Глава 1. Адская фамилия
4 апреля 2026 г., 21:55
1978, Кастилья-ла-Нуэва, Куэнка
Солнце все еще выжигало раскинутый в скалах город, несмотря на то, что день клонился к закату; ярко-оранжевые лучи мутно отражались в запыленных окнах бедных, утопающих в зелени домов.
Васко Кальдерон возвращался с равнины через площадь: это была единственная дорога от пастбища до крошечной хижины на отшибе, куда он направлялся с тем, чтобы гордо бросить на стол свою жалкую выручку, которой едва хватило бы на порядочный ломоть хлеба. Жители лениво стекались к старому фонтану, поросшему мхом, радуясь возможности обсудить бытовые тяготы и чужие интриги. Полуголые чумазые дети копошились тут же, в грязи, и занимали себя игрой, которая заключалась в том, чтобы вытащить из и так разрушенной мостовой побольше булыжников.
— Смотрите, идет, – пронеслось в толпе, когда рослая фигура Васко приблизилась на достаточное расстояние. – Ну и семейство! Мать свели в могилу, отец, баран этакий, хоть бы раз оторвался от бутылки и вспомнил, что у него есть дочери, а этот..! Так и норовит что-нибудь украсть, глаз да глаз за этим оборванцем, друзья! Э-хе, недаром у них адская фамилия ¹ – все будут вариться в котлах, все до единого.
Уловив краем уха обрывки фраз о своих сестрах и матери, он едва сдержался, чтобы не пустить в ход кулаки. Всякий раз, убеждая себя в необходимости терпеть, молча, затаив в душе презрение и ненависть, сносить насмешки и издевательства, юноша не мог заставить себя почувствовать что-либо кроме гнева. Несправедливость, которой были окружены все они – Васко, Алекс, малышка Эрнеста и даже горький пьяница Клементе, с кем он хотел бы больше не иметь ничего общего, – процветала.
Он отчетливо помнил день, когда потерял мать. Помнил ее тело, завернутое в белую простыню, которое рыбаки выловили сетью. Альба была единственным проблеском нежности, заботы и тепла в доме. От природы невысокая, стройная, с по-южному красивыми вьющимися волосами и темно-карими, почти черными глазами она напоминала дикую лань, случайно забежавшую в домашний загон. Полностью взяв на себя работу по дому и воспитание детей, она ни разу не показала, насколько ей было тяжело. Васко понял это только теперь, когда начал вспоминать то, как устало она стирала пот со лба, изящно проведя по нему тыльной стороной ладони, как у бровей залегали морщинки оттого, что Альба часто хмурилась от тяжести физической или сердечной, так или иначе искусно скрытой. То, как дрожал ее голос, когда она, зашивая дыры в одежде, штопая, ставя бесчисленные заплатки, пела ночью на кухне, когда думала, что все спят, и то, как трепетно она обнимала их перед тем, как спрятать в сарае от отца. Образец идеальной женственности и невероятной силы – именно так думал Васко о матери. Винить ее за содеянное было нельзя. Альба не бросала своих детей – она бежала от своего палача, с которого все началось.
Клементе Кальдерон был человеком характерным. После нескольких лет брака его очарование женой притупилось, к тому же, он терпеть не мог сына – считал, что он слишком похож на соседа и изо дня в день попрекал в этом ни в чем не повинную Альбу. Крепкого телосложения и буйного нрава, он внушал невольный страх всем, кому доводилось с ним разговаривать. Конечно, он был хорош собой, иначе неприступная, капризная в юности Альба, превратившаяся затем в покорную и молчаливую хранительницу домашнего очага, ни разу не посмотрела бы в его сторону – во всей провинции сложно было бы отыскать человека, который уступил бы Клементе в грубой, точеной красоте. К сожалению, он это знал, поэтому соседские девушки старались не попадаться ему на пути, что не мешало этому своенравному, дерзкому человеку изменять несчастной жене почти каждый месяц. Дочери также не вызывали у него малейшего намека на отцовскую привязанность и зачастую раздражали одним своим присутствием. Так что, достигнув определенного возраста, когда шанс на исправление обыденной и тяжелой жизни показался Клементе совсем далеким, он начал поднимать руку на беззащитных женщин своей семьи, и Васко, попытавшись однажды вступиться за них и получив несколько переломов, вынужден был наблюдать за этим, не в силах помочь. Он знал, что его участие еще сильнее выводит отца из себя и жестоко страдал, чувствуя себя отчаянно бесполезным.
Такого унижения Альба перенести не смогла. Жизнь в страхе была не для нее; бросаясь в реку с сильнейшим подводным течением, она и то чувствовала себя достойнее, чем забившись в угол, закрыв собой детей. Возможно, она думала, что ее смерть напомнит Клементе о том, что нужно ценить, что имеешь, заставит хоть немного полюбить девочек, – в том, что он никогда не полюбит Васко, сомнений не было – и для ее мужа это был действительно неожиданный удар. Судя по тому, как он пристрастился каждый вечер запивать горе дешевым ромом, становилось ясно, что где-то в глубине его черствого сердца жила нежность к жене и отныне – тяжкая боль утраты. Пятнадцатилетняя Алекс была вынуждена взять на себя домашние обязанности и уход за младшей сестрой. Они с Васко стали новыми родителями для нее, а Клементе превратился в большого злого паразита, рот которого открывался лишь для того, чтобы извергнуть проклятие или обнять губами стеклянное горлышко.
Дом стоял в некотором отдалении от остальных, что было странно, учитывая то, что Куэнка представляла собой муравейник из налепленных друг на друга нищих лачуг. От площади до утеса петляла узкая тропинка, которая вела к покосившейся от времени деревянной ограде. Вокруг сплошь росли дикие олеандры и еще совсем молодые, посаженные Альбой земляничные деревья.
Подходя ближе, Васко услышал звон разбитой посуды и насторожился. Дверь была приоткрыта, и он поднялся на низкое провалившееся крыльцо, приготовившись увидеть Клементе во всем великолепии уже привычного пьяного угара.
— Единственное, что оставалось от матери. Хороша, нечего сказать! Другого я и не ожидал от тебя, – он, развалившись в кресле, со злостью взирал на Эрнесту, стоявшую у окна и нервно теребившую край грязного льняного платья. – Черт бы тебя побрал, маленькая дрянь.
— Ты сам задел чашку, когда открывал окно. Эрнеста тут не при чем, – бросила Алекс, протирая на кухне мокрые тарелки. Издалека было видно, как дрожали ее руки.
— Я задел?! Я может и задел, но только потому, что на нее отвлекся, нечего бегать тут!
Васко осторожно заглянул в гостиную.
— Я принес деньги, отец, – сказал он, пытаясь переключить его внимание с бедной младшей сестры, у которой на глаза уже навернулись блестящие кристаллики слез.
Клементе, не удостоив его взглядом, хлопнул ладонью по столу перед собой. Сын положил перед ним маленький холщовый мешок.
— Это все? Хочешь сказать, этого хватит, чтобы прокормить этих надоедливых стерв? Такой же безнадежный, как они. Наверняка весь день шлялся с пастушками, да, Васко?
— Я с самого утра был на выпасе. Мне платят ровно столько, сколько я заслуживаю за эту работу, просить больше я не имею права.
Клементе пренебрежительно усмехнулся.
— Так бы и плюнул тебе в рожу, никчемный ублюдок. Из-за тебя твои очаровательные сестрички сдохнут от голода. Слышите, вы?
— Сам бы пошел и заработал хоть что-нибудь. А то взвалил все на сына и еще недоволен. Ему даже семнадцати нет! – донеслось с кухни. Когда-то Алекс поклялась себе не показывать своей слабости. Ничем не выдавать страха.
— Я свое отработал, судомойка паршивая! Заткнись и три свои тарелки, иначе я и для тебя найду отличный способ добыть деньги. Пошли вон все. Я должен преподать урок дочери. Васко, сходи-ка к колодцу. И не смотри на меня так, не уйдешь – им хуже будет.
Алекс положила салфетку и сгребла посуду в угол. Еле дыша, но с решительным, почти вызывающим выражением лица она вошла в гостиную и остановилась около Эрнесты.
— Ты не тронешь ее. Она ничего не сделала, – она взяла девочку на руки.
— Что это ты ее тискаешь? Возомнила себя ее матерью? Живо поставь ее. Будет знать, как шнырять у подоконника с дорогими вещами.
— Я не отдам ее, – она блеснула угольно-черными, в точности как у него, глазами. Обе сестры были удивительно похожи на Клементе, настолько, что на площади любили шутить: якобы, Альба не принимала участия в их зачатии.
Мужчина подорвался с кресла, насколько мог, резко, и, качаясь, приблизился к ним. Постояв немного, – он был похож на огромного черного медведя, и Эрнеста сильнее вцепилась в плечи Алекс – он схватил старшую сестру за руку и сжал так, что она как-то глухо, жутко вскрикнула; затем вырвал у нее ребенка – Эрнеста надрывалась оглушительным плачем – и отбросил в сторону стола. Девочка, ударившись головой об стол, моментально затихла и обмякла на полу. Алекс ошарашенно уставилась на нее, закрыв рот рукой с красно-фиолетовым синяком. По ее лицу катились слезы, которые она уже не могла сдержать, и обжигали ей щеки.
— Довольна? Черт подери, в гробу я видал вас всех. Что ты лежишь, дрянь, вставай! – он оглянулся на Эрнесту, потом вдруг подошел к столу и глотнул из бутылки. – Ну? Поднимайся. – Клементе бесцеремонно пнул ее носком грубого ботинка. – Поднимайся же!
Алекс, очнувшись от оцепенения и увидев, что он бьет все сильнее, подбежала к столу и слабо оттолкнула его, затем села на пол, заслонив девочку. Клементе неуклюже схватился за полку, отчего она испуганно треснула и наполовину оторвалась от стены.
— У-у-у, ах ты… в пекле… самодержец… сил иных… – невнятно прогудел он и навалился на стол, отпихивая старшую дочь. Алекс, стиснув зубы, молилась, чтобы Васко скорее вернулся в дом, хотя понимала, что он не сможет их защитить.
Багровый от рома и гнева, в рваных обносках, в которые были одеты все в доме, с темными мокрыми пятнами подмышками и одним большим – на спине – он не был более похож на человека. Волосы слипшимися от пота жгутами обрамляли лоб, на котором устрашающе пульсировали две вены. Красные глаза бешено бегали по комнате.
— Эрнеста, я сказал: встань!
Он снова пнул ее, на этот раз куда-то в живот. Она на секунду открыла глаза, очевидно, пришла в себя, и закашлялась.
— Отец! Убьешь! – закричала Алекс, схватив его за ногу. – Боже, у нее кровь!
Клементе, абсолютно утратив способность здраво мыслить, взглянул свысока на съежившуюся внизу девушку и слегка смягчился.
— Ладно-ладно… Да подними же ее… Чего это она так долго лежать вздумала?
Алекс бросилась к сестре и прижала ее голову к груди. Эрнеста тихо плакала и жмурилась от боли. Их отец упал в кресло и демонстративно мученически опустил веки.
***
— Все прошло, солнышко. Все хорошо, – говорила девушка, гладя Эрнесту по волосам. – Я с тобой. — Болит, – тихо сказала малышка. Алекс изо всех сил старалась не расплакаться. Вид сестры пугал ее. На лице девочки розовел нездоровый румянец, на лбу выступили капли пота, у губ запеклась кровь. Было похоже, что у нее лихорадка. Черная тень забралась в комнату через окно. В темноте Васко можно было принять за большую птицу – наверное, именно поэтому много лет назад ему было дано такое имя ². Он с жалостью посмотрел на Эрнесту, которая казалась неестественно маленькой посреди кровати, где она спала вместе с Алекс. — Что произошло, пока меня не было? — Он ударил ее. — Как?! За что? Когда-нибудь я убью его, Алекс. Клянусь, – прошептал Васко и сел на корточки рядом с ребенком. – Тебе очень плохо, Эрнеста? Она слабо мотнула головой. Такая стойкая, такая упрямая – с малых лет. — Завтра утром я вызову врача. Я сделал бы это сейчас, но ночью в такую глушь никто не поедет. Скорей бы его довела бутылка. Тогда мы были бы свободны. Алекс молча кивнула. Свеча в маленькой медной миске на табурете бросала на стены приглушенные отблески, и они, переливаясь, играли на потолке; Эрнеста смотрела на них влажными черными глазами, и у Васко с Алекс разрывалось сердце, когда они замечали на ее лице недетскую, тягостную грусть. — Почему папа бьет нас? – внезапно спросила она. — Потому что папа злой и несчастный человек. А мы слишком слабы против него, – ответила Алекс, опускаясь на кровать рядом. — Мне жаль, что вы вынуждены это терпеть, – пробормотал Васко. – Скоро все закончится. Он потушил свечу и улегся на матрас в противоположном углу комнаты. Эрнеста уже спала и хмурилась во сне, брат вскоре тоже засопел, а Алекс никак не могла заснуть. Раз за разом в голове проносились жуткие сцены, устроенные отцом. Снизу доносился его храп, словно рычало какое-то гигантское невиданное существо. «Отдыхай», – она поцеловала ее в плечо. Девушка аккуратно перевернулась на другой бок, чтобы видеть в окно тихую лунную ночь. По иссиня-черному небу плыли пепельные облака. Кое-где, в отдалении, мерцали чужие огни. Чей-то одинокий силуэт с шел с равнины, освещая себе дорогу фонарем. В высокой траве трещали цикады. Мирной казалась ночная жизнь маленького городка. Через два с половиной часа Васко проснулся. Вылез в окно, прикрыл его, чтобы с улицы не бросалось в глаза, и направился окольными путями к ветхой мельнице. Сливаясь с самой тьмой, скрываясь за кустами и деревьями, он пробирался все дальше. Хозяин прятал ключ неподалеку: в конюшне, в четвертом от входа стоге сена. Наскоро добравшись до него, ухитрившись не нарушить чуткий сон лошадей в стойлах, Васко прокрался обратно. Внутри мельницы рядами были сложены буханки хлеба. Подобная ночная высадка повторялась раз в неделю – как жадно он ждал этого дня! Юноша взял три небольших куска, распихал по глубоким карманам куртки, запер дверь и вернул ключ на место. — Воры! Дорогой… – только и успел взвизгнуть чей-то женский голос в доме около мельницы. Васко успел услышать щелчок дробовика, но уже со всех ног бежал к дому. Алекс беспокойно ворочалась и открыла глаза, услышав скрип у изголовья. — Это я. Смотри, – шепнул брат и показал добычу. Девушка оживилась и мягко потрясла Эрнесту за плечо. Никто из них не мог вспомнить, когда они ели досыта последний раз, но каждую неделю, когда Васко приносил что-то с собой, они устраивались вместе и съедали за раз все: нельзя было, чтобы отец это увидел. — Такой свежий, – с набитым ртом протянула Алекс, и Эрнеста тихо рассмеялась – так забавно это выглядело. Васко посмотрел на нее с облегчением: видно, боль наконец прошла. — Он дорого стоил, Васко? – спросила девочка. — Не дороже денег, – коротко ответил он. Важно было не оставить ни крошки. Они втроем собирали их с пола в ладони вместе с песком и грязью и выкидывали в окно. Затем задремали – теперь уже сытым, здоровым сном.***
Наутро приехал врач. Клементе страдал от головной боли, что случалось с ним едва ли не каждый день. Он с раздражением оглядел низенького курносого старика в круглых очках. — Здесь нет больных. Ступайте подобру-поздорову. — Слушайте, не так уж легко было добраться до вас с восточной границы! – возмутился доктор. – Сделайте милость, впустите меня, а я разберусь, есть тут больные или нет. Все-таки так просто врачей не вызывают, знаете ли! Хозяин был поражен бойкостью и настойчивостью незнакомца и, кажется, сам того не осознавая, пропустил его в дом. Доктор поежился, покосившись на неопрятный, бедный интерьер. — Подумать только, здесь живут дети, – сказал он себе под нос. – Бедняжки. Васко с Алекс провели его по лестнице, не обращая ровным счетом никакого внимания на полные ненависти взгляды отца. «Что, струхнул, старина? Сейчас этот человек узнает, что ты сделал с нашей сестрой», – подумал, злорадствуя, парень. Клементе, скрестив руки на груди, остановился у стены. Врач подошел к кровати и добродушно улыбнулся девочке. — Здравствуй, дитя. Как твое имя? — Эрнеста Кальдерон, – отозвалась она. — Приятно познакомиться, Эрнеста. Я – доктор Монсальве. Я приехал тебя лечить. Скажи, что тебя беспокоит? Девочка молча показала вниз. — Так-так. Давай посмотрим. Не возражаешь ли ты, если я приподниму твое платье? – спросил врач. — Пускай привыкает, – буркнул Клементе у двери, но его замечание никто не услышал. Эрнеста послушно позволила себя осмотреть. Глаза Монсальве, увеличенные за счет очков, округлились и стали еще больше. — Боже правый. Что случилось? – он повернулся к Васко. – У нее гематома на всю нижнюю половину тела! — Отец ударил ее, – сказал тот. Клементе снова весь налился кровью и скрипнул зубами. — Не бил я ее, черт вас дери! Больно мне надо руки пачкать! Упала, небось, где-то, – отмахнулся он. — Бил, – вставила Алекс. – Ногой в живот. Повисла звенящая тишина. — Голубчик, ну как же так? До такого-то состояния! Девчонок вообще бить нельзя, за волосы легонько подергать – пожурить, но так-то зачем? Чем она могла провиниться, чтобы понести такое суровое наказание, а, папаша? — Не бил я, – поникнув, упирался мужчина. Доктор понял, что разговаривать с ним бесполезно. — Хорошо, кровоизлияние не пошло, а так я бы зря приехал – надо было бы уже копателей вызывать. Ну-ну, бедняжка, прости, что я такое сказал. Несладко тебе тут живется, я вижу. Эрнеста не поднимала глаз. — Я должен ее осмотреть еще раз. Но уже без посторонних. Выйдите все, пожалуйста, как закончу – позову, – произнес Монсальве. — Ну смотри, старый козел, если ты не… – начал было Клементе, но Васко не без усилий вытолкал его за дверь. Через несколько минут доктор вышел, и сразу стало ясно, что случилась беда. — Эх, папаша… Всю жизнь тебе теперь с этим… Твоя дочь никогда не сможет иметь детей. Из-за тебя. Алекс горестно всхлипнула, а Васко до боли сжал кулаки. «Я убью его», – сказал он про себя. Клементе, бросив наконец свои ужимки и колкие фразы, озадаченно уставился на него и небрежно почесал затылок. Ни разу еще он не бывал настолько сбит с толку. — А… Это… Вы уверены? – глухо сказал он. — Как пить дать. Всю жизнь служу медицине, знаю уж, что говорю. Пропащий ты, – покачал головой врач. – Вот мазь, она поможет убрать отек. Но то, что внутри, уже не исправить. Алекс взяла у него стеклянный флакончик. В горле стоял ком, из-за него было сложно дышать. Ее грудь тяжело вздымалась, руки дрожали. Она не могла смотреть на отца – это был теперь кто-то чужой. Кто-то, нанесший непоправимый вред самому дорогому, что у нее было. — Ты уж следи, как бы не повторилось, парень. Второго такого удара она может не пережить. Следи, понял? Васко медленно кивнул, и что-то в его взгляде подсказало Монсальве, что он скорее умрет, чем позволит Клементе приблизиться к сестре. — Пора мне. Грех, батюшка, грех! – сказал он на прощание. Клементе затворил за врачом дверь и сел на пол, спрятав лицо в ладонях. — Перестань притворяться, тебе ведь нет дела до нее, – презрительно произнес Васко. – Я ненавижу тебя, отец. Да и не отец ты мне, – он сплюнул рядом с ним. Тот схватил с тумбы пустой глиняный горшок и швырнул в сына, но промахнулся. — Чудовище, – злобно прошипела Алекс, обнимая Эрнесту. Клементе не отвечал. Он так и сидел весь день, до самого вечера, не меняя позы, не двигаясь вообще, будто каменная статуя.***
Через пару дней всей округе было известно о случившемся. Крыльцо окончательно провалилось под весом бесчисленных гостей – казалось, перед домом Кальдеронов побывал каждый житель Куэнки. — Откройте немедленно! — Все уже знают! Нечего прятаться! — Будь ты проклят, кретин… Бедная девочка! – звучало под окнами. Однако никому из них не представилось шанса войти. Клементе отказывался пускать даже священника; узнав об этом, люди еще больше прониклись к нему неприязнью. Васко теперь провожали не насмешливым, а напряженным, беспокойным взглядом: должно быть, его стали считать полноценным мужчиной, защитником, последним лучом надежды этих измученных девочек. Пожилая семейная пара, чьих овец он каждый день пас на равнине, стали платить ему едва ли не в два раза больше, то ли из жалости, то ли из уважения. — Держи, держи, дорогой, не отказывайся. Купи масла и сахара домой, – приговаривали они, и Васко брезгливо морщился, но все же протягивал руку. Воровать хлеб приходилось все реже. По вторникам и воскресеньям он работал подмастерьем у плотника, и получал за это весьма приличное жалованье. — Ну как там твоя младшая? Не болеет? – часто спрашивал плотник, высокий, мускулистый, с бородой – имея грубоватую внешность, этот малый имел также доброе сердце. – Не обижает ее этот урод? Вот так бы и полоснул по нему этой самой пилой, чтоб знал, как поднимать лапу на детей! Васко не знал, что ответить, и всякий раз глуповато улыбался, продолжая строгать. За неделю он сделал для Эрнесты маленького деревянного бычка, и та играла с ним целыми днями, и брала его повсюду с собой. Это была первая игрушка за всю ее жизнь. Клементе пил все больше и все время молчал, словно напрочь разучился говорить. Алекс он словно бы вовсе не видел, а на малышку Эрнесту иногда поглядывал, но только когда она не замечала. И смотрел всегда с плохо скрытым чувством стыда, с жалостью, с болезненным осознанием своей ошибки. Как-то раз он, спотыкаясь о бутылки, с трудом прокладывал себе путь от кухни до кресла; вдруг дернулся и упал, не дойдя до кресла каких-нибудь двух шагов, на колени. Эрнеста прибежала и испуганно замерла на пороге. — Папа, папа! – закричала она. Он схватился за сердце и шумно вдыхал ртом воздух; с губ потекла белая пена, лицо то становилось бледным, то все покрывалось красными пятнами. Алекс тоже вбежала в комнату и схватила сестру за руку, отвела в сторону. — Не смотри, не надо, – сказала она, выводя ее из дома. Клементе все еще корчился на полу у кресла, хрипя и кашляя, впиваясь пальцами в обивку. Солнце опускалось за горизонт, как тогда, когда Васко возвращался домой, когда Эрнеста была еще здорова, когда Алекс на кухне протирала тарелки белой, в желтых несмываемых пятнах, тканью. Она подошла к нему сзади и зажала рукой нос. Тот покраснел и затрепыхался еще сильнее; Алекс почувствовала, как он заливает ее ладонь слюной и пеной, но продолжала держать, продолжала смотреть прямо ему в глаза. — Из-за тебя умерла мать. Из-за тебя пострадала Эрнеста. Надеюсь, ты вечно будешь гореть в аду. Чудовище. Клементе вскинулся в последний раз и замер; его голова безжизненно рухнула на кресло. Алекс с отвращением стряхнула с руки все, что на ней было – прямо на его застывшее тело. — Почему Эрнеста на улице, одна, мы… – не успел закончить Васко, который зашел в гостиную с сестрой на руках. Он увидел и успел закрыть ей глаза. — Алекс… – он старался говорить спокойно, но голос предательски сорвался. – У нас… Теперь есть деньги… Сходите с Эрнестой в город, купите чего-нибудь к чаю. И чай, да… Я тут немного приберусь и догоню вас. Девушка взяла ее за руку, все так же не давая повернуться к этой страшной картине. Васко сунул ей в карман горсть монет. Было уже темно, и накопившаяся за день жара понемногу начинала испаряться. Дул свежий теплый ветер, и небо обсыпало первыми звездами. На площади начиналось веселье – после пожилых выходила молодежь. Они пели, играли на гармони, пары кружились в неловком вальсе, между ними сновали уличные кошки. — Что случилось с папой? – спросила девочка. — Я объясню тебе, когда ты немного подрастешь. Он отправился на небеса. — Он там будет снова обижать маму? — Нет, солнышко, не будет. Бог охраняет маму, он не позволит нашему отцу пробраться туда, где она сейчас. Эрнеста не понимала, почему все так странно смотрели на ее сестру, которая шла, крепко держа ее, твердым, холодным взглядом встречая всех, кто попадался им на пути.
Примечания:
¹ Испанская фамилия Calderón происходит от одноименного слова, означающего «котел».
² Имя Васко переводится как «ворон».
