пытается хоть как-то разобраться в собственных запутанных чувствах.       Тот день: дверь распахивается, на пороге Сукуна, и шрамы на нём уже выглядят так, будто были там всегда. Десять лет прошло, а он входит обратно в жизнь Юджи так, словно выходил всего на минуту покурить. Словно и сейчас застанет его свернувшимся калачиком у себя на диване, за мультиками и печеньем.       Он мог бы его ударить. Это было первое, что пришло Юджи в голову. Мог бы упереться ладонями в эту широкую грудь и спихнуть его обратно с крыльца, спросить, какого чёрта он так долго не возвращался, потребовать объяснений за каждый год своего внезапного исчезновения. За каждый месяц. За каждую неделю и каждый день.       Теперь он уже вырос настолько, что мог бы.       Но вместо этого он притянул его к себе, когда дверь ещё даже не успела открыться до конца. И надлом, и злость рассеялись в одно мгновение, уступив место захлестнувшему его чистому, почти детскому восторгу.       Уткнувшись лицом Сукуне в плечо, Юджи молча отметил, что это знакомое притяжение стало только сильнее. Он крепко зажмурился, борясь с жжением в глазах. Теперь Юджи всего на голову ниже Сукуны — где-то на краю сознания он успел это отметить и тут же забыл, потому что даже сейчас, вжатый и словно сложенный в объятиях тех самых рук, что когда-то относили его в постель, он чувствовал себя маленьким.       Его будто проглотил целиком этот запах — запах Сукуны, который Юджи не ощущал целых десять лет.       От одного этого свежего воспоминания у него непроизвольно сжимаются бёдра. Вот это и правда было для него чем-то новым — совсем не тонкий сдвиг в том, как он теперь вспоминал своего любимого дядю; именно от этого он и промучился весь остаток вечера.       Юджи всегда знал, что Сукуна красив, — примерно так же, как сын может считать красивой свою мать.       Он просто не был готов к тому, насколько тот на самом деле притягателен; к тому, как этот сильный, пьянящий запах и звук его голоса зажигают у него внутри целый фейерверк, ещё сильнее запутывая и без того спутанные чувства.       Жестоко, что тело откликается на присутствие Сукуны одновременно как на источник утешения и как на… не опасность, нет, — на что-то другое, куда менее разумное; на предвкушение, от которого всё внутри, до самой сердцевины, кажется неправильным. И каждый взгляд Сукуны делает одно и то же: сначала по телу разливается тепло, а следом накатывает вина — так тесно они переплетены, что Юджи уже не понимает, где кончается одно и начинается другое.       Должно быть, всё дело в разлуке, пытается он объяснить себе дальше. Десять лет — долгий срок, чтобы скучать по кому-то. Неужели одного потрясения от встречи с ним снова хватило, чтобы тело так его предало — мыслями и ощущениями, от которых кажется, будто его вот-вот вывернет? Только вот его не тошнит. Он просто… голоден. Бессмыслица какая-то.       И как, чёрт возьми, ему во всём этом разобраться, когда собственный член вставляет ему палки в колёса на каждом шагу? — Юджи, если ты сейчас же не возьмёшь себя в руки, клянусь богом...       Чосо тут же встаёт на его защиту. — Не лезь не в своё дело, Кугисаки. — Я просто сегодня немного вымотался, прости.       Пока он снимает наушники, Чосо мягко подталкивает его плечом. — Ты как? Может, передохнёшь?       Юджи качает головой раньше, чем успевает передумать.

***

      Вымыв руки и кое-как поправив волосы в ванной, Юджи идёт по коридору на кухню — перехватить что-нибудь. Весь вечер он сам не свой и думает, что небольшой перекус ему не повредит.       Во всяком случае, так ему кажется — пока краем глаза он не замечает тлеющий огонёк сигареты. На балконе он видит Сукуну, почти целиком поглощённого подступающей темнотой.       Юджи закрывает холодильник, который уже собирался безжалостно обчистить, и, перегнувшись через кухонный островок, проверяет, где родители, — на месте: устроились в обнимку на диване перед телевизором.       Он недовольно хмурится на самого себя, выскальзывая через балконную дверь в прохладный вечер. Шаг у него лёгкий, пружинистый, но уже вязнет в щекочущем предвкушении.       Сукуна курит, развалившись на балконе в уличном кресле; судя по позе, он куда расслабленнее, чем был раньше. — Йо, — бросает Юджи, опускаясь в кресло рядом с ним.       Сукуна в ответ негромко хмыкает. — И тебе йо.       Между ними оседает почти уютная тишина, пока они смотрят, как ночь всё теснее смыкается вокруг последних отблесков заката, — лишь изредка её нарушает возня Юджи. И хотя его чувства уже не мечутся с прежней остротой, до полного спокойствия всё ещё далеко. — Как школа? — вдруг спрашивает Сукуна, и Юджи почти сразу отпускает. Вот с этим он справится: бессмысленный, до смешного банальный светский трёп — это просто, это безопасно. Не то что самому беспокойно метаться вокруг Сукуны, выпрашивая у него внимание. — Ну, знаешь… — начинает он со смущённым смешком. — Могло быть и получше. И хуже тоже, но ненамного.       Сукуна в ответ хмыкает. — Значит, не в своего старика, да? Дзин вечно сидел, уткнувшись в какую-нибудь книжку.       Осуждения в его тоне не было; если уж на то пошло, Сукуна и сам мог его понять. Книги какое-то время и его неплохо занимали, вот только уважения к учебной программе так и не привили. — Да не особо. Наверное, я просто силён в другом.       Сукуна затягивается сигаретой и чуть склоняет голову к Юджи. Выпуская дым, он медленно ведёт взглядом по его съёжившейся фигуре.       И Юджи снова чувствует это покалывание под кожей, от которого бегут мурашки по всему телу, и он прекрасно знает, что вечерний холод тут ни при чём. — Это хорошо. У каждого должно быть что-то, в чём он хорош. Иначе нам только и остаётся, что пойти и сдохнуть.       Он сдвигается в кресле, чтобы затушить окурок, и тянется за пачкой — но ладонь Юджи ложится ему на предплечье раньше, чем мысль успевает оформиться. Тело решает за него — быстро, безошибочно, как всегда перед ударом, когда руки сами вскидываются ещё до того, как он успевает подумать.       Юджи подумал, что Сукуна сейчас уйдёт.       Но тот лишь замирает. С тем же спокойным, неторопливым любопытством он оглядывает положение, в которое Юджи их загнал: одна ладонь у него на предплечье, другая упирается в подлокотник. Колено Юджи втиснуто между его разведённых ног, чтобы удержать равновесие, — опасно близко к паху.       Сукуна вопросительно вскидывает бровь. — М-могу я… попробовать?       Быстро осознав всю двусмысленность ситуации, Юджи кивает на пачку сигарет у Сукуны в руке, надеясь, что этого хватит, чтобы как-то объяснить его безрассудный порыв.       Сукуну этим не провести. Но в ответ он только тихо усмехается, явно довольный подвернувшейся возможностью. — Дзин меня убьёт. Но ладно. Давай, пробуй.       Юджи убирает руку с его предплечья, и Сукуна ловко выуживает сигарету из пачки, бесцеремонно вставляя её ему между губ. Возмущённый писк, срывающийся у Юджи, только сильнее его веселит, и в груди у Сукуны перекатывается новый смешок.       (За ужином ему толком не удалось побыть с мальчишкой. Обстановка… не давала той интимности, которой они заслуживали. Там они были не одни. Но здесь, на балконе, где Юджи так интимно нависает над его коленями, укрытый безмолвием ночи, — здесь всё кажется идеальным.)       И всё же мальчишке надо отдать должное: яйца у него есть. От этого открытия что-то внутри Сукуны самодовольно распушило хвост. Он так много пропустил.       Но теперь времени у них предостаточно. — Не дёргайся, — велит он, и Юджи подчиняется.       Сперва Сукуна прикуривает сам. Смакует первую затяжку. А потом берёт Юджи за челюсть и подводит зажатую у него между губ незажжённую сигарету к тлеющему кончику своей.       Юджи кажется, что он сейчас умрёт. Он уверен, что вообще перестал дышать.       Заворожённый, он смотрит, как взгляд Сукуны целиком сосредотачивается на этом простом действии. Он разглядывает россыпь старых, давно затянувшихся шрамов на его лице.       Как давно они у него? Откуда взялись? Есть ли ещё?       От одной только мысли о теле Сукуны, открытом его жадному взгляду, рот наполняется слюной так обильно, что грозит потечь по уголкам губ.       Паника оседает где-то под ложечкой, когда до Юджи доходит, что он снова ведёт себя как полный кретин из-за собственного дяди.       Сигарета наконец загорается. Сукуна отпускает его челюсть; кончики пальцев соскальзывают с его лица, и он легко хлопает Юджи по щеке.       Юджи остаётся только радоваться, что в темноте Сукуна не видит, как сильно он покраснел и как топорщится ткань его штанов. Не здесь, где их крохотный клочок пространства освещают лишь тусклый серп луны да тлеющие кончики сигарет. — Знаешь, что делать?       Чосо курит, но у самого Юджи к этому так и не проснулся интерес. Его жалкие попытки быстро заканчиваются досадой и смущением, и тогда Сукуна, сжалившись, коротко объясняет, что к чему, тут же показывая, как надо, — не сводя с Юджи глаз. — Вот так, — заключает Сукуна.       Одной рукой он поддерживает Юджи затылок, пальцами зарываясь в коротко стриженные волосы на затылке, — другой поправляет сигарету у него между губ. Его алый взгляд проходит сквозь сизую дымку между ними и впивается в Юджи. — А теперь затянись.       У Юджи сводит живот; от одного только хрипловатого тембра в голосе Сукуны кажется, что у него даже яйца сжались. Но команде он послушно подчиняется — и справляется почти безупречно. — Вот так. Хороший мальчик.       Один его голос — это тихое, почти шёпотом брошенное одобрение — отзывается у Юджи прямиком в паху, и он дёргается, едва не выронив сигарету изо рта.       Отрывистый смех Сукуны прорезает напряжение и тут же его рассеивает. Пока Юджи, давясь, кашляет дымом и пеплом, Сукуна ерошит ему волосы и тушит свою недокуренную сигарету. — Ну всё, мелкий, — говорит он, выдёргивая сигарету у Юджи изо рта и тут же зажимая её между своими губами. — А теперь марш в постель. Не хватало ещё, чтобы твой старик застукал нас здесь и устроил разнос.       Юджи краснеет ещё сильнее от одной мысли, что Сукуна сейчас тянет сигарету, на которой осталась его слюна. И это, судя по всему, ничуть его не задевает. Как и всё остальное, что произошло между ними за этот вечер, — по крайней мере, так кажется самому Юджи. — Ну да. Если только рак лёгких не доберётся до тебя раньше.       Юджи надувается лишь наполовину притворно. — Ещё будешь так трепать языком — я сам до тебя доберусь, мелкий паршивец.       От одной мысли об этом его не должно так бросать в жар.       Но Сукуну лучше всё-таки слушаться.       Уже уходя, Юджи оборачивается и шутливо отдаёт ему честь.       Он всё же благодарен за возможность сбежать. По крайней мере, уйти можно, не потеряв лицо окончательно.       В конце концов, Сукуна никогда не бывает с ним жесток. Не по-настоящему.

***

      Его слегка потряхивает, когда он юркает обратно в тесную, безопасную тишину ванной: нервная система ещё звенит после собственной бравады, первого вкуса никотина и не желающего опадать члена.       Мысль о том, что Чосо мог бы увидеть его таким, — слишком уж хлипкое оправдание для той поспешности, с какой Юджи срывает с себя одежду и становится под душ.       Горячая вода, тяжёлой завесой падая на плечи, приносит облегчение и немного унимает бешеный галоп мыслей, но почти ничего не делает с томящей тяжестью где-то в животе.       Юджи нерешительно проводит ладонью по груди, и мышцы под кожей едва заметно вздрагивают, когда пальцы задевают сосок. — Блядь.       Нет, так нельзя. Он крепко сжимает мягкую грудь, мнёт покрасневшую кожу, отчаянно пытаясь вытеснить Сукуну из головы. Но в памяти начинают проступать привычные фантазии, на которые он обычно дрочит, и он растирает пальцами затвердевший сосок, тихо хватая ртом воздух, всё глубже увязая в собственных ощущениях. «Вот так. Хороший мальчик».       Юджи тихо всхлипывает; этот сладкий звук тонет в ровном шуме воды. Не могли же его вкусовые предпочтения всего за какой-то вечер так поменяться, обретая форму Сукуны.       Но так ли уж они поменялись? Он вспоминает свой любимое порно: мужчина постарше, строгий, ухоженный, с зачёсанными назад волосами, из тех, в ком есть что-то от наставника, вознаграждает более молодого на вид парня за хорошее поведение оргазмом, от которого темнеет в глазах.       Юджи чувствует, как детали того ролика расплываются у него в памяти, словно утекают в слив, пока чужие лица не начинают неуловимо принимать черты Сукуны и его самого. У него дёргаются яйца, и тупое, тянущее давление внизу живота становится только сильнее.       Рука сама скользит по животу, но у Юджи уже не хватает воли одёрнуть себя за эту извращённость. Ему это нужно. Нахрен всё.       Одеколон Сукуны не выходит у него из головы; один только призрак этого запаха заставляет его глубже втянуть воздух. Член дёрнулся у живота в предвкушении, истекая смазкой, измученный долгим отсутствием разрядки. Он обхватывает себя у основания и осторожно проводит по члену рукой. И из горла вырывается тихий, жадный вздох, и кажется, будто кровь в жилах густеет, становится сладкой и вязкой.       Юджи ударяется затылком о стену и закрывает глаза, начав с усердием себе надрачивать. Он знает, что долго не продержится — не с голосом Сукуны, всё ещё звучащим у него в ушах, не с призрачным ощущением его пальцев в волосах на затылке, не с мыслью о том, что Сукуна сейчас там, снаружи, со слюной Юджи на собственных губах.       Он вспоминает, как близко был к нему, как смело нависал над его коленями, пока ноги Сукуны были непристойно раздвинуты. Отчаяние сжимает его всё сильнее, и воображение подсовывает вместо собственной ладони другую — более крупную, с широкой чёрной полосой татуировки на запястье, и большой палец, жёстко скользящий по самой головке.       Юджи кончает с хриплым стоном, пока на самом краю сознания всё ещё звучит смех Сукуны.