Орео и Фламинго: хроники клубного ада

Это был тот самый вечер, когда вселенная решила хорошенько подшутить над Чхве Бомгю. Запах дешевого энергетика, смешанного с перегаром и чужими духами, висел в воздухе «Клуба «Сатурн» липким облаком. Бомгю, чувствуя себя одновременно королём вселенной и её главным позором, пробирался сквозь толпу, машинально отдирая от рукава своей кожаной куртки чью-то жвачку. Его новый имидж — «орео», как он это мысленно называл, — требовал презентации. Две жирные пряди у лица, выбеленные в ядерный белый цвет на фоне его природной черноты, эффектно падали на глаза, создавая образ то ли рок-звезды, то ли очень дерзкого барсука. Бомгю нравилось и то, и другое. Он чувствовал себя опасным. Свежим. Сделав глоток своего «Мохито» (безалкогольного, потому что он всё же не настолько бунтарь, чтобы потом ловить взгляды родителей), Бомгю бросил высокомерный взгляд на танцпол. И тут же поперхнулся льдом. Напротив, прожигая толпу своим фирменным взглядом «я здесь главный краш», стоял Чхве Ёнджун. Они были знакомы. Штука в том, что «знакомы» в их случае означало «два года переглядывались на общих тусовках, один раз не поделили место в очереди в туалет и с тех пор считают друг друга исчадием ада, но почему-то всегда смотрят только друг на друга». Но сейчас Бомгю смотрел не на лицо. Он смотрел на голову Ёнджуна. Волосы Ёнджуна, всегда бывшие эталоном черной смолы, исчезли. На их месте красовалось нечто невообразимое. Нежно-розовый, цвет первых леденцов «зайка», разливался по макушке, перетекая в дерзкие голубые пряди на висках. Это выглядело так, будто Ёнджун оседлал единорога, а потом решил сам стать радугой. Свет софитов отражался от его головы так, что вокруг него, казалось, образовывался собственный нимб, но нимб этот был абсолютно, запредельно гейским. Бомгю застыл с открытым ртом. В этот же момент Ёнджун, поправляя серьгу, перехватил его взгляд. Идеальный рот Ёнджуна искривился в усмешке. Он что-то сказал своему другу, который тут же испарился, и начал пробираться к Бомгю. Каждое его движение было полно пантеры, грации и желания уничтожить собеседника интеллектом. — О, смотри-ка, — голос Ёнджуна раздался над ухом, сладкий, как тот самый розовый цвет на его голове, но с нотками цианида. — Натуральный цвет кончился? Или ты решил стать зеброй? Не хватает только полосок на лице, чтобы пугать детей в сафари-парке. Бомгю, который готовился к комплиментам, а не к войне, поперхнулся во второй раз. Поставив стакан на ближайший столик (на чью-то чужую сумку), он развернулся, нависая (на полтора сантиметра, но это было важно). — Это называется «орео», — процедил он, чеканя каждую букву. — Дизайнерское окрашивание. Но тебе, с твоей головой, прости, аквариумом, не понять. Ты как будто разрешил ребёнку поиграть с фломастерами, пока ты спал. Спишь до сих пор? Ёнджун театрально коснулся своей розово-голубой шевелюры, изображая обиду. — Завидуй молча. Это «пастельный фьюжн». Я теперь визуальный кью-пи. А ты… — он прищурился, разглядывая белые пряди Бомгю. — Скажи честно, ты просто просыпал муку на голову, а потом испугался стряхивать? — Ах, да? — Бомгю нервно дернул головой, отчего белая прядь эффектно взметнулась, а вторая нагло упала прямо в его собственный стакан с мохито. Бомгю сделал вид, что так и задумано. — Зато я не перепутал клуб с цирком. Где твой грим? Где рыжий парик? Или ты сегодня работаешь аниматором на детском празднике? Ёнджун шагнул ближе. Так близко, что Бомгю почувствовал запах его парфюма — дорогого, с нотками бергамота, — и это было ужасно несправедливо для человека с такой нелепой прической. — Слушай, зебра-недоразумение, — Ёнджун ткнул пальцем в грудь Бомгю, прямо в молнию на куртке. — Даже твой парикмахер должен сидеть в тюрьме за преступление против стиля. Ты похож на аниме-злодея, которого уволили за профнепригодность. — А ты! — Бомгю схватил его за палец, не давая себя тыкать. — Ты похож на торт «Птичье молоко», который объелся клубничным сиропом и решил покончить с собой, прыгнув в бассейн с хлоркой! Они стояли, вцепившись друг в друга, нос к носу. Глаза Ёнджуна сверкали яростью и… чем-то еще, похожим на восторг. Бомгю тоже чувствовал, как его щеки горят, а в груди разгорается странный пожар, не имеющий ничего общего с гневом. Вокруг них постепенно образовывался вакуум — люди расступались, чувствуя напряжение. Кто-то даже достал телефон, решив, что это часть перформанса. — Ты вообще видел себя в зеркало? — прошипел Ёнджун, но почему-то не отстранялся. Наоборот, его рука, которую Бомгю все еще держал, расслабилась. — Ты похож на скунса, который пережил экзистенциальный кризис. — А ты — на фламинго, который вляпался в чернила и теперь плачет, — выдохнул Бомгю прямо ему в губы. На секунду воцарилась тишина, нарушаемая только басами. Они оба тяжело дышали. Ёнджун скользнул взглядом по белой пряди Бомгю, потом по его губам, потом снова в глаза. Бомгю, не отрываясь, смотрел, как голубая прядь Ёнджуна падает ему на лоб, делая его одновременно уязвимым и чертовски красивым. — Знаешь что, — голос Ёнджуна вдруг потерял стальные нотки и стал хриплым. — Если уж мы оба такие уроды… — Я не урод, — автоматически огрызнулся Бомгю, но как-то вяло. — …то мы хотя бы будем самыми стильными уродами в этом клубе, — закончил Ёнджун, усмехаясь краем губ. — Твоя куртка всё равно дурацкая. — Твоя серьга дешевая, — беззлобно парировал Бомгю, но куртку поправил, демонстрируя плечи. — На спор, — Ёнджун наклонил голову, и его розовые волосы смешно съехали набок. — Кто из нас получит больше комплиментов за ночь? Твой скунс против моего фламинго. — А что победителю? — Бомгю прищурился, чувствуя, как внутри всё трепещет от азарта. Ёнджун сделал последний шаг, стирая между ними остатки личного пространства. Он наклонился к самому уху Бомгю, и от его горячего дыхания у того мурашки побежали по спине. — Победитель забирает проигравшего навсегда, — шепнул Ёнджун. — Как бонус к своему ужасному вкусу. Бомгю нервно сглотнул. «Навсегда» прозвучало как приговор. Самый желанный приговор в его жизни. — Ты даже не представляешь, насколько сильно пожалеешь об этих словах, — ответил он, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть Ёнджуну в глаза. — Готовься, фламинго. Теперь ты мой трофей. — Трепещу, зебра, — Ёнджун взял его за запястье, и этот жест был уже не враждебным, а собственническим. — Пошли, покажем этим людям, что такое настоящий ужас в индустрии красоты. И они пошли. Вдвоем. Рука об руку, продолжая перекидываться колкостями, которые звучали всё более ласково с каждым новым оскорблением. Светомузыка «Сатурна» окрашивала их волосы в тысячи оттенков, и Бомгю поймал себя на мысли, что радуга на голове Ёнджуна — это самое прекрасное, что он видел в своей жизни. А Ёнджун, в свою очередь, никак не мог перестать пялиться на белые пряди Бомгю, думая, что они похожи на крылья ангела, который только что с ним поругался. Они проиграли спор вчистую. Никто не подошел сделать комплимент ни тому, ни другому, потому что они смотрелись настолько дико и нелепо рядом, что публика просто боялась к ним приблизиться. Но когда в три часа ночи они вывалились из клуба, всё еще споря о том, чей цвет волос «более гейский», а чей «более панковский», Ёнджун резко остановился и поцеловал Бомгю прямо посреди тротуара, под неодобрительный взгляд прохожего с таксой. — Это моя победа, — сказал Ёнджун, отлипая от его губ, когда они оба уже не могли дышать. — Я первый. — А это мне и не нужно было, — выдохнул Бомгю, хватая его за воротник, чтобы вернуть обратно. — Я и так тебя забрал. И такси, которое они вызвали, уехало пустым. Они просидели на бордюре до рассвета, переплетя пальцы и обсуждая, стоит ли им перекраситься в одинаковый цвет или оставить всё как есть — чтобы все вокруг наконец поняли, что два главных придурка этого района теперь вместе. Их волосы того определенно заслуживали.