Hellice

Пролог: Тот, кто ушёл в дождь Дождь лил так, будто небо решило утопить этот грязный город. Ли Минхо промок до нитки за три секунды, выскочив из патрульной машины, и теперь его форменная куртка висела на плечах свинцовым мешком. Ботинки хлюпали. В зубах скрипел песок, нанесённый ветром с разбитой набережной. — Двадцать седьмой, приём. Цель вошла в здание бывшей ткацкой фабрики на улице Кровавых котлов. Повторяю, не подходи один. Цель крайне опасна. Жди группу захвата. Минхо отцепил рацию от ремня, зажал кнопку и сказал максимально спокойно, хотя внутри у него всё выло: — Вас понял. Жду. И выключил рацию. Нахуй. Нахуй эту группу, нахуй инструкции, нахуй осторожность. Пять лет он ждал этого момента. Пять лет, два месяца и четыре дня — если быть точным, потому что именно столько времени прошло с того вечера, когда Хан Джисон вытер о его лицо их общую жизнь и ушёл в ночь, оставив Минхо истекать кровью на кухонном линолеуме. Не фигурально. Буквально. С разбитым носом, рассеченной бровью и с таким чувством внутри, будто из груди вырвали рёбра по одному и скормили собаке. Минхо тогда поклялся, что найдёт его. Что убьёт своими руками. Что будет смотреть в эти наглые, вечно смеющиеся глаза и нажимать на спуск огнестрельного оружия. И вот он здесь. Фабрика встречала его запахом смерти, ржавчины и птичьего дерьма. Гигантский цех, когда-то наполненный грохотом ткацких станков, теперь зиял пустотой, как выбитый зуб. Стеклянные проёмы в крыше пропускали серый, больной свет, и дождь барабанил по жести где-то наверху, создавая ритм, от которого хотелось выть. Минхо вытащил «Глок». Холодный. Тяжёлый. Хороший. Он двинулся вдоль левой стены, прижимаясь спиной к облупившейся штукатурке, стараясь не наступать на битое стекло и осколки керамики. Каждый шаг — предательство. Каждый хруст под подошвой — как выстрел в тишине. — Выходи, мразь! — крикнул он, и голос сорвался на петушиный фальцет от напряжения, от того, что горло пересохло, а сердце стучало где-то в основании черепа. — У тебя три секунды, пока я не превратил твою башку в решето! Тишина. Только дождь. Только его собственное дыхание — рваное, горячее. — Раз, — Минхо шагнул вперёд, обходя ржавый каркас какого-то станка. — Два... И тут он услышал. Смех. Тихий. Почти неслышный. Такой, какой издаёт человек, когда держит руку на спусковом крючке и знает, что ты уже труп, просто ещё не упал. Минхо замер. Позвоночник обдало холодом, хотя в цеху было не меньше двадцати пяти градусов духоты. — Джисон, — выдохнул он. Не спросил. Сказал. Из тени, из-за бетонной колонны в дальнем конце цеха, отделилась фигура. Сначала Минхо увидел только силуэт — высокий, гибкий, с плечами, которые помнил так хорошо, что мог бы нарисовать с закрытыми глазами. Потом — лицо. Хан Джисон не изменился. Это была первая мысль, которая ударила Минхо под дых, как удар ногой в солнечное сплетение. Та же наглая ухмылка, растягивающая губы в кривой усмешке. Те же глаза — чёрные, как мазут, с таким количеством безумия в глубине, что смотреть в них дольше секунды было опасно для психического здоровья. На нём была чёрная кожаная куртка, заляпанная грязью и, кажется, кровью. Не его. Точно не его. Джисон выглядел так, будто только что вышел из спортзала, а не совершил серию особо тяжких преступлений, от которых у следователей седели яйца. — Минни, — протянул Джисон, и в голосе его была такая ласка, такая фальшивая нежность, что захотелось блевануть. — А я уж думал, ты забыл меня. Не звонишь, не пишешь. А тут такой сюрприз. Пришёл по старой памяти? Минхо не опустил пистолет. Он направил ствол точно в центр груди Джисона, чуть выше сердца. Там, где когда-то оставил шрам — случайно, в драке, когда они ещё пытались убить друг друга кухонными ножами, а закончилось всё сексом на полу в луже из разбитой бутылки соевого соуса. — Руки поднял, — сказал Минхо. Голос стал ниже, спокойнее. Профессиональным тоном, который он оттачивал годами. — На колени встал. Лицом к стене. Ты понял, что тебе пизда? Джисон поднял брови. Медленно. Игриво. Как кошка, которая видит мышь и решает, поиграть с ней или сожрать сразу. — Ой, какие мы грозные, — он поднял руки, но не вверх, а в стороны, как фокусник, показывающий, что у него нет козыря в рукаве. — Сразу видно — заучка. Полицейская школа, Минни? Я смотрю, ты всё-таки надел форму. А помнишь, как ты говорил, что лучше сдохнешь, чем станешь мусором? Минхо дёрнул уголком рта. Он помнил. Он помнил всё, сука. Каждое слово, которое они бросали друг в друга. Каждую ночь, когда они дрались до крови, а потом трахались так, будто это был их последний день на земле. Он помнил запах Джисона — дым, дешёвый виски и что-то сладкое, как цветущий жасмин. Этот запах преследовал его в кошмарах. — Я сказал — на колени, — повторил Минхо, делая шаг вперёд. Ботинок хрустнул по стеклу. — Не проверяй моё терпение, Хан. Сегодня у меня нет настроения для твоих театральных выступлений. Джисон опустил руки. Медленно. Очень медленно. И так же медленно начал опускаться на колени, не сводя с Минхо глаз. В этих глазах не было страха. Там было что-то другое — голод. Старый, дикий, звериный голод, который Минхо знал слишком хорошо. — Ну вот, — Джисон встал на колени на бетонный пол, разводя руки в стороны. — Я на коленях. И что дальше, офицер? Арестуешь меня? Наденешь на меня свои красивые браслеты? — Он улыбнулся, и в улыбке этой было столько мерзости, столько пошлости, что у Минхо пересохло во рту. — Или у тебя другие планы на старого друга? Минхо подошёл ближе. Пять шагов. Три. Один. Теперь он стоял прямо перед Джисоном, стволом упираясь ему в лоб. Холодный металл коснулся горячей кожи, и Джисон не дрогнул. Он закрыл глаза и выдохнул — долго, со вкусом, будто это было самое приятное ощущение в его жизни. — Чувствуешь? — спросил Минхо тихо, почти шёпотом. — Это та самая секунда, когда ты понимаешь, что всё кончено. Твои игры кончились, Джисон. Ты убил семнадцать человек. Семнадцать, сука. Детей среди них не было, но это вопрос времени. И я здесь, чтобы... — Чтобы что? — Джисон открыл глаза. В них горели чёрные огни. — Чтобы спасти меня? Чтобы наказать? Чтобы трахнуть прямо здесь, на бетоне, пока сверху капает это дерьмовая вода? — Он наклонил голову, и ствол пистолета скользнул по его лбу к виску. — Давай, Минни. Нажми на спуск. Ты же хочешь. Я вижу. Минхо замер. Палец на спусковом крючке побелел от напряжения. Он хотел. Боже, как он хотел. Но не убить. Нет. Он хотел другого. Он хотел вцепиться в эту наглую рожу, разбить её в кровь, а потом... а потом... — Ты больной ублюдок, — выдохнул Минхо. — А ты только что это понял? — усмехнулся Джисон. — Минни, мы с тобой больные ублюдки с первого дня, как встретились. Помнишь? Ты пытался задушить меня на лестнице, а я в ответ сломал тебе два пальца. И через час ты уже кончал с моим членом в себе. Это не здоровые отношения, дорогой. Это — зависимость. Минхо отдёрнул пистолет. Он не мог так. Не сейчас. Не когда этот голос — хриплый, низкий, с той самой интонацией, от которой у него подкашивались колени — говорил то, что он боялся признать даже самому себе. — Заткнись, — сказал он. — Заткнись, или я... — Или ты что? — Джисон поднялся с колен. Медленно. Плавно. Как змея, распрямляющая кольца. Теперь они стояли лицом к лицу. Минхо был выше, но Джисон смотрел на него снизу вверх с таким выражением, будто он был царём, а Минхо — ничтожеством. — Или ты заплачешь? Или может признаешь, что без меня тебе херово? Что каждую ночь ты просыпаешься в холодном поту, потому что тебе снится, как я тебя трахаю? — Пошёл нахуй, — Минхо ударил. Наотмашь, тыльной стороной ладони, со всей дури, которую мог вложить в удар. Джисон принял его. Голова мотнулась в сторону, из разбитой губы потекла кровь — яркая, алая, живая. Но он не упал. Он повернул голову обратно, облизнул окровавленную губу и улыбнулся. Снова эта улыбка. Широкая, безумная, с привкусом металла. — Спасибо, — сказал он. — Давно не чувствовал такого кайфа. Минхо трясло. Всё тело трясло, от кончиков пальцев до коленей. Он смотрел на Джисона и понимал, что проиграл. Не в этот раз — вообще. Проиграл пять лет назад, когда впервые позволил этому человеку остаться на ночь. Проиграл, когда вместо того, чтобы сдать его полиции, трахнул его на кухонном столе. Проиграл сейчас, когда вместо того, чтобы нажать на курок, просто стоял и смотрел, как кровь течёт по подбородку Хана. — Ты не сможешь меня арестовать, — сказал Джисон спокойно, вытирая губы рукавом куртки. — Потому что если ты меня арестуешь, ты потеряешь последнюю причину вставать по утрам. Кто тогда будет тебе сниться, Минни? Кого ты будешь ненавидеть? Кого ты будешь хотеть? Минхо молчал. В горле стоял ком, который нельзя было ни проглотить, ни выплюнуть. — Я прав, — Джисон шагнул вперёд, сокращая расстояние до опасного. — Я всегда прав, когда дело касается тебя. Ты — моя зависимость, Минхо. А я — твоя. И мы оба это знаем. — Я вылечусь, — прошептал Минхо. — Я без тебя... — Не вылечишься, — перебил Джисон. — Потому что мы с тобой — одна болезнь. Ты — моя температура, я — твой кашель. Раздели нас — и каждый сдохнет по отдельности. А вместе мы — эпидемия. Он поднял руку и медленно, очень медленно, провёл пальцами по щеке Минхо. По скуле. По губе. Минхо дёрнулся, но не отшатнулся. — Отпусти меня, — сказал Джисон тихо, почти нежно. — Скажешь, что упустил. Что была перестрелка. Что я прыгнул в окно. Придумаешь что-нибудь. Ты же умный мальчик. — А если я откажусь? — Тогда ты застрелишь меня, — Джисон пожал плечами, как будто речь шла о погоде. — И будешь жить с этим до конца своих дней. Сможешь? Минхо смотрел в чёрные глаза. В них не было страха. Не было сомнения. В них была уверенность — железная, непоколебимая, как бетон этой фабрики. Джисон знал, что он выберет. Знал с самого начала. — Ты — гнида, — сказал Минхо, опуская пистолет. — Ты — самая гнилая, самая мразотная, самая конченая тварь, которую я когда-либо встречал. — Я знаю, — Джисон улыбнулся. — И тебе это нравится. Он сделал шаг назад. Потом другой. Потом развернулся и пошёл к чёрному ходу, легко перешагивая через обломки, как будто это был не заброшенный цех, а красная дорожка. — Джисон, — окликнул Минхо. Джисон остановился. Не обернулся. — Если я ещё раз тебя увижу... — Увидишь, — сказал Джисон через плечо. — Обязательно. Потому что ты меня ищешь. И я даю тебе себя найти. Это наша игра, Минни. И она никогда не закончится. Он шагнул в темноту чёрного хода, и дождь за шиворотом фабрики поглотил его, как чрево кита. Минхо остался один. С пистолетом в руке. С кровью на губах — не своей, чужой, сладкой, как яд. С сердцем, которое колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди и побежать за ним. Он поднял рацию. Включил. Нажал кнопку. — Двадцать седьмой докладывает. Цель ушла. Чёрный ход. Преступник вооружён, оказал сопротивление. Требуется подкрепление и скорая — у меня рассечение. Он врал. И все знали, что он врёт. Но никто не спросил. Минхо вышел из фабрики под дождь, подставил лицо ледяным каплям и закрыл глаза. «Что ты со мной делаешь, ублюдок», — подумал он. И не нашёл ответа.

***

Часть первая: Ненависть. Пять лет назад. Бар назывался «Сдохни тихо». Минхо никогда не понимал, зачем люди вообще ходят в такое заведение. Стены в плесени, стойка из фанеры, запах перегара и чужой безнадёги. Но именно сюда его привела работа — он тогда ещё не был полицейским, просто мелкой сошкой в одной из городских банд, которую держали на побегушках за отсутствие таланта к более серьёзному криминалу. Задание было идиотским — забрать долг у какого-то придурка, который задолжал деньги не тем людям. Минхо вошёл в бар, огляделся, заметил цель за дальним столиком и направился к нему, чувствуя, как под курткой холодит металл кастета. Он не сделал и трёх шагов. Кто-то резко схватил его за ворот куртки и с силой откинул назад, так что Минхо влетел спиной в колонну и больно ударился затылком. В глазах потемнело, а когда зрение прояснилось, он увидел перед собой парня, который... ...который смотрел на него так, будто хотел съесть живьём. — Ты чё, бля, делаешь? — спросил парень. Голос хриплый, низкий, с той интонацией, от которой хотелось либо убежать, либо ударить. — Это мой должник, понял? Моя территория. Вали отсюда, пока я тебе нос не сломал. Минхо встряхнул головой, оттолкнулся от колонны и оказался с парнем лицом к лицу. Тот был ниже на полголовы, но шире в плечах, и во всём его облике было что-то такое... бешеное. Волосы чёрные, растрёпанные, падают на глаза. Губы пухлые, во рту — зубочистка. Глаза — как угли, тлеющие и готовые вспыхнуть в любую секунду. — Слушай сюда, красавчик, — сказал Минхо, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё кипело. — Мне насрать на твоего должника. Мне насрать на тебя. Я здесь по делу, которое тебя не касается. Отойди, пока я не сделал из твоей рожи кровавое месиво. Парень усмехнулся. Криво. Нагло. Вынул зубочистку изо рта и сплюнул на пол. — Ой, какие мы грозные, — сказал он. — Слушай, петушок. Ты вообще знаешь, на кого наехал? Я Хан Джисон. И здесь, в этом районе, я решаю, кому отдавать долги, а кому — ломать ноги. Так что либо ты сейчас разворачиваешься и идёшь нахуй отсюда, либо я вызываю своих парней, и они выносят тебя вперёд ногами. — Своих парней? — Минхо демонстративно оглянулся. В баре было трое посетителей, и все они делали вид, что происходящее их не касается. — Каких парней, Хан? Ты тут один, как перст. — Один, — согласился Джисон, и улыбка его стала шире. — Но это не значит, что я не могу навалять тебе в одиночку. Он ударил первым. Резко, без замаха — кулак влетел Минхо в солнечное сплетение, выбив воздух из лёгких. Минхо согнулся пополам, но не упал — вместо этого он вцепился в волосы Джисона и рванул их на себя, заставляя запрокинуть голову. — Ах ты мразь, — прошипел Джисон, и в следующую секунду они уже катались по полу, обмениваясь ударами, плевками и отборными ругательствами. Это была не драка. Это было что-то животное. Минхо чувствовал, как под его пальцами хрустят рёбра Джисона, как он вонзает ногти в его шею, как их кровь смешивается на грязном полу бара, и в какой-то момент он перестал понимать, где его тело, а где — чужое. — Хватит! — крикнул кто-то из барменов, но они не слышали. Минхо прижал Джисона к полу, вцепившись пальцами в его горло. Джисон хрипел, но не сдавался — его колено врезалось Минхо в пах, и мир перевернулся. Теперь уже Джисон был сверху, прижимая запястья Минхо к полу над головой. — Сдавайся, — прошипел Джисон, и его лицо было в двух сантиметрах от лица Минхо. — Скажи, что я круче. Скажи, что я победил. — Иди нахуй, — выдохнул Минхо. Джисон замер. Посмотрел на него. В его глазах, в этой чёрной бездне, что-то изменилось. Ненависть не ушла — она трансформировалась во что-то другое. Во что-то более опасное. — Как тебя зовут? — спросил Джисон тихо. — Ли Минхо. — Ли Минхо, — повторил Джисон, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Жалко, что ты мусор. — Я не мусор. — А кто? — Твоя смерть. Джисон рассмеялся. Громко, искренне, запрокинув голову. Потом посмотрел на Минхо и сказал: — А знаешь что, Ли Минхо? Ты мне нравишься. — Ты мне — нет. — Врёшь, — Джисон отпустил его запястья, но не встал. Он сидел на Минхо верхом, чувствуя, как под ним напрягаются мышцы чужого тела. — Если бы не нравился — ты бы уже давно меня ударил. А ты лежишь. Смотришь. — Я отдыхаю, — огрызнулся Минхо. — Чтобы потом встать и добить тебя. — Не встанешь, — уверенно сказал Джисон. — Потому что тебе нравится, когда я на тебе сижу. Минхо дёрнулся, пытаясь сбросить его, но Джисон держал крепко. Слишком крепко для человека, который только что получил по печени. — Отвали, псих. — Не отвалю, — Джисон наклонился ближе, и его губы почти касались уха Минхо. — Слушай, Минни. Я предлагаю тебе сделку. Ты забываешь про должника. Я забываю про то, что ты влез на мою территорию. И мы идём ко мне домой. — Зачем? — голос Минхо прозвучал хрипло. Он ненавидел то, как прозвучал его голос. — Трахнемся, — сказал Джисон просто. Как о погоде. — Ты же хочешь. Я вижу. У тебя в глазах такое же безумие, как у меня. Мы можем убивать друг друга дальше. А можем — трахаться. Я выбираю второй вариант. Хотя бы на сегодня. Минхо должен был отказаться. Должен был ударить, встать, уйти и забыть этого психа навсегда. Но вместо этого он услышал свой голос : — У тебя есть виски? Джисон улыбнулся. Улыбка была кривая, сломанная, с прикушенной губой, из которой всё ещё сочилась кровь. — Дома есть. И ещё кое-что. — Что? — Верёвки, — сказал Джисон, вставая и протягивая Минхо руку. — На всякий случай. Минхо взял ее. Позволил поднять себя. Почувствовал, как горячие пальцы сжимают его ладонь, и понял, что только что подписал себе смертный приговор. Они вышли из бара вместе. Никто не обернулся. Квартира Джисона была такой же бешеной, как он сам. Грязь, пустые бутылки, разбросанные вещи, на стенах — фотографии, исчёрканные красным маркером. Диван, который помнил лучшие времена, и запах — дым, виски, дешёвый одеколон и что-то сладкое. Джисон не стал церемониться. Как только дверь закрылась, он толкнул Минхо на диван и навис сверху, вжимая его в продавленные подушки. — Ты чё творишь? — Минхо попытался оттолкнуть его, но руки не слушались. Или не хотели слушаться. — То, зачем пришли, — Джисон прикусил нижнюю губу, сильно, до крови. — Или ты передумал? — Я... — Минхо хотел сказать «передумал», но Джисон не дал. Он поцеловал его — грязно, пошло, языком, зубами, с таким напором, будто хотел выпить его душу. Минхо ответил. Не потому, что хотел. Потому что не мог не ответить. Потому что всё тело горело, а в голове шумело, и единственным ясным ощущением был этот рот — горячий, влажный, требовательный. Они целовались, кусались, рвали друг на друге одежду, и через десять минут Минхо уже лежал голый на диване, а Джисон вжимал его в подушки и шептал на ухо такие вещи, от которых кровь приливала к лицу. — Ты мой, — шептал Джисон, вжимаясь бёдрами. — Ты теперь мой, понял, мусор? Ты не уйдёшь. Ты не захочешь уйти. Потому что без меня ты — никто. — Заткнись, — выдохнул Минхо, цепляясь ногтями за спину Джисона. — Просто заткнись и делай. Джисон засмеялся. Тем же безумным смехом, что в баре. И сделал. Они кончили почти одновременно. Минхо — с рычанием, впиваясь зубами в плечо Джисона. Джисон — с тихим, почти нежным стоном, который никак не вязался с его образом бешеного пса. А потом они лежали в темноте, мокрые, разбитые, и смотрели в потолок. — Ты ненормальный, — сказал Минхо. — Я знаю, — ответил Джисон. — Ты тоже. — Я не... — Ты пришёл со мной. Ты дал мне себя трахнуть. Ты кончил громче, чем я. Ты такой же ненормальный, как я. Просто пока не привык. Минхо повернул голову и посмотрел на профиль Джисона — острый нос, чёткая челюсть, растрёпанные волосы. «Я уйду утром», — подумал он. «Я уйду и больше никогда с ним не увижусь». Он не ушёл утром. И не ушёл через неделю. И через месяц. Он остался. Потому что Джисон был прав — без него Минхо становился никем. Пустым местом. Тенью, которая ждёт, когда её заметят. Часть вторая: Игра Они жили вместе уже полтора года, и это было похоже на жизнь внутри гранаты без чеки. Каждую секунду — взрыв. Каждый вздох — либо поцелуй, либо удар. Чаще — и то, и другое одновременно. В тот вечер дождь снова хлестал по окнам. Минхо сидел на диване с банкой пива, смотрел в одну точку на стене и думал о том, как же он ненавидит Хан Джисона. Ненавидит так сильно, что готов был разорвать его голыми руками. И любит так сильно, что готов был позволить разорвать себя в ответ. Джисон валялся на полу, подложив под голову сложенную куртку, и листал ленту в телефоне. Нога в порванном носке лежала на колене Минхо, и это прикосновение — лёгкое, случайное — жгло через джинсы, как клеймо. — Минни, — протянул Джисон, не отрываясь от экрана. — А давай сегодня поиграем? — Во что, в русскую рулетку? — буркнул Минхо. — Я и так с тобой живу, мне адреналина хватает. — Не будь таким скучным, — Джисон отбросил телефон, сел, уперев руки в колени, и посмотрел на Минхо тем самым взглядом — из-под лба, с прищуром, когда один глаз чуть щурится, а второй остаётся широко открытым и безумным. — Помнишь, я рассказывал тебе про свои фантазии? — Твои фантазии — это клинический случай, Джисон. Ты хотел трахнуть меня в морге на трупе моей бабушки. — Она была ещё жива, когда я это предлагал, — поправил Джисон с оскорблённым видом. — И потом, это была шутка. Почти. — Ты больной. — Ты тоже, просто у тебя симптоматика другая. — Джисон подполз на коленях к дивану и положил голову на бедро Минхо. Сверху вниз — этот взгляд снизу вверх, влажный, тёмный, с намёком. — Слушай сюда, мусор. Я хочу ролевые игры. Ты — полицейский, я — преступник. Минхо поперхнулся пивом. — Ты офигел? Я в жизни не был полицейским. Я был тем, кого полицейские должны были ловить. — Вот поэтому и сыграем, — Джисон ухмыльнулся, обнажая зубы — белые, ровные, хищные. — Ты сыграешь того, кем никогда не был. А я сыграю того, кем никогда не стану. — Ты уже преступник, Джисон. Ты вор, хулиган и, я подозреваю, ещё и поджигатель. — Не доказано, — Джисон ткнул пальцем ему в грудь. — Не доказано, понял, мусор? Адвокат меня распутает. Так что давай. Играем. Я даю тебе десять минут на подготовку. В шкафу моя старая куртка — там значок, я спиздил его у какого-то копа в прошлом году. Наденешь. Будешь похож на продажного мента из дешёвого порно. — А ты? — А я буду самым опасным преступником в этом городе, — Джисон встал, потянулся, и под футболкой обозначились рёбра и впалый живот. — Тем, кого никто не может поймать. Кроме тебя, конечно. — Ты не умеешь быть серьёзным, — сказал Минхо, но в голосе уже не было отвращения. Было любопытство. Тёплое, опасное любопытство. — А я и не буду серьёзным. Я буду пошлым. Грязным. Тем, кто флиртует с копом, пока тот надевает ему наручники. — Джисон подмигнул. — Идёт? Минхо допил пиво, смял банку, бросил в сторону мусорного ведра. Не попал. Конечно, не попал. — Идёт. Но если ты начнёшь нести хуйню, я тебя пристрелю. Понарошку. — Договорились, — Джисон хлопнул в ладоши, как ребёнок, которому купили мороженое. — Я иду готовить сцену. Ты — переодеваться. Через пятнадцать минут — начало. И, Минни? — Что? — Не разочаруй меня, — сказал Джисон, и в голосе его вдруг прорезалась та нежность — серьёзная, тёмная, пугающая. — Потому что если ты меня разочаруешь, я найду способ сделать твою жизнь очень болезненной. — Ты и так делаешь ее болезненной, — ответил Минхо, поднимаясь с дивана. — Это цветочки, дорогой, — Джисон улыбнулся и скрылся в спальне. — Это были только цветочки. Ровно через пятнадцать минут. Квартира преобразилась. Джисон, оказывается, умел создавать атмосферу, когда хотел. Он сдвинул диван к стене, освободив центр комнаты. На полу лежал ковёр — старый, выцветший, но чистый. В углу горела настольная лампа, направленная прямо на центр, создавая эффект допросной. На стул был накинут ремень — откуда-то из недр шкафа, кожаный, с металлической пряжкой. На стене висела фотография, распечатанная на обычном принтере — какой-то чужой человек с размытым лицом. «Жертва», как понял Минхо. Джисон сидел на стуле. Небрежно развалившись, закинув ногу на ногу. На нём была чёрная футболка с вырезом, открывавшая ключицы, и потёртые джинсы, сидевшие так низко, что виднелась резинка трусов. Волосы он зачесал назад, открыв лоб и глаза — и в этом было что-то порочное, опасное. Губы блестели — помада? Нет, просто облизал перед выходом. Минхо знал эту привычку. На запястьях Джисона — пластиковые стяжки. Не затянутые. Просто висят. — Офицер, — сказал Джисон, когда Минхо вошёл в комнату, и голос его был ниже на полтона, хриплее, с той ноткой, от которой у Минхо свело живот. — Вы пришли меня арестовать? А я такой плохой. Очень плохой. Минхо замер в дверях. Он надел старую куртку Джисона — чёрную, кожаную, с потёртостями на локтях. На груди болтался значок — настоящий, с серийным номером, блестящий. Под курткой — белая рубашка, которую он натянул на голое тело, две верхние пуговицы расстёгнуты. Джинсы чёрные, ботинки армейские. Он чувствовал себя идиотом. И возбуждённым. Очень возбуждённым. — Хан Джисон, — сказал Минхо, стараясь говорить ровно, без дрожи. — Вы обвиняетесь в совершении особо тяжких преступлений. Убийство первой степени, грабёж, поджог, неуплата налогов. Джисон усмехнулся. — Неуплата налогов? Серьёзно, офицер? Это самое страшное, что вы могли мне предъявить? — Это самое досадное, — Минхо сделал шаг вперёд. — За убийство — вышка. А за неуплату налогов — вы будете сидеть и думать о том, как тупо вы вляпались. — Остроумно, — Джисон наклонил голову, и прядь волос упала на лоб. — А знаете, офицер, вы очень красивый. Мне нравятся ваши глаза. Такие злые. Такие голодные. — Заткнись, — сказал Минхо, но голос предательски дрогнул. — Не затыкай так, — поправил Джисон. — Скажи: «Заткнись, сука, а то я надену на тебя наручники и буду делать с тобой что захочу». Так будет правдоподобнее. — Ты... — Минхо шагнул к нему, схватил за подбородок, заставил смотреть вверх. — Ты забыл, кто здесь полицейский, а кто — преступник? — Я ничего не забываю, офицер, — Джисон не отвёл взгляд. Наоборот — вцепился в него, как клещ. — Я просто помогаю вам войти в роль. Потому что сейчас вы выглядите как школьник, который надел папину форму и пришёл пугать одноклассников. Минхо сжал челюсть Джисона сильнее, так, что пальцы побелели. — Хочешь по-настоящему, Хан? Хочешь, чтобы я показал тебе, какой я полицейский? — Покажи, — прошептал Джисон, и в шёпоте этом было столько пошлости, столько грязи, что у Минхо пересохло во рту. — Покажи мне, какой ты жёсткий. Покажи, как ты меня накажешь. Я весь во внимании, офицер Ли. Минхо отпустил его подбородок. Взял стяжки с запястий Джисона и затянул их — туго, с хрустом, так, что пластик впился в кожу. — Сидеть, — сказал он. — Не двигаться. Пока я не скажу. — А если я пошевелюсь? — Джисон дёрнул рукой, проверяя стяжки. Они держали крепко. — Что тогда, офицер? — Тогда я применю силу, — Минхо обошёл стул, встал за спиной Джисона. Наклонился к уху — так, что губы почти касались мочки. — И ты не захочешь, чтобы я применял силу. Потому что я, сука, очень жестокий полицейский. Джисон выдохнул. Дрожь прошла по его телу — от плеч до поясницы. Минхо видел эту дрожь, чувствовал её, потому что его рука лежала на спинке стула, в паре сантиметров от шеи Джисона. — Рассказывай, — сказал Минхо, возвращаясь на место перед стулом. Он сел на корточки, так, чтобы их глаза были на одном уровне. — Рассказывай, что ты натворил, Хан Джисон. Каждую деталь. Я хочу знать, какой же ты больной ублюдок. Джисон улыбнулся. Криво, с вызовом. — Я много чего натворил, офицер. С чего начать? С того, как я обчистил ювелирный на прошлой неделе? Или с того, как я поджёг машину того мудака, который не заплатил мне в срок? — Начни с того, за что тебя должны посадить до конца жизни, — сказал Минхо. — С убийства, значит? — Джисон прищурился. — Хорошо. Было одно дело. Мужчина. Лет сорока. Богатый, с толстым кошельком и тонкой шеей. Он должен был мне деньги. Большие деньги. И он решил, что может не отдавать. — И что ты сделал? — Я пришёл к нему домой. Ночью. Дождь был, как сегодня. — Джисон посмотрел в окно, где по стеклу стекали капли. — Он открыл дверь, увидел меня и побледнел. Прямо на глазах побелел, как мел. — Испугался? — Должен был испугаться ещё раньше, — Джисон пожал плечами. — Я зашёл. Мы поговорили. Он сказал, что денег нет. Что он всё просрал. Что я могу делать с ним что хочу, но денег нет. — И ты сделал? — Я сделал то, что должен был сделать, — Джисон посмотрел Минхо прямо в глаза. Взгляд был тяжёлый, колючий, как проволока. — Я взял его за горло и сжал. Не сильно. Просто чтобы он понял, что это не шутки. А он... он начал смеяться. Сказал, что я слабак, что у меня кишка тонка, что я не посмею. — И? — Я посмел, — Джисон кивнул, и в этом кивке было что-то детское, почти невинное, что делало всю картину ещё более жуткой. — Я сжал сильнее. И ещё. Пока он не перестал дышать. Пока его лицо не стало синим. Пока его глаза не закатились. — И ты не испугался? — Нет, — Джисон покачал головой. — Я почувствовал... облегчение. Понимаете, офицер? Когда ты держишь чью-то жизнь в своих руках и можешь оборвать её в любой момент — это даёт такое чувство... власти. Такой кайф, что никакой наркотик с этим не сравнится. Минхо сглотнул. В горле пересохло, как в пустыне. — Ты псих, — сказал он. — Я псих, — согласился Джисон. — Но вы, офицер, сидите перед психом на корточках, смотрите ему в глаза и не бьёте тревогу. Вы не вызываете подкрепление. Вы не надеваете на меня настоящие наручники. Вы просто... сидите. И смотрите. — Я жду, когда ты закончишь, — Минхо старался, чтобы голос звучал твёрдо, но внутри всё дрожало. Дрожало от напряжения, от желания, от того, что этот больной ублюдок говорил правду. — Убийство — это не всё. Что дальше? — Дальше? — Джисон усмехнулся. — Дальше я закопал его в лесу. Взял лопату, поехал за город, выбрал место под старым дубом. Копал четыре часа. Руки в мозолях, спина болела, но я копал. Потом сбросил тело, засыпал землёй, сверху накидал листьев. — И никто не нашёл? — Никто, — Джисон гордо вскинул подбородок. — Потому что я умный, офицер. Я не оставляю следов. Я — призрак. — Призрак, который сейчас сидит на стуле со стяжками на руках, — заметил Минхо. — Потому что я сам позволил себя поймать, — парировал Джисон. — Если бы я не захотел, вы бы меня никогда не нашли. Я бы растворился в воздухе. Но я захотел. Потому что вы, офицер, мне нравитесь. Очень. Ваше лицо, ваши руки, ваш голос... — он облизнул губы, медленно, смакуя, — ваш голос заставляет меня хотеть сделать ещё больше глупостей. — Ты невыносим, — Минхо встал с корточек, выпрямился во весь рост. Посмотрел на Джисона сверху вниз — на его растрёпанные волосы, на блестящие губы, на открытую шею, где билась жилка. — Ты знаешь, что я должен тебя арестовать? — Знаю. — Ты знаешь, что я должен посадить тебя в камеру и выбросить ключ? — Знаю. — Тогда почему ты улыбаешься? — спросил Минхо, и его голос сорвался на шёпот. — Потому что ты не сделаешь ни того, ни другого, — Джисон улыбнулся той самой улыбкой — широкой, безумной, с ямочками на щеках, которые делали его похожим на серийного убийцу из рекламы детского питания. — Ты не сделаешь, потому что хочешь меня. Ты хочешь меня с первой секунды, как вошёл в эту комнату. У тебя зрачки расширены, офицер. Я вижу. Ты дышишь ртом, как рыба, выброшенная на берег. Минхо шагнул вперёд. Взял Джисона за волосы — жёстко, так, что тот вскрикнул от неожиданности. Запрокинул его голову, открывая горло — беззащитное, белое, с тонкой кожей, под которой пульсировала жизнь. — Ты хочешь знать, что я сделаю с таким ублюдком, как ты? — спросил Минхо, почти касаясь губами шеи Джисона. — Расскажи, — выдохнул Джисон, и в этом выдохе была вся его суть — страх и желание, смешанные в равных пропорциях. — Я возьму тебя, — сказал Минхо, и каждое слово было отдельным ударом. — Я возьму тебя грубо. Жёстко. Так, чтобы ты неделю не мог сидеть. Я выбью из тебя всю твою дурь, Хан Джисон. Я сделаю из тебя послушного, тихого, сломанного мальчика. — Обещаешь? — прошептал Джисон, и в глазах его горели чёрные огни. Минхо не ответил. Он поцеловал его — в шею, в ту самую пульсирующую жилку, прикусил кожу, почувствовал на языке вкус пота и соли. Джисон выгнулся в стяжках, застонал — громко, не стесняясь, и этот стон ударил Минхо ниже пояса. — Ты... — начал Джисон, но Минхо зажал ему рот ладонью. — Молчать, — приказал он. — Полицейский говорит. Преступник слушает. Джисон послушно замолчал. Только дышал — часто, поверх ладони Минхо, горячим влажным дыханием. — Ты совершил преступления, — сказал Минхо, глядя ему в глаза. — Ты убивал. Ты грабил. Ты разрушал жизни. И за это тебе полагается наказание. — Какое? — прошептал Джисон в ладонь. — Моё, — сказал Минхо. — Только моё. Он убрал руку и наклонился, чтобы поцеловать Джисона в губы — долго, глубоко, с языком и зубами, с таким напором, будто хотел выпить его душу. Джисон ответил — жадно, отчаянно, забыв про игру, забыв про роли, забыв про всё, кроме этого рта, этих рук, этого тела. Когда они оторвались друг от друга, оба тяжело дышали. У Джисона губы распухли и покраснели. В глазах стояла влага — не слёзы, нет, просто блеск. — Сними стяжки, — попросил он. — Хочу тебя обнять. — Нет, — сказал Минхо. — Ты будешь в стяжках. Это часть наказания. — А если я скажу, что мне нравится? — Джисон улыбнулся, и в улыбке была та самая смесь боли и удовольствия, которая делала их отношения такими адскими. — Тогда я сделаю больнее, — пообещал Минхо. — Лучшее, что ты мне сегодня говорил, — сказал Джисон, и они снова поцеловались — грязно, пошло, с матом и укусами, с тем самым чувством, от которого сердце стучит где-то в горле, а в голове остаётся только одна мысль: «Я сдохну, но не отпущу». (Прошло два часа. Спальня. Смятые простыни. Влажный воздух.) Они лежали в темноте. Джисон — на животе, со стяжками, которые так и не сняли, потому что Минхо забыл про них, увлёкшись процессом. Минхо — на спине, глядя в потолок, с расцарапанной спиной и чувством, что его выжали как лимон. — Минни, — позвал Джисон тихо. — М? — Ты был великолепен. Серьёзно. Я в жизни так не возбуждался, даже когда мы в первый раз дрались в баре. — Ты от всего возбуждаешься, — буркнул Минхо, но в голосе была усмешка. — От драки, от еды, от того, что я дышу. — Твоё дыхание — это мой отдельный фетиш, — согласился Джисон. — Особенно когда ты хрипишь. Как зверь. — Сам ты зверь. — Ага, — Джисон повернул голову, щекой прижался к подушке, и в темноте блеснули его глаза. — Твой зверь. С твоим клеймом на шее. И со стяжками на руках. Ты доволен? — Невероятно, — Минхо повернулся на бок, чтобы видеть лицо Джисона. Провёл пальцем по его спине — по позвоночнику, от шеи до поясницы. — Ты знаешь, что самое страшное? — Что? — Что я не шутил, — сказал Минхо. — Когда говорил про наказание. Когда говорил про то, что ты мой. Я не играл, Джисон. Я правда хочу запереть тебя в подвале, чтобы никто не видел. Чтобы ты принадлежал только мне. Джисон замолчал. Надолго. Так надолго, что Минхо уже подумал — не перегнул ли он. Не испугал ли. А потом Джисон сказал: — А я не шутил, когда говорил про убийство. Про того мужика. — Голос его был ровным, спокойным, будто речь шла о том, что он купил молоко в магазине. — Я правда убил человека. Не в игре. Не понарошку. По-настоящему. Минхо замер. Рука застыла на спине Джисона. — Ты... — он сглотнул. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее, — Джисон посмотрел на него. В темноте его глаза казались двумя чёрными дырами. — Тот мужик был моим должником. Он не отдал деньги. Я пришёл к нему. Он начал смеяться. Я взял нож. Всё случилось очень быстро. Я даже не понял, как это произошло. — Ты... — Минхо сел на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. — Ты рассказывал это на полном серьёзе? Во время игры? — Думал, ты не поверишь, — Джисон пожал плечами, и это движение было таким обыденным, таким будничным, что Минхо стало дурно. — Думал, решишь, что я продолжаю игру. А я просто... захотел сказать правду. — Ты псих, — прошептал Минхо. — Ты не просто псих. Ты — конченый псих. — А ты только это понял? — Джисон усмехнулся, но в усмешке не было веселья. Была горечь. — Я говорил тебе это с первого дня. Я говорил, что я ненормальный. Что я опасный. Что я могу убить. Ты не слушал. Ты был занят тем, чтобы трахать меня и делать вид, что мы обычная пара. — Мы не обычная пара, — Минхо провёл рукой по лицу. Пальцы дрожали. — Мы — катастрофа. — Ага, — Джисон кивнул. — Самая красивая катастрофа, которую я видел. И знаешь что, Минни? — Что? — Я бы убил снова, — сказал Джисон, и в голосе его не было раскаяния. — Если бы кто-то тронул тебя. Если бы кто-то встал между нами. Я бы убил. Не задумываясь. Без сожалений. Минхо смотрел на него. На этого человека — худого, с пластиковыми стяжками на запястьях, со следами от поцелуев на шее, с глазами, в которых горел огонь чистой незамутнённой тьмы. И вместо того, чтобы встать и уйти, вместо того, чтобы вызвать полицию, вместо того, чтобы спасать себя — он наклонился и поцеловал Джисона в лоб. — Я тоже, — сказал он. — Я бы тоже убил. Ради тебя. Джисон закрыл глаза. Улыбнулся — той улыбкой, от которой у Минхо разрывалось сердце. — Мы созданы друг для друга, — сказал Джисон. — Два больных ублюдка. Два нарцисса, которые смотрят в зеркало и видят только себя. Но когда мы вместе — мы видим друг друга. И это единственное, что имеет значение. — Ты прав, — сказал Минхо, ложась обратно и притягивая Джисона к себе. — Мы — единственное, что имеет значение. Они уснули так — в обнимку, со стяжками, которые так и не сняли. И во сне Джисон прижимался к Минхо, а Минхо гладил его по волосам и думал о том, что этот человек — его проклятие. Его наказание. Его спасение. И его гибель. Часть третья (Два года спустя после игры.) Они не ссорились. Они уничтожали друг друга. Ссора — это когда бросают тарелки и через час мирятся в постели. Уничтожение — это когда каждое слово — нож, каждый взгляд — пуля, и когда всё заканчивается, в комнате не остаётся ничего живого. В тот вечер повод был идиотским. Таким идиотским, что через год Минхо уже не мог вспомнить, с чего всё началось. Но он помнил каждое слово, сказанное после. Каждое. До последней буквы. — Ты думаешь только о себе, — сказал Джисон, стоя посреди кухни. Его трясло. Не от холода — от ярости. — Ты думаешь, что мир вертится вокруг твоей жопы, и что я должен быть благодарен за то, что ты вообще снизошёл до меня. — А разве не так? — Минхо стоял у окна, скрестив руки на груди. Он не кричал. Он говорил тихо, спокойно, и это было страшнее любого крика. — Кто ты без меня? Никто. Пустое место. Я вытащил тебя из грязи, Джисон. Я дал тебе крышу над головой. Я терпел твои выходки, твою паранойю, твои ночные кошмары. — Мои ночные кошмары? — Джисон засмеялся — резко, истерично, с надрывом. — А ты думаешь, откуда они у меня? От тебя! От того, что я каждую ночь просыпаюсь в холодном поту, потому что мне снится, как ты меня душишь! Не фигурально, Минни! Ты правда меня душил! Во сне! — Я не... — Ты душил меня! — закричал Джисон, и в крике этом было столько боли, что у Минхо перехватило дыхание. — Твои руки были на моей шее! Ты сжимал так сильно, что я не мог дышать! И когда я проснулся и оттолкнул тебя, ты сказал: «Не дёргайся, я просто проверял, живой ли ты». Минхо молчал. Потому что это было правдой. — Ты чудовище, — сказал Джисон, и слёзы текли по его щекам — не театральные, не для манипуляции, а настоящие, солёные, горькие. — Ты чудовище, и я ненавижу тебя. — Я знаю, — сказал Минхо. — Ты знаешь? — Джисон рассмеялся сквозь слёзы. — Ты знаешь, но ничего не делаешь. Ты не идёшь к психологу. Ты не пытаешься измениться. Ты просто продолжаешь меня душить, бить, унижать. А потом ты говоришь, что любишь меня. И я... я, идиот, верю. — Потому что я правда люблю тебя, — сказал Минхо, и голос его дрогнул впервые за весь вечер. — Твоя любовь — это болезнь, — выплюнул Джисон. — Это не любовь. Это зависимость. Ты зависим от того, что можешь меня контролировать. Что можешь делать со мной что хочешь. Я для тебя не человек, Минхо. Я — игрушка. — А ты думаешь, ты лучше? — Минхо развернулся, сделал шаг к Джисону. — Ты думаешь, ты не такой же? Ты манипулируешь мной с первого дня! Ты играешь на моих чувствах, ты давишь на жалость, ты делаешь вид, что слабый, чтобы я тебя жалел! — Я не притворяюсь! — Притворяешься! — на этот раз заорал он. Голос сорвался, сел, но он продолжал кричать, потому что внутри всё горело. — Ты — самый сильный человек, которого я знаю, Джисон! Ты убил человека! Ты закопал его в лесу и потом спокойно спал! И ты хочешь, чтобы я поверил, что ты — жертва? Ты — хищник, Джисон! Ты такой же хищник, как я! — Я убил его ради нас! — закричал Джисон в ответ. — Он угрожал тебе! Он сказал, что найдёт тебя и убьёт! Я просто... я просто был быстрее! Минхо замер. — Что? — спросил он тихо. — Что ты сказал? Джисон понял, что сказал лишнего. Его лицо побелело — не побледнело, а именно побелело, как бумага. — Ничего, — сказал он, отступая на шаг. — Забудь. — Не забуду, — Минхо шагнул вперёд. — Тот мужик. Твой должник. Ты сказал, что он смеялся. Что он не отдал деньги. Ты сказал, что убил его из-за денег. — Я... — Ты убил его, потому что он угрожал мне? — Минхо схватил Джисона за плечи, встряхнул. — Ты убил человека из-за меня? — Пусти! — Джисон попытался вырваться, но Минхо держал крепко. — Пусти, больно! — Ответь мне! — Минхо встряхнул его снова. — Ты убил его из-за меня? — Да! — закричал Джисон, и слёзы хлынули с новой силой. — Да, из-за тебя! Потому что я люблю тебя, придурок! Потому что я не могу потерять тебя! Потому что ты — единственное, что у меня есть! А ты... ты... Он не договорил. Минхо отпустил его, и Джисон осел на пол, закрыв лицо руками. Плечи его тряслись. Минхо смотрел на него сверху вниз. На этого человека — такого сильного и такого сломанного одновременно. На человека, который убил ради него. Который уничтожил другую жизнь, чтобы защитить его. — Ты не должен был, — сказал Минхо, и голос его был пустым, мёртвым. — Я не просил тебя об этом. — Ты никогда ничего не просишь, — сказал Джисон в ладони. — Ты просто берёшь. И я... я даю. Потому что не могу иначе. Минхо сел на пол рядом с ним. Прислонился спиной к холодильнику. Посмотрел в потолок. — Мы больные, — сказал он. — Я знаю. — Это не лечится. — Я знаю, — повторил Джисон, убирая руки от лица. Глаза его были красными, опухшими, нос распух. Он выглядел ужасно. И прекрасно одновременно. — Но я не хочу лечиться. Я хочу только тебя. — А я хочу только тебя, — сказал Минхо. — Но я делаю тебе больно. — Я тоже делаю тебе больно. — Это не оправдание. — А я не ищу оправданий, — Джисон повернулся к нему, сел, скрестив ноги. Их колени почти касались. — Я просто говорю, как есть. Мы — токсичные. Мы — созависимые. Мы — уничтожаем друг друга. Но когда я не с тобой, я... я не существую. Понимаешь? Меня нет. Есть только пустота. Минхо протянул руку и взял Джисона за пальцы. Холодные. Дрожащие. — Может, нам стоит... — начал он и не договорил. — Что? — Джисон сжал его пальцы в ответ. — Расстаться? — Я не знаю, — Минхо посмотрел на их переплетённые руки. — Может, нам стоит попробовать. — Попробовать что? Жить друг без друга? — Джисон усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — Мы пробовали. Помнишь ту неделю, когда ты ушёл? Я не спал. Не ел. Я просто сидел у окна и ждал, когда ты вернёшься. — Я вернулся. — Ты вернулся, потому что я позвонил и сказал, что покончу с собой. — Ты бы не сделал этого, — сказал Минхо, но в голосе не было уверенности. — А ты готов был рискнуть? — спросил Джисон, глядя ему в глаза. — Ты готов был проверить? Минхо молчал. Потому что не был готов. — Вот видишь, — Джисон отпустил его руку. — Мы не можем расстаться. Мы можем только убить друг друга. Или умереть вместе. Третьего не дано. — Это не жизнь, — сказал Минхо. — Это наша жизнь, — ответил Джисон. — Другая нам не светит. Они сидели на кухонном полу, два сломанных человека, и просто смотрели друг на друга. Между ними была пропасть. Между ними была любовь. Между ними была ненависть. И всё это переплелось так тесно, что нельзя было отделить одно от другого. — Я хочу, чтобы ты ушёл, — сказал вдруг Джисон. Голос его был тихим, но твёрдым. — Что? — Минхо не поверил своим ушам. — Я хочу, чтобы ты ушёл, — повторил Джисон, и в глазах его не было слёз. Там была пустота. Абсолютная, ледяная пустота. — Прямо сейчас. Возьми свои вещи и уйди. — Джисон... — Не называй меня так, — перебил Джисон, и голос его дрогнул, но только на секунду. — Ты теряешь право называть меня по имени, когда уходишь. Так что просто... уйди. Пожалуйста. Пока я не передумал. — Ты не хочешь этого, — сказал Минхо, чувствуя, как внутри всё обрывается. — Ты не хочешь, чтобы я уходил. — Я не хочу, — согласился Джисон. — Но я должен. Потому что если ты останешься, мы убьём друг друга. Не фигурально. Реально. Один из нас умрёт. И я не хочу, чтобы это был ты. И не хочу, чтобы это был я. — Джисон... — Уходи, — сказал Джисон, и в этом слове было столько силы, столько отчаяния, столько любви и боли, что Минхо не нашёл слов для ответа. Он встал. Прошёл в спальню. Собрал рюкзак — быстро, не глядя, просто хватая первую попавшуюся одежду. Когда он вернулся на кухню, Джисон всё так же сидел на полу, обхватив колени руками. — Я ухожу, — сказал Минхо. — Я знаю, — ответил Джисон, не поднимая головы. — Я не вернусь. — Я знаю. — Ты будешь скучать? — спросил Минхо, и голос его сломался на последнем слове. Джисон поднял голову. В глазах его стояли слёзы, но он не плакал. Он смотрел на Минхо так, будто видел его в последний раз. — Я буду умирать, — сказал он. — Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Я буду умирать без тебя, Минни. И я надеюсь, что ты тоже будешь умирать. Потому что если ты будешь счастлив без меня — это будет означать, что всё, что между нами было, ничего не значило. — Оно значило, — сказал Минхо. — Всё. Каждый удар. Каждый поцелуй. Каждая царапина. Это значило больше, чем что-либо в моей жизни. — Тогда иди, — сказал Джисон. — Иди и помни об этом. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Минхо шагнул к двери. Остановился. Обернулся. — Я люблю тебя, Джисон, — сказал он. — Я знаю, — ответил Джисон. — И я люблю тебя. Поэтому ты должен идти. Минхо открыл дверь. Шагнул в подъезд. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, и этот звук отозвался в груди Джисона разорвавшейся бомбой. Он сидел на кухонном полу, обхватив колени, и ждал, когда вернётся Минхо. Ждал минуту. Десять. Час. Минхо не вернулся. Джисон лёг на холодный пол, свернулся калачиком и заплакал. Плакал так, как не плакал никогда в жизни — беззвучно, судорожно, с таким чувством, будто из него вынимали все внутренности по одному органу. А в трёх кварталах от него Минхо сидел на скамейке в парке, сжимая в руках рюкзак, и смотрел в одну точку. Не плакал. Просто сидел. И внутри него было так пусто, что, казалось, эхо разносилось по всем закоулкам души. Они разошлись. Но зависимость осталась. (Первый месяц после разрыва.) Минхо не мог спать в тишине. Раньше рядом всегда было дыхание Джисона — ровное, спокойное, с лёгким присвистом, когда тот лежал на спине. Иногда Джисон говорил во сне — бессвязные фразы, обрывки мыслей, иногда кричал. Минхо привык к этому. Привык просыпаться от крика, обнимать его, шептать: «Тихо, тихо, я здесь, всё нормально». Теперь не было ни крика, ни дыхания, ни рук, которые искали его во тьме. Минхо снимал однокомнатную квартиру на окраине. Дешёвую, грязную, с обоями в цветочек, которые напоминали ему о бабушке. Он не приносил туда ничего личного — только рюкзак с вещами и бутылку виски, которую каждый вечер ставил на тумбочку у кровати. Он пил. Не много. Не до беспамятства. Просто чтобы отключить мысли. Потому что мысли были хуже любого похмелья. «Где он? С кем он? Думает ли он обо мне? Плачет ли он? Ест ли он вообще?» Последний вопрос был самым страшным. Потому что Джисон в депрессии не ел. Вообще. Мог не есть по три-четыре дня, пока не начинал падать в голодные обмороки. Минхо помнил, как кормил его с ложки, когда тот отказывался открывать рот. Как уговаривал, как давил на чувство вины, как шантажировал. «Съешь суп, или я уйду». «Ты и так уйдёшь рано или поздно». «Не уйду». «Все уходят». Минхо закрывал глаза и видел лицо Джисона — бледное, с синими кругами под глазами, с потрескавшимися губами. И чувствовал, как внутри закипает паника. Он не выдержал на пятнадцатый день. Он приехал к их старой квартире — теперь только Джисона, потому что Минхо выписался. Поднялся на третий этаж. Замер перед дверью. Прислушался. Тишина. Он постучал. Никто не ответил. Постучал сильнее. Тишина. Минхо достал ключ — тот самый, который не вернул, спрятал в карман куртки. Ключ вошёл в замок мягко, как нож в масло. Он повернул его. Открыл дверь. В квартире пахло так, будто здесь кто-то умер. Запах немытого тела, прокисшей еды, пота и чего-то сладкого — того самого сладкого запаха Джисона, который теперь стал приторным, как запах разложения. Минхо прошёл в гостиную. Джисон сидел на диване в той же позе, в какой Минхо оставил его пятнадцать дней назад — обхватив колени руками, уткнувшись в них лицом. Он не поднял головы, когда Минхо вошёл. Не шевельнулся. — Джисон, — позвал Минхо. Голос дрожал. Тишина. — Джисон, чёрт возьми, ответь мне! Он подошёл ближе, опустился на корточки перед диваном, взял Джисона за подбородок и поднял его лицо. И чуть не закричал. Джисон выглядел как мертвец. Глаза впали, щёки ввалились, губы потрескались до крови. Кожа была серой, как пепел. Он был жив — Минхо видел, как вздымается грудная клетка, как едва заметно пульсирует жилка на шее. Но он был на грани. — Ты... — Минхо не мог говорить. Горло сдавило спазмом. — Ты не ел? Не пил? Совсем? — Зачем? — Голос Джисона был едва слышен — сухой, скрипучий, как несмазанная дверь. — Ты ушёл. Зачем мне есть? — Ты идиот! — закричал Минхо, и слёзы хлынули из глаз — впервые за много лет. — Ты конченый идиот! Ты не можешь умереть из-за меня! Ты не имеешь права! — А у кого есть право? — спросил Джисон, и в глазах его — мутных, почти невидящих — мелькнуло подобие улыбки. — У тебя есть право уходить. У меня есть право умирать. Всё честно. — Нихера не честно! — Минхо вскочил, заметался по комнате, схватил бутылку воды из кухни, вернулся к Джисону. — Пей. Пей, я сказал! Джисон послушно открыл рот, и Минхо влил в него воду — по капле, боясь, что тот захлебнётся. Джисон пил жадно, как иссохшая земля, и вода текла по подбородку, по шее, за воротник футболки. — Медленнее, — сказал Минхо, убирая бутылку. — Сейчас нельзя много. Желудок не примет. — Ты вернулся, — сказал Джисон, и в голосе его появилась жизнь — слабая, но всё же жизнь. — Ты обещал, что не вернёшься. — Я соврал, — сказал Минхо, садясь рядом с ним на диван. — Я всегда вру, когда дело касается тебя. Я не могу без тебя, Джисон. Я пробовал. У меня не получается. — У меня тоже не получается, — Джисон прислонился головой к плечу Минхо. Он был лёгким, как перо. Страшно лёгким. — Но мы же решили, что расстаёмся? — Мы идиоты, — сказал Минхо, обнимая его. — Мы решили, что расстаёмся, потому что думали головами. А нужно было думать другим местом. — Каким? — прошептал Джисон. — Сердцем, — сказал Минхо, и они оба рассмеялись — хрипло, болезненно, но впервые за две недели. Они не расстались в тот день. Минхо остался на ночь. Накормил Джисона супом. Искупал его — потому что сам он не мог даже стоять в душе. Уложил в постель, обнял, прижал к себе. — Я остаюсь, — сказал он в темноту. — Надолго? — спросил Джисон сонным голосом. — Навсегда, — сказал Минхо. — Или пока ты меня не убьёшь. — Договорились, — пробормотал Джисон и провалился в сон — первый нормальный сон за две недели. Но «навсегда» длилось ещё три месяца. (Три месяца спустя. Последняя ссора.) Она была хуже первой. Намного хуже. Потому что в первой они были полны сил, ярости, желания бороться. В последней — они были пустыми. Выгоревшими. Как спички, которые уже сожгли всё, что могли. — Я не могу так больше, — сказал Джисон. Он стоял у окна, спиной к Минхо, и смотрел на закат. — Я не могу каждое утро просыпаться с мыслью, что сегодня ты меня ударишь. Не фигурально. Реально ударишь. — Я не бью тебя, — сказал Минхо, хотя оба знали, что это ложь. — Ты бьёшь, — спокойно сказал Джисон. — Ты бьёшь меня, когда злишься. Ты бьёшь меня, когда боишься. Ты бьёшь меня, когда тебе страшно, что я уйду. Это не любовь, Минни. Это террор. — А ты? — Минхо встал с дивана, подошёл к Джисону. — Ты не бьёшь меня? Ты не манипулируешь? Ты не говорил, что покончишь с собой, если я уйду? — Говорил, — Джисон повернулся к нему. Лицо его было спокойным, как у буддистского монаха. — И я правда так думал. Но сейчас я думаю иначе. — И как же? — Я думаю, что мы должны умереть поодиночке, — сказал Джисон. — Потому что вместе мы уже мёртвые. Мы — трупы, которые двигаются, говорят, ебутся, но внутри нас нет ничего. Мы сгнили, Минни. Давно. Ещё в тот день, когда встретились. Минхо смотрел на него. На его спокойное лицо. На его ровный взгляд. И понимал, что Джисон прав. — Я не хочу умирать, — сказал Минхо. — Я тоже не хочу, — ответил Джисон. — Поэтому я ухожу. Не ты. Я. — Куда? — Не знаю, — Джисон пожал плечами. — Куда-нибудь, где тебя нет. — Ты не сможешь без меня, — сказал Минхо, и в голосе его была мольба. — Ты умрёшь без меня. — Может быть, — согласился Джисон. — Но это будет моя смерть. Не твоя. Он собрал вещи. Мало — рюкзак, как тогда у Минхо. Подошёл к двери, обернулся. — Прощай, Минни, — сказал он. — Ты не сказал, что любишь меня, — сказал Минхо. Голос его сломался. — Я люблю тебя, — сказал Джисон. — Поэтому я ухожу. В этот раз по-настоящему. Не ищи меня. Дверь закрылась. На этот раз без стука — Джисон всегда придерживал её рукой, чтобы не шуметь. Минхо стоял посреди комнаты и слушал, как затихают шаги в подъезде. А потом рухнул на пол и завыл. Как зверь. Как собака, которую бросили на трассе. Джисон шёл по улице и не оборачивался. Он знал, что если обернётся — не уйдёт. Поэтому смотрел прямо перед собой, на красный закат, и повторял про себя: «Я люблю его. Я люблю его. Поэтому я ухожу». Он ушёл. И пропал. На этот раз — по-настоящему. (Пять лет спустя. Та самая фабрика. Конец.) Мы уже знаем эту сцену. Мы уже видели, как Минхо прижимает Джисона к стене. Как Джисон улыбается своей безумной улыбкой. Как они флиртуют — грязно, пошло, с матами и оскорблениями. Но теперь мы знаем, что было до. Теперь мы понимаем, почему Минхо не нажал на спусковой крючок. Почему он отпустил самого опасного преступника в городе. Потому что он не мог его убить. Потому что он не мог его потерять. Потому что даже после пяти лет разлуки, даже после того, как они стали другими людьми — Минхо полицейским, Джисон убийцей — ниточка между ними не оборвалась. Она просто растянулась. И ждала, когда кто-то за неё потянет. Финал. Минхо сидел в патрульной машине после того, как «упустил» преступника. Начальник орал в трубку, требуя объяснений. Минхо слушал в пол-уха и смотрел на свои руки. На правой руке, на безымянном пальце, было кольцо. Не обручальное — простое, серебряное, которое Джисон подарил ему на вторую годовщину. Минхо никогда его не снимал. Даже когда они расстались. Даже когда Джисон исчез. Он повернул кольцо на пальце и увидел гравировку с внутренней стороны. Два слова: «Сдохни красиво». Минхо усмехнулся. Джисон всегда умел выбирать слова. Телефон завибрировал. Новое сообщение с неизвестного номера. «Скучал? Я — да. Встретимся завтра в 20:00 на старом месте. Не опаздывай, офицер. А то я начну без тебя. И. Твоя любимая.» Минхо прочитал сообщение три раза, усмехнулся тому, что этот кретин выдает себя за его подружку. Потом удалил его. Потом набрал ответ с другого телефона — того, о котором не знало начальство : «Приготовь верёвки. Я в настроении наказывать непослушных преступников». Ответ пришёл через секунду: «Уже приготовил. И смазку. И виски. Жду, мусор. Целую в твою грязную совесть». Минхо убрал телефон, завёл машину и поехал в участок писать рапорт об упущенном преступнике. Он врал. И все знали, что он врёт. Но никто не спросил. Потому что в этом городе, где дождь пахнет предательством, а любовь — кровью, были только две константы: Ли Минхо и Хан Джисон. Два нарцисса. Два психопата. Две половинки одного больного, гниющего, прекрасного целого. Их история не заканчивалась. Она просто начиналась заново. Каждый раз. Заново. Конец? Нет. Начало. (Три дня спустя. Старое место. Закусочная на выезде из города, где они когда-то прятались от всего мира.) Старая закусочная называлась «У Джо», хотя никакого Джо там не было уже лет десять. Витрины заклеены скотчем, неоновая вывеска мигает, как больной глаз, а внутри пахнет жареным луком, дешёвым кофе и безнадёгой. Именно сюда они приезжали после особенно жёстких ссор — садились в дальнюю кабинку, пили отвратительный американо и молчали часами, пока ненависть не превращалась в желание, а желание — в поцелуи на заднем сиденье машины. Минхо приехал первым. Нарочно. Чтобы показать, что он не бегает за этим психом, что он — занятой человек, у которого есть дела поважнее, чем встречаться с бывшим убийцей в придорожной забегаловке. Он ждал двадцать минут. Смотрел на дверь. Крутил в пальцах серебряное кольцо — то самое, с гравировкой «Сдохни красиво». Пил кофе, который был настолько кислым, что сводило скулы, но не жаловался, потому что жаловаться — это слабость, а слабость при Джисоне — смертный приговор. Ровно в 20:15 дверь открылась, и вошёл он. Хан Джисон выглядел так, будто только что вышел из передряги — в хорошем смысле этого слова. Чёрная футболка обтягивала плечи, джинсы сидели низко, на поясе болталась цепочка, на шее — тонкая серебряная цепь с кулоном в виде волка. Волосы он отрастил — теперь они падали на глаза, и он постоянно откидывал их назад нервным, резким движением, открывая лоб и шрам над бровью — тот самый, который Минхо оставил ему в первую ночь. Глаза — чёрные, как мазут, — нашли Минхо мгновенно. Джисон улыбнулся — криво, с вызовом, с той самой смесью нежности и жестокости, от которой у Минхо пересыхало во рту. — Офицер Ли, — Джисон направился к столу и, не спрашивая разрешения, сел напротив, закинув ногу на ногу. — Какой сюрприз. Вы пришли. А я думал, вы застесняетесь после того, как упустили такого важного преступника. — Заткнись, — сказал Минхо, но голос прозвучал не зло — устало. Слишком много всего накопилось за три дня. — Не затыкай меня, — парировал Джисон, подаваясь вперёд и опираясь локтями на липкий стол. — Скажи: «Заткнись, сука, а то я выебу тебя прямо здесь, чтобы все видели, что ты мой». Будет правдоподобнее. Минхо дёрнул уголком рта — полуусмешка, полугримаса. — Ты не изменился, — сказал он. — А ты — изменился, — Джисон прищурился, разглядывая его. Взгляд скользнул по лицу, по шее, по плечам, задержался на форме. — Форма тебе идёт, офицер. У меня аж встаёт. Серьёзно. Ты в ней такой... правильный. Такой законопослушный. Аж тошнит. — А ты — такой же гнилой, как и был, — сказал Минхо. — Тебя ищет весь город, Джисон. Ты убил ещё троих за эти три дня. — Четверых, — поправил Джисон, и в голосе не было ни капли раскаяния. — Трое — по делу. Один — так, для настроения. — Он улыбнулся, и улыбка была широкой, почти детской, если бы не холод в глазах. — Но ты же не скажешь, правда? Ты же не сдашь меня, Минни. Потому что если ты меня сдашь, тебе придётся объяснять, почему ты отпустил меня на фабрике. А это — увольнение. А может, и статья. — Ты угрожаешь полицейскому? — Я забочусь о твоём благополучии, — Джисон откинулся на спинку стула, скрестил руки на груди. — Мы же семья, Минни. Семья не сдаёт друг друга. Минхо молчал. Смотрел в эти чёрные глаза и видел там своё отражение. Уставшее. Разбитое. Живое. — Зачем ты позвал меня? — спросил он наконец. — Соскучился, — просто сказал Джисон. — Пять лет, Минни. Пять лет, два месяца и семь дней. Я считал. А ты? — Я не считал, — соврал Минхо. — Врёшь, — Джисон наклонил голову, и прядь волос упала на глаза. Он не убрал её. — У тебя под левым глазом нерв дергается, когда ты врёшь. Помнишь? Я помню всё. Как ты дышишь, когда спишь. Как ты пьёшь кофе — чёрный, без сахара, обжигающий. Как ты трогаешь кольцо на пальце, когда волнуешься. Минхо непроизвольно сжал кольцо, потом одёрнул руку, спрятал под стол. — Не трогай мои привычки, — сказал он. — Твои привычки — это мои привычки, — Джисон усмехнулся. — Мы же одно целое, забыл? Ты — моя правая рука, я — твоя левая нога. Вместе мы — уродливое, но очень эффективное существо. — Мы не вместе, — сказал Минхо, и голос его дрогнул. — Мы разошлись. Ты ушёл. Ты сказал: «Не ищи меня». И я не искал. — А зря, — Джисон пожал плечами. — Я был в Тэгу. Работал вышибалой в клубе. Потом в Пусане — грузчиком в порту. Потом в Сеуле — курьером. Везде скучно. Везде серо. Везде не ты. — Ты убивал людей, — сказал Минхо. — Только тех, кто заслужил, — ответил Джисон, и в голосе его впервые за вечер появилась твёрдость. — Я не маньяк, Минни. Я не убиваю ради удовольствия. Я убиваю, потому что кто-то должен это делать. Потому что закон не всегда на стороне правды. — Ты — не правда, — сказал Минхо. — Ты — хаос. — А ты — порядок, — парировал Джисон. — Хаос и порядок. Инь и янь. Два сапога пара. — Он протянул руку через стол, коснулся пальцев Минхо. Кончиками пальцев. Лёгко, почти невесомо. — Я скучал по тебе, Минни. По твоим рукам. По твоему голосу. По тому, как ты хмуришься, когда злишься, но не можешь ударить, потому что любишь. — Я не люблю тебя, — сказал Минхо, но руку не убрал. — Врёшь, — повторил Джисон. — И у тебя снова дергается под глазом. Они сидели так — касаясь пальцами, глядя друг на друга, и между ними был не стол, а целая жизнь. Пять лет разлуки. Пять лет ненависти. Пять лет тоски, которую нельзя утолить ни виски, ни работой, ни чужими телами в пустых постелях. — Я не могу, — сказал Минхо тихо. — Я не могу снова начать это. Ты — преступник. Я — полицейский. Это неправильно. — А что правильно? — Джисон сжал его пальцы — сильнее, почти до боли. — Правильно — это сидеть в офисе с 9 до 18, жениться на хорошей девочке, родить 2,5 ребёнка и умереть от скуки в 70 лет? Мы не такие, Минни. Мы — другие. Мы — исключение из правил. — Исключение, которое скоро поймают и посадят, — сказал Минхо. — Твоё лицо во всех новостях, Джисон. Твой фоторобот висит на каждом столбе. Тебя ищут. — И ты меня нашёл, — Джисон улыбнулся. — Как и обещал. — Я не искал. — Нашёл, — повторил Джисон, и в голосе его была такая уверенность, что спорить было бесполезно. — Ты всегда меня находишь. Потому что ты — мой человек. И я — твой. И это никогда не изменится, сколько бы лет ни прошло. Минхо посмотрел на их переплетённые пальцы. На кольцо на своей руке. На тонкую серебряную цепь на шее Джисона — он узнал её. Это была его цепь. Та, которую он носил в молодости, потерял в какой-то драке, а Джисон, оказывается, подобрал и хранил всё это время. — Ты хранил мою цепь, — сказал он. — Я хранил всё, — ответил Джисон. — Твою зубную щётку. Твою футболку, которая пахнет тобой. Твои фотографии, о которых ты даже не знал. Ты думал, я ушёл навсегда. А я просто... ждал. Ждал, когда ты созреешь. — Для чего? — Для того, чтобы понять, — Джисон посмотрел ему прямо в глаза, и в этом взгляде не было игры. Не было манипуляции. Была правда — голая, страшная, как вскрытая вена. — Что без меня ты — никто. И я без тебя — никто. Мы — два нуля, которые только вместе дают бесконечность. — Это красивые слова, — сказал Минхо. — Но они ничего не меняют. — А что меняет? — Джисон наклонился ближе, почти касаясь губами его руки. — Что, Минни? Твоя форма? Твоя присяга? Твоё чувство долга? Это всё — пыль. Против того, что между нами, любая присяга — пыль. Минхо молчал. Потому что Джисон был прав. Был прав во всём, сука. — Я убью ещё, — сказал Джисон, не отрывая губ от его пальцев. — Ты знаешь это. Я не остановлюсь. Потому что есть люди, которые заслуживают смерти, а закон слишком медленный, чтобы их наказать. — А если я тебя остановлю? — спросил Минхо. — Ты не сможешь, — Джисон поднял глаза. — Потому что для этого тебе придётся убить меня. А ты не сможешь меня убить. Мы это уже проходили. — Я мог бы посадить тебя. — Посади, — Джисон усмехнулся. — Посади меня, и через неделю я сбегу. Или меня убьют в тюрьме свои же — за язычок. И тогда ты будешь виноват в моей смерти. Сможешь с этим жить? Минхо отдёрнул руку. Встал. Отошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. За окном моросил дождь — мелкий, противный, как наждачка. — Я не знаю, что делать, — сказал он, и голос его был глухим, чужим. — Я пять лет строил карьеру. Я стал тем, кем хотел стать. Я ловил преступников. Я верил в закон. А потом появляешься ты — и весь этот мир рушится, потому что я снова хочу тебя. Несмотря на то, кто ты есть. Несмотря на то, что ты сделал. Джисон встал. Подошёл к нему сзади, встал вплотную, положил подбородок на плечо Минхо. — Тогда не думай, — сказал он. — Чувствуй. Что ты чувствуешь, Минни? Прямо сейчас. Не головой. Сердцем. Или тем местом, которое ниже пояса. Что ты чувствуешь? Минхо закрыл глаза. Чувствовал тепло тела Джисона — через ткань формы, через его собственную кожу. Чувствовал его дыхание на своей шее — горячее, влажное. Чувствовал, как сердце колотится где-то в горле, как кровь приливает к паху, как всё тело кричит: «Возьми его, возьми, не отпускай». — Я чувствую, что хочу тебя, — прошептал он. — Что хочу тебя так сильно, что готов убить. Готов уничтожить всё, что построил, только чтобы ещё раз почувствовать твой вкус. — Ну вот, — Джисон поцеловал его в шею — лёгко, почти невесомо, как бабочка провела крылом. — А теперь скажи это без «но». Просто: «Я хочу тебя». Минхо развернулся. Взял лицо Джисона в ладони — грубо, почти жестоко. Посмотрел в эти чёрные глаза, в которых горел огонь безумия. — Я хочу тебя, — сказал он. — Я хочу тебя, Джисон. Я хочу тебя так, что ненавижу себя за это. Я хочу тебя так, что готов забыть про всё — про закон, про совесть, про свою чёртову форму. Я хочу трахнуть тебя прямо здесь, на этом грязном полу, чтобы все видели, что ты мой. — Наконец-то, — выдохнул Джисон, и в выдохе этом было столько облегчения, столько боли, столько любви, что Минхо не выдержал. Он поцеловал его. Не нежно. Не ласково. Грязно — языком, зубами, с прикусами до крови, с рычанием, как звери. Джисон ответил — так же жадно, так же отчаянно, вцепляясь в его плечи, в его спину, в его задницу, притягивая ближе, сильнее, больнее. Они целовались, пока не кончился воздух. Пока у обоих не закружились головы. Пока официантка не кашлянула за спиной: — Мальчики, у нас тут всё-таки кафе. Джисон оторвался от губ Минхо, повернул голову и улыбнулся той улыбкой, от которой у нормальных людей кровь стынет в жилах. — Мы уходим, — сказал он. — Но спасибо за кофе. Он был отвратительным. Как и ваше кафе. — Джисон, — одёрнул его Минхо. — Что? Я вежливый, — Джисон пожал плечами, взял Минхо за руку и потащил к выходу. — Пошли. У нас есть дела. Они вышли под дождь. Сели в машину Минхо — патрульную, с мигалками и рацией, которая противно стрекотала каждые пять минут. — Отключи эту херню, — сказал Джисон, усаживаясь на пассажирское сиденье. — Не могу, — сказал Минхо. — Я на дежурстве. — Ты на свидании, — поправил Джисон. — С бывшим. Который сейчас тебе отсосёт, если не будешь дёргаться. — Ты не... Джисон уже расстегивал его ширинку. Быстро, ловко, привычно — как будто не было пяти лет разлуки. Как будто они делали это только вчера. — Джисон, — Минхо схватил его за запястье, но не сильно. — Не здесь. Не в патрульной машине. — А где? — Джисон поднял глаза — снизу вверх, с поволокой, с той самой пошлой, грязной улыбкой. — В участке? В камере для допросов? Я не против, кстати. Ролевые игры — это моё. — Ты идиот, — сказал Минхо, но руку убрал. — Я твой идиот, — сказал Джисон и наклонился. Через двадцать минут Минхо сидел с расстёгнутыми штанами, тяжело дыша, и смотрел на Джисона, который облизывал губы с таким видом, будто только что съел самое вкусное блюдо в своей жизни. — Ты... — начал Минхо. — Я знаю, — перебил Джисон. — Великолепен. Не благодари. — Я хотел сказать: «Ты ненормальный». — Это одно и то же, — Джисон откинулся на сиденье, закинул ноги на торпеду. — Так что, офицер Ли? Увольняешься? Или продолжим наши грязные игры на территории участка? Минхо молчал. Смотрел на дождь, который хлестал по лобовому стеклу. На мигалку, которая тускло мигала в темноте. На свою руку — на кольцо, на пальцы, которые всё ещё пахли Джисоном. — Если я уволюсь, — сказал он медленно, — я стану никем. Я пять лет строил эту карьеру. — Ты и так никто, — сказал Джисон спокойно. — Без меня. Ты сам это сказал. — А если я останусь? — спросил Минхо. — Тогда мы будем врагами, — Джисон пожал плечами. — Ты будешь меня ловить. Я буду от тебя убегать. И когда-нибудь один из нас умрёт. Либо ты меня застрелишь, либо я тебя. Либо мы убьём друг друга одновременно. Как Ромео и Джульетта, только с ментами и пистолетами. — Ромео и Джульетта — идиоты, — сказал Минхо. — Мы тоже идиоты, — согласился Джисон. — Но мы — живые идиоты. Пока что. Минхо завёл машину. Выехал с парковки. Поехал не в участок — домой. В свою съёмную квартиру, о которой Джисон не знал. — Куда мы едем? — спросил Джисон. — Ко мне, — сказал Минхо. — Поговорим. — О чём? — О том, как нам не убить друг друга. — Скучно, — сказал Джисон, но не спорил. Квартира Минхо. Час ночи. Они сидели на диване — не обнимаясь, не касаясь, просто рядом. Перед ними на столике стояла бутылка виски и два стакана. Один — полный, нетронутый (Джисон не пил). Второй — пустой, перевёрнутый (Минхо выпил уже три). — Ты не пьёшь, — сказал Минхо, глядя в потолок. — Не могу, — ответил Джисон. — На таблетках. — Каких таблетках? — От головы, — Джисон усмехнулся. — От той самой головы, которая говорит мне убивать людей. Я хожу к психотерапевту, Минни. Представляешь? Твой любимый преступник — пациент психиатра. — Серьёзно? — Абсолютно, — Джисон кивнул. — Два раза в неделю. Пью антидепрессанты и нейролептики. Сплю по ночам. Ну, почти. У меня БАР, кстати. Биполярное аффективное расстройство. Тебе ничего не говорит? — Говорит, — Минхо повернул голову, посмотрел на него. — Что ты ещё более конченый, чем я думал. — Спасибо, — Джисон улыбнулся. — Ты тоже конченый, кстати. Я не один такой. У тебя ПРЛ, я почти уверен. Пограничное расстройство личности. Ты проверялся? — Нет. — А зря, — Джисон взял его за руку. — Мы оба больные, Минни. Но мы можем быть больными вместе. Лечиться. Ходить к психологу. Трахаться. Убивать плохих людей. Ну, последнее — опционально. — Ты не перестанешь убивать? — спросил Минхо. — Не перестану, — честно сказал Джисон. — Потому что есть люди, которые заслуживают смерти. И я — единственный, кто готов взять это на себя. Ты можешь меня ненавидеть. Ты можешь пытаться меня остановить. Но ты никогда не сможешь меня изменить. — Я знаю, — сказал Минхо. — И ты всё равно хочешь быть со мной? Минхо молчал. Долго. Так долго, что Джисон уже начал отводить взгляд. — Да, — сказал наконец Минхо. — Хочу. — Почему? — спросил Джисон, и в голосе его была не насмешка, а искреннее любопытство. — Потому что без тебя я — не я, — сказал Минхо. — Потому что ты — моя тьма, а я — твоя. Потому что мы — два куска дерьма, которые только вместе воняют так, что никто больше не хочет к нам подходить. — Поэтично, — усмехнулся Джисон. — Заткнись, — сказал Минхо и поцеловал его. На этот раз поцелуй был другим. Не грязным. Не пошлым. А каким-то... отчаянным. Таким, будто они прощались навсегда. Будто это был их последний раз. Джисон обнял его за шею, прижался всем телом, и Минхо чувствовал, как бьётся сердце Джисона — часто, гулко, как барабан перед казнью. — Я уволюсь, — сказал Минхо в губы. — Завтра. Подам рапорт. — Ты серьёзно? — Никогда не был серьёзнее, — Минхо отстранился, посмотрел ему в глаза. — Но при одном условии. — Каком? — Ты не будешь убивать невиновных. Только тех, кто действительно заслужил. И ты будешь говорить мне обо всем. Я буду знать. Я не буду тебя останавливать. Но я буду знать. Джисон смотрел на него долго. Очень долго. В чёрных глазах плескалось что-то — удивление, благодарность, любовь. — Ты готов стать соучастником? — спросил он. — Для полицейского это низшая точка падения. — Я уже не полицейский, — сказал Минхо. — Завтра утром. — А кто ты? — Твой, — просто сказал Минхо. — Просто твой. Джисон не ответил. Он просто уткнулся лицом в плечо Минхо и замер. Минхо чувствовал, как по его футболке растекается влага — тёплая, солёная. Джисон плакал. Впервые за пять лет. — Не плачь, — сказал Минхо, гладя его по волосам. — Я не плачу, — сказал Джисон в плечо. — У меня аллергия на тебя. — На меня нельзя иметь аллергию. — А у меня есть, — Джисон поднял голову. Глаза красные, нос распух, но улыбка — счастливая, почти детская. — Ты — мой аллерген, Минни. Ты вызываешь у меня сыпь на сердце. — Это не сыпь, — сказал Минхо. — Это называется «любовь». — Фу, какая гадость, — сказал Джисон, но улыбнулся ещё шире. Утро следующего дня. Участок. Минхо зашёл в кабинет начальника, положил на стол рапорт и значок. — Что это? — спросил начальник — толстый мужик с вечно красным лицом. — Увольнение, — сказал Минхо. — По собственному желанию. — С какого перепугу? Ты же лучший в отделе. — Устал, — сказал Минхо. — Выгорел. Не могу больше. Начальник посмотрел на него внимательно — цепким, профессиональным взглядом. — Дело «Фантома»? — спросил он. — Того преступника, которого ты упустил на фабрике? — Отчасти, — сказал Минхо. — Я не смог его поймать. И не смогу. Он слишком хорош. — Мы его найдём, — сказал начальник. — Без тебя или с тобой. — Найдёте, — согласился Минхо. — Но не скоро. Он развернулся и вышел. Значок остался лежать на столе — тусклый, ненужный, как вчерашний день. На улице его ждала машина — не патрульная, обычная, чёрная «Хёндэ». За рулём сидел Джисон в тёмных очках и ухмылялся. — Свободен? — спросил он. — Свободен, — сказал Минхо, садясь на пассажирское сиденье. — И что теперь? — Теперь — живём, — сказал Минхо. — Ты — убиваешь. Я — покрываю. И никто никогда не узнает. — А если узнают? — Тогда умрём красиво, — Минхо показал кольцо на пальце. — Как ты и завещал. Джисон рассмеялся — громко, искренне, запрокинув голову. Потом нажал на газ, и машина сорвалась с места, оставляя позади участок, форму, прошлую жизнь. Впереди была только тьма. И любовь. И кровь. Им хватило. Три месяца спустя. Преступника по кличке «Фантом» так и не нашли. Расследование зашло в тупик, свидетели исчезали, улики терялись. В отделе поговаривали, что Фантом — это не один человек, а целая организация. Или призрак. Или городская легенда. Только Минхо знал правду. Каждую ночь, когда Джисон уходил «по делам», он сидел дома, пил виски и ждал. Ждал звонка. Или сообщения. Или стука в дверь. Иногда Джисон возвращался через час — весёлый, возбуждённый, пахнущий одеколоном и адреналином. Иногда — под утро, уставший, грязный, с синяками на костяшках. Иногда — с чужой кровью на рубашке. Минхо не спрашивал. Не хотел знать. Потому что знание — это ответственность, а ответственность — это вина, а вина — это то, что может их разрушить. Однажды ночью Джисон вернулся особенно поздно. За окном уже светало. Он скинул куртку в прихожей, прошёл на кухню, где Минхо сидел с недопитой бутылкой. — Ты в порядке? — спросил Минхо. — В полном, — Джисон сел напротив, положил руки на стол. На костяшках — свежие ссадины. — Одним ублюдком меньше. — Кто? — Ты правда хочешь знать? — Нет, — сказал Минхо. — Но спрошу: за что? Джисон посмотрел на него. В глазах — усталость и что-то ещё. Что-то тёмное, глубокое, что Минхо не мог прочитать. — Он насиловал детей, — сказал Джисон. — Пять лет. Никто не мог его поймать, потому что он был богатым и влиятельным. А я поймал. — И убил? — И убил, — Джисон кивнул. — Медленно. Чтобы он почувствовал хотя бы часть того, что чувствовали они. Минхо молчал. Смотрел на руки Джисона — на ссадины, на грязь под ногтями, на тонкую серебряную цепь на запястье — его цепь, ту самую. — Ты — судья, палач и бог в одном лице, — сказал он. — Нет, — Джисон покачал головой. — Я — просто тот, кто делает грязную работу. Чтобы такие, как ты, могли спать спокойно. — Я не сплю спокойно, — сказал Минхо. — Знаю, — Джисон встал, обошёл стол, сел к нему на колени, обнял за шею. — Но ты хотя бы пытаешься. Ради меня. Минхо обнял его в ответ. Прижал к себе — сильно, почти до боли. — Я люблю тебя, Джисон, — сказал он. — Я знаю, — ответил Джисон. — И я люблю тебя. Даже когда убиваю. — Особенно когда убиваешь, — поправил Минхо, и они оба рассмеялись — тихо, устало, но счастливо. За окном вставало солнце. Кроваво-красное, как новый день. Как новая жизнь. Как новая смерть, которая уже ждала своего часа. Но это будет завтра. А сегодня они были вместе. Два больных ублюдка. Два нарцисса. Две половинки одного целого. Стих: «Баллада о двух психах» (посвящается тем, кто любит слишком сильно и слишком неправильно) Мы друг без друга — два пустых окна, А вместе — как два острия на спине. Ты — тишина, что мне до хруста слышна, Я — твой пожар, но ты не таешь в огне. Ты убьёшь за меня — и тихо умоешься, Я убью за тебя — и усну в бреду. Никто не узнает, что ты мне откроешься, А я — за тобою хоть в ад побегу. Расстаться — значит вырвать нам лёгкое, Остаться — значит вскрыть себе вены вдвоём. Твоё дыхание — самое лёгкое, Но мы им когда то друг друга убьём. Знаешь, без тебя не могу и дышать, Но с тобою — я задыхаюсь. Мы научились с тобою друг друга съедать, Но этим я сам наслаждаюсь. И если рухнет небо — я встану щитом, И ты встанешь грудью со мною. Но потом, в мирной кухне, за одним столом Мы будем играться с судьбою. Любовь та, где нежность разбита стеклом, А поцелуй не навязан игрою. Мы связаны, скручены, пьяны вином, И будешь всегда ты со мною.