Весь апрель никому не верь

Коридор общежития пахнет дешёвым стиральным порошком — тем самым, с фиолетовым пакетом, которым здесь стирают всё подряд уже лет десять. Жареной картошкой из комнаты 317 — соседи жарят её каждый вечер, и запах въелся в стены. Старой обувью, которую выставили сушиться перед дверью. И чем-то ещё неуловимым — тоской, наверное, или молодостью, которая никак не кончится, но и счастливой её не назовёшь. Дилан ненавидит этот запах. Обычно. Но сегодня он не чувствует ничего, кроме собственного сердца, которое колотится где-то в горле, отдаётся в висках, мешает дышать ровно. Коробка в его руках — лёгкая. Слишком лёгкая для того, что внутри. Или, может быть, он просто привык, что посылки бывают тяжёлыми. Учебники. Обувь. Консервы из дома. А здесь — меньше килограмма. Сам вес говорит о том, что внутри что-то неправильное, интимное, предназначенное только для закрытой комнаты и выключенного света. Дилан знает, что внутри. Он сам выбирал этот вибратор. В три часа ночи, когда сосед уже храпел на верхней койке, а он не мог заснуть — листал сайт, смотрел картинки, читал отзывы. Сравнивал размеры, формы, материалы, уровни вибрации. Потом нажал «заказать» — быстро, чтобы не передумать. Потом сам вбил адрес доставки на пункт выдачи, потому что в общагу курьеров не пускают — тётя Галя, комендантша, считает, что посторонние люди только портят дисциплину. А потом пришёл Лололошка и сказал: «Я всё знаю. Твоя подруга проболталась. Не смотри на меня так, она просто переживает за тебя. Давай помогу забрать, ты же всё равно ссышь идти один». Дилан не ссыт. Он просто осторожничает. Это совершенно разные вещи. Лололошка идёт справа. Коробка такой же формы в его руках — но там смазка, мягкие полотенца и влажные салфетки без спирта. Потому что Лололошка всегда продумывает на шаг вперёд, а иногда и на два. Он такой: если они собираются в кино, он заранее знает, где будут свободные места; если готовят ужин, помнит, что соль закончилась три дня назад; если Дилан говорит «мне грустно», не спрашивает «почему?», а просто приносит чай и садится рядом, молча. Иногда Дилану кажется, что Лололошка знает его тело лучше, чем он сам. Где ему нравится, когда его гладят по шее. Где он смеётся, когда его щекочут. Где он вздрагивает от неожиданности. Это пугает и заводит одновременно. — Документы на посылку, — голос тёти Гали режет коридорный полумрак как старый нож. Она появляется из ниоткуда. Всегда появляется из ниоткуда. У неё есть суперспособность — материализовываться в самый неподходящий момент. Дилан подозревает, что она сидит в своей каморке у входа и просто ждёт, когда кто-нибудь с виноватым лицом попытается пронести что-то, чего не положено. Сейчас его лицо, наверное, очень виноватое. Он замирает. Будто его застали за чем-то преступным, хотя он просто идёт по коридору с коробкой. Лололошка — нет. — Вот, пожалуйста, — голос Лололошки спокойный, чуть сонный, будто он только что встал и ему всё равно. Будто они несут не вибратор и смазку, а учебники по высшей математике, которые нужны для курсовой. — Оборудование для лабораторных. Нам по сопромату задали исследование механических колебаний. Тётя Галя берёт бумажку, подносит к глазам, щурится. Очки у неё на цепочке — старомодные, с толстыми линзами, которые увеличивают глаза, делают их похожими на рыбьи. Дилан смотрит на её пальцы — толстые, с облупленным красным маникюром, — и почему-то думает о том, что она тоже была молодой. Что у неё тоже были тайны. Наверное. Что она тоже, может быть, заказывала что-то втайне от родителей или соседей. А может, и нет. Может, она всегда была комендантшей — родилась, выросла и сразу стала проверять документы у студентов с подозрительными посылками. — «Генератор механических колебаний», — читает она вслух, и каждое слово падает в тишину коридора как камень в воду. — Это что за зверь такой? — Для изучения резонанса, — Дилан удивляется собственному голосу — ровному, почти скучающему, будто он объясняет это не в первый раз, а в сотый. — Очень важно для нашей курсовой работы. Без этого никак. Профессор сказал, что если мы не принесём данные на следующей неделе, он даже не будет смотреть нашу работу. Скажет, что это всё — теория, а нужны эксперименты. Он врёт про профессора. У них даже нет курсовой по сопромату в этом семестре. Но тётя Галя этого не знает. Она знает только то, что видит: два студента, две коробки, честные глаза (он надеется, что честные) и печать пункта выдачи на накладной. Тётя Галя переводит взгляд с бумажки на коробку, с коробки на Дилана, с Дилана на Лолошку, потом снова на бумажку. Её взгляд задерживается на лице Дилана чуть дольше, чем хотелось бы. Он боится, что она видит его насквозь. Видит, как у него горят уши — он знает, что они красные, он чувствует этот жар, который поднимается от шеи к мочкам. Видит, как под футболкой выступает пот — липкий, холодный, предательский, выступает на спине, в подмышках, на груди. Видит, как кровь отливает от лица и приливает совсем к другим местам, потому что он только что подумал о том, что внутри коробки, и тело отреагировало быстрее, чем мозг. — Лёгкая какая-то коробка для оборудования, — замечает она. — У меня сын в техническом учился, так они целые ящики с железками таскали. С ума сойдёшь, пока на второй этаж затащишь. — Современные технологии, — Лололошка пожимает плечами, и это движение такое естественное, такое расслабленное, без капли напряжения, что Дилану хочется одновременно провалиться сквозь пол и зааплодировать. — Всё делают из пластика и микрочипов. Никакого тебе чугуна. Вот у меня в коробке — вообще одни микросхемы, легче пера. А у него — генератор, да, но он компактный. Японские инженеры постарались. Тётя Галя хмыкает. Этот звук может означать что угодно — от «верю, проходите, дети» до «вы мне тут зубы не заговаривайте, сейчас я вас раскулачу». Дилан задерживает дыхание. Воздух застревает в лёгких, не выходит. Секунда. Две. Три. — Ладно, — говорит она наконец. — Проходите. Но чтобы никаких посторонних шумов. А то у меня в прошлом месяце на втором этаже такие эксперименты ставили, что люстра шаталась. И стены тряслись. Я думала, землетрясение. Она возвращает бумажку и машет рукой — проваливайте, мол, не задерживайте, не отвлекайте меня от важных комендантских дел. Лололошка берёт Дилана за локоть — легко, почти невесомо, будто удерживает воздушный шарик, который вот-вот улетит в открытую форточку, — и ведёт дальше по коридору. Дилан чувствует тепло его пальцев через тонкую ткань рубашки. Большой палец лежит на внутренней стороне локтя, там, где кожа особенно нежная и чувствительная. Ему хочется остановиться, прижаться спиной к прохладной стене, выдохнуть весь этот страх и напряжение за один раз. Но они идут. Двадцать шагов до комнаты. Пятнадцать. Десять. Восемь. Рука Лололошки скользит ниже, сжимает запястье. Там, где кожа тоньше всего и пульс бьётся как бешеный. Пульс Дилана сейчас — как птица в клетке. Птица, которая пытается вылететь сквозь рёбра, сквозь кожу, сквозь рубашку. — Дыши, — шепчет Лололошка почти неслышно, одними губами, чтобы никто не услышал. — Мы почти пришли. Вдох. Выдох. Ты справился с главным. Пронёс мимо тёти Гали. Дальше будет легче. Обещаю. Дилан дышит. Вдох — запах коридора, который он ненавидит, но сейчас он кажется почти родным. Выдох — облегчение пополам с новым страхом, потому что впереди — комната. И то, что будет в комнате. И то, что он сам себе обещал, когда нажимал «заказать» в три часа ночи, глядя на светящийся экран телефона.

***

Ключ поворачивается в замке с тихим щелчком. Лололошка открывает дверь первой — старомодный жест, почти театральный, — пропускает Дилана внутрь. Дилан переступает порог, и комната принимает его: знакомые стены цвета выгоревшего персика, знакомый запах — их запах, дешёвый кондиционер для белья из супермаркета напротив и немытая кружка на столе, в которой уже три дня засох чай. Лололошка закрывает дверь за ними. Поворачивает ключ дважды — на всякий случай, чтобы никто не ворвался. Потом вешает на ручку картонную табличку, которую они сделали из коробки из-под пиццы год назад. На табличке маркером написано: «ПОСТОРОННИМ ВХОД ВОСПРЕЩЁН. ТИХИЙ ЧАС». Рядом нарисован улыбающийся смайлик. Табличка не работает уже полгода — соседи всё равно стучат, когда им нужно одолжить соль, или спросить, который час, или пожаловаться на громкую музыку. Но традиция есть традиция. Потом Лололошка подходит к окну. Задёргивает шторы — плотно, тщательно, чтобы не пробивался даже маленький лучик света из окна напротив. Делает это медленно, будто ритуал какой-то. Сначала левая штора — тянет за край, ткань скользит по карнизу с тихим шорохом. Потом правая — поправляет, чтобы края сошлись ровно, внахлёст, без щели. Потом отходит на шаг, оценивает, снова поправляет. Комната погружается в полумрак. Свет остаётся только от настольной лампы — старой, с жёлтым абажуром, которую они купили на блошином рынке за пятьдесят рублей и починили скотчем. Лампе лет тридцать, она помнит ещё советскую власть, пионеров и коммунистические субботники. Сейчас она освещает узкий круг: стол, часть кровати, полосу на полу. Остальное тонет в тени. Дилан стоит посередине комнаты с коробкой в руках и чувствует себя персонажем фильма, который вот-вот сделает что-то, после чего жизнь разделится на «до» и «после». «До» — это когда он только заказывал, только думал, только боялся. «После» — когда он узнает, каково это на самом деле. — Можешь поставить её на стол, — говорит Лололошка, не оборачиваясь. — И свою тоже. Не бойся, стол выдержит. Мы на нём учебники таскали, а это всего полкилограмма. Дилан ставит коробки на стол. Рядом. Аккуратно. Боится, что если уронит или стукнет слишком громко, из неё выпадет что-то неприличное прямо на пол, и тогда уже не соберёшь обратно. Не склеишь. Не спрячешь. Лололошка подходит к столу. Открывает свою коробку — медленно, не торопясь, как подарок на день рождения. Аккуратно срезает скотч маленькими ножницами, которые держит в ящике для таких случаев. Шелестит упаковочная бумага — белая, шуршащая, которую кладут в посылки, чтобы содержимое не билось при перевозке. Из коробки появляется тюбик смазки. Лололошка берёт его двумя пальцами — большим и указательным — кладёт на стол. Потом пачка влажных салфеток — без спирта, с алоэ вера, «для чувствительной кожи». Дилан читает надпись на упаковке и краснеет сильнее. Потом маленькое махровое полотенце — своё, любимое Лололошкино полотенце, с вышитой буквой «Л» на уголке. Буква вышита криво, потому что Лололошка вышивал сам, когда они проходили дурацкий кружок домоводства в девятом классе. Он тогда сказал: «Если я когда-нибудь влюблюсь, то этому человеку я дам полотенце с моей буквой. Чтобы знал, что это моё и я за него отвечаю». Дилан думал, что это шутка. Теперь полотенце лежит перед ним на столе, пахнет мягкостью и чем-то домашним. — Ты взял своё полотенце? — глупо переспрашивает Дилан, хотя видит его собственными глазами. — Оно мягче, — Лололошка пожимает плечами, будто это очевидно и не требует объяснений. — Не хочу, чтобы твоя кожа соприкасалась с грубой тканью. Особенно там. У тебя кожа вообще чувствительная, я заметил. На шее, например, если чуть сильнее поцеловать — остаются следы на полдня. А там, внутри… — он не договаривает, только ведёт пальцем по воздуху, показывая, где именно. — Там кожа ещё нежнее. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Даже от полотенца. Дилан сглатывает. В горле пересохло, будто он проглотил наждачную бумагу. Он никогда не думал, что его кожа может быть объектом такого внимания. Мама всегда говорила: «Ты такой бледный, тебе надо на солнце больше бывать, а то похож на привидение». Но никогда — «у тебя нежная кожа, я не хочу тебе навредить». Он ставит свою коробку рядом с Лололошкиной. Открывает. Руки слегка дрожат — мелкая, неприятная дрожь, которую он не может контролировать, сколько бы ни пытался. Внутри, в аккуратной белой упаковке, перехваченной пластиковыми стяжками, лежит вибратор. Дилан смотрит на него. Просто смотрит. Не двигается. Дышит. Не решается прикоснуться. Вибратор кажется больше, чем на картинке. Когда он заказывал в три часа ночи с полусонного телефона, всё выглядело иначе — маленьким, аккуратным, нестрашным. Как игрушка. А теперь это предмет. Настоящий. Который скоро будет внутри него. Изогнутое тело из мягкого силикона — матовое на вид, приятного тёмно-синего цвета. Такое синее бывает только глубокой ночью или на дне океана. С едва заметным швом посередине — там, где две половинки формы соединялись при производстве. Основание чуть шире, закруглённое, чтобы удобно было держать. Кнопки управления — две: одна для включения, одна для переключения скоростей. И ещё маленький светодиод, который загорится зелёным, когда вибратор заработает. Дилан проводит пальцем по упаковке — не решаясь вскрыть, просто водит по прозрачному пластику, чувствуя под подушечкой гладкость и лёгкое сопротивление. Силикон внутри кажется тёплым — хотя это, наверное, просто температура его собственной ладони, передающаяся через пластик. — Страшно? — спрашивает Лололошка. Он садится на кровать — на воле, в двух шагах от стола, — похлопывает по одеялу рядом. — Иди сюда. Не надо стоять там, как на экзамене. Экзамен закончился. Ты сдал. Тётя Галя приняла зачёт. — Нет, — слишком быстро отвечает Дилан. — Не страшно. Я просто… не знаю, с чего начать. — Начни с того, что разденься, — Лололошка говорит это так буднично, как говорят «закрой окно» или «сходи в магазин за хлебом». — И иди сюда. Ближе. Я не кусаюсь. Если только ты сам не попросишь. Дилан делает шаг к кровати. Потом второй. Садится, но не рядом с Лолочкой — на самый край, будто готов в любой момент вскочить и убежать. Пружины скрипят под его весом — старый матрас, старая кровать, старая общага. — Я сейчас буду выглядеть глупо, — говорит он, глядя в пол. — Нет, не будешь, — Лололошка качает головой. — Ты будешь выглядеть как человек, который знает, чего хочет. Это не глупо. Это очень красиво. Дилан поднимает глаза. Взгляд Лололошки — спокойный, тёплый, без тени насмешки. Он стягивает футболку через голову. Край застревает на ухе — нелепое движение, которое почти сбивает напряжение. Почти. Он чувствует, как воздух комнаты касается его голой кожи — прохладный, чуть влажный. Футболка падает на пол. На старый линолеум, который помнит ещё прошлое поколение студентов. Лололошка смотрит на него. Не голодным взглядом и не жадным. Внимательным. Как будто видит в первый раз и запоминает каждую деталь. Ключицы, чуть выступающие из-под кожи — Дилан похудел за последнюю неделю на паре килограммов, потому что из-за нервов почти не ел. Живот — плоский, без рельефа. Соски — маленькие, тёмно-розовые, один чуть выше другого. Грудная клетка, рёбра, которые можно пересчитать, если присмотреться. — Ты красивый, — говорит Лололошка просто. Как о погоде. Как о том, что сегодня будет дождь или что хлеб в магазине подорожал. — Не только сейчас. Всегда. Но сейчас — особенно. Дилан краснеет. Он чувствует, как жар поднимается от груди к шее, от шеи к щекам, от щёк к ушам. Уши горят сильнее всего — он знает, потому что Лололошка однажды сказал: «Когда ты краснеешь, у тебя сначала краснеют уши. Я заметил. Это мило». Никто никогда не называл его красивым. Мама называла «хорошим мальчиком». Учителя — «способным, но ленивым». Друзья — «нормальным парнем». Но красивым — никогда. Он расстёгивает джинсы. Пальцы дрожат, пуговица не поддаётся с первого раза, соскальзывает. Он выдыхает, сосредотачивается, пробует снова — со щелчком пуговица выскальзывает из петли. Молния расстёгивается сама, легко, будто только и ждала этого. Джинсы падают на пол. Он переступает через них. Потом снимает трусы — одним движением, не глядя, не думая, чтобы не успеть испугаться. Теперь он стоит перед Лолочкой голый. Полностью. Комната кажется слишком яркой, хотя свет только от старой лампы с жёлтым абажуром. Лампе тридцать лет, она помнит советскую власть, а сейчас освещает каждый миллиметр его тела. Родинка на левом бедре — маленькая, круглая, тёмная. Шрам на коленке — упал с велосипеда в двенадцать лет, разбил в кровь, до сих пор видно. Чуть заметная синева под рёбрами — там кожа всегда тоньше, и сосуды просвечивают. Тёмные волосы на ногах, на руках, в паху. Член — пока ещё мягкий, спокойный — лежит на мошонке, небольшой, аккуратный. Головка скрыта под крайней плотью. Дилан чувствует, как кровь начинает приливать туда — не потому что он возбуждён (ещё нет), а просто от осознания, что на него смотрят. — Иди сюда, — повторяет Лололошка. Голос стал чуть ниже, чуть хриплее. Дилан знает эту хрипотцу — она появляется, когда Лололошка действительно хочет и перестаёт притворяться спокойным. Дилан подходит. Садится на кровать. Рядом. Почти вплотную. Плечи почти касаются. Одеяло колется — дешёвая синтетика, которой они так и не заменили на нормальный хлопок. Каждый раз, когда он садится на эту кровать, он обещает себе купить хорошее одеяло. Но руки никогда не доходят. Или денег жалко. Или привык уже. Ко всему привыкаешь в общаге. Тело Дилана касается тела Лололошки через одежду — Лололошка ещё не разделся. Хлопок его футболки, джинсовая ткань на бёдрах. Дилан чувствует тепло, которое просачивается сквозь эти слои. Чувствует, как Лололошка дышит — ровно, спокойно, глубоко. Запах Лололошки — дезодорант «алоэ вера» (всегда один и тот же, Дилан сам подарил ему на Новый год большой флакон), кофе (Лололошка пьёт его литрами, даже вечером, даже перед сном), и что-то ещё, своё, тёплое, человеческое — обволакивает Дилана, делает чуть спокойнее. Как будто запах говорит: «Всё будет хорошо. Ты в безопасности. Это я — Лололошка, который знает тебя лучше всех на свете». Лололошка берёт его за подбородок. Большой палец снизу, остальные на щеке, на скуле. Поворачивает к себе. Глаза в глаза. У Лололошки глаза тёмно-синие, почти чёрные, с длинными ресницами, которым Дилан всегда немного завидовал — у него самого ресницы короткие и светлые. В этих глазах сейчас нет ни капли жалости. Нет насмешки. Нет желания пошутить или перевести всё в иронию. Только спокойствие. И какая-то глубокая, тёплая уверенность. — Ты знаешь, что мы никуда не спешим? — говорит Лололошка, и голос его — ровный, низкий, тихий. — Можно просто полежать. Можно просто поговорить. Можно обняться и уснуть. Можно вообще открыть эту посылку завтра. Или через неделю. Или вообще выбросить её в мусорку прямо сейчас и забыть, как страшный сон. Он делает паузу, проводит большим пальцем по щеке Дилана — там, где скула переходит в челюсть. — Никто никого не заставляет. Это не экзамен. Не проверка. Не тест на храбрость. Это просто мы с тобой. И игрушка, которая никуда не денется. — Я знаю, — Дилан смотрит в глаза Лололошке и не отводит взгляд, хотя хочется опустить голову, спрятаться, закрыться. — Я сам хочу. Правда. Я думал об этом. Месяцами. Я листал сайты, читал отзывы, смотрел видео, сравнивал модели. Я знаю, чего хочу. Я готов. Просто… помоги мне, ладно? Пожалуйста. Не дай мне передумать в последнюю секунду. Потому что я могу. Я могу испугаться в самый последний момент и всё бросить. А я не хочу бросать. Лололошка молчит секунду. Две. Потом кивает. — Хорошо. Обещаю: не дам тебе передумать. Если только ты сам не скажешь «стоп». Но если не скажешь — я буду с тобой до конца. Хорошо? — Хорошо. Лололошка наклоняется и целует его. В уголок губ — быстро, невесомо, почти по-дружески. Но так, что Дилан чувствует тепло его дыхания на своей коже. Чувствует, как губы Лололошки — мягкие, чуть сухие — касаются его лица. — Тогда давай по порядку. Ложись на спину, — Лололошка убирает руку с подбородка Дилана. — И не бойся. Я рядом. Дилан ложится. Матрас продавлен посередине — сто лет не меняли, каждую пружину можно пересчитать спиной. Когда Дилан был первокурсником, он думал, что это просто неудобно. Что надо пожаловаться коменданту, чтобы заменили. На втором курсе он понял, что жаловаться бесполезно — тётя Галя скажет: «Студенты и на голых досках спали, ничего, выучились». На третьем курсе он перестал замечать продавленность. Тело привыкло. Ко всему привыкает в общаге. Ноги Дилан сгибает в коленях. Стопы упираются в одеяло — в синтетику, которая холодит пятки. Пятки чувствуют каждую ворсинку, каждую неровность. Бёдра раздвинуты шире, чем обычно. Он сделал это специально — чтобы Лололошке было удобнее. Чтобы не нужно было просить «раздвинься», чтобы не было этой дополнительной неловкости. Сейчас он лежит с раздвинутыми ногами и чувствует себя выставленным напоказ. Уязвимым. Открытым. Беззащитным. В этом есть что-то постыдное — и в то же время освобождающее. Ему не нужно ничего скрывать. Не нужно сжиматься, втягивать живот, прятать родинки, шрамы, синеву под рёбрами. Лололошка видит всё — и не отворачивается, не смущается, не брезгует. Не оценивает, как оценщик на аукционе. Просто смотрит — и, кажется, находит это красивым. Лололошка встаёт с кровати. Идёт к столу. Дилан наблюдает за его движениями. Как он берёт тюбик со смазкой — сжимает большим и указательным пальцами, проверяя, много ли осталось. Как ставит тюбик обратно — не бросает, аккуратно кладёт на салфетку, чтобы не пачкать стол. Как берёт вибратор. Как взял маленькие ножницы — те, что всегда лежат в ящике для писем и квитанций, — и разрезает пластиковые стяжки на упаковке. Стяжки падают на стол с сухим треском, который в тишине комнаты звучит неестественно громко. Как открывает упаковку — клапан, потом второй, потом третий. Как достаёт вибратор. Как держит его в руке — осторожно, будто это не силиконовая игрушка за полторы тысячи рублей, а что-то живое, хрупкое, драгоценное, что может разбиться от неосторожного движения. Вибратор в руке Лололошки — тёмно-синий, матовый, с серебристой кнопкой — выглядит почти красивым. — Смотри, — Лололошка подходит к кровати. Он садится на корточки на полу. На уровне талии Дилана. Подносит вибратор к его глазам на расстоянии вытянутой руки. Поворачивает так и эдак, медленно, чтобы Дилан успел рассмотреть. — Видишь этот изгиб? — Лололошка водит пальцем по изогнутой стороне. — Это не просто так. Это анатомическая форма. У людей, которые проектировали эту штуку, было очень хорошее представление о мужской физиологии. — Ты сейчас читаешь мне лекцию о вибраторах? — Дилан выдыхает что-то среднее между смешком и стоном. От смеха сейчас щиплет в горле — гортань будто скрутило узлом. — Серьёзно? Я голый лежу перед тобой с ногами нараспашку, на столе смазка, ты держишь в руке вибратор, а ты читаешь мне лекцию? — А что? — Лололошка улыбается — открыто, без тени смущения, без обычной своей иронии и защитного цинизма. — Это важно. Знаешь, сколько людей травмируются, потому что не понимают, как устроены их собственные тела? Потому что стесняются спросить? Потому что им кажется, что «там» всё как-то само собой должно работать, само разберётся? Он кладёт вибратор на кровать рядом с Диланом — на простыню, чтобы не пачкать силикон. Потом смотрит прямо в глаза. — Так не работает. Я не хочу, чтобы тебе было больно. Чтобы тебе было плохо. Чтобы ты после этого боялся даже думать об этом. Поэтому — короткая лекция. Введение в предмет. Ещё вопросы будут? Дилан мотает головой. Вопросов нет. У него пересохло во рту, и язык будто прилип к нёбу. Есть только жар между ног — член начал понемногу подниматься ещё на второй минуте лекции, когда Лололошка сказал «анатомическая форма» своим низким, чуть хрипловатым голосом. Сейчас он уже наполовину твёрдый — лежит, чуть приподнявшись над мошонкой. Головка начинает выглядывать из-под крайней плоти, розовая, влажная. Лололошка замечает это, но ничего не говорит. Не комментирует. Просто садится на край кровати — так, чтобы быть между ног Дилана, но не касаться его. — Сначала твои пальцы, — говорит он. — Потом мой палец. Потом два моих пальца. Потом вибратор. Поэтапно. Не хочу, чтобы ты испугался. Не хочу, чтобы тебе было больно. Он протягивает руку и кладёт ладонь на голень Дилана — просто так, для тепла, для ощущения присутствия. — Сделаем всё медленно. Очень медленно. Если в какой-то момент ты захочешь остановиться — просто скажи. Даже если вибратор уже внутри. Даже если я буду тебя целовать или что-то ещё. Просто скажи «стоп» — и мы сразу остановимся. Без вопросов. Без «почему?». Просто остановимся. Обещаешь мне? Дилан кивает. — Скажи это словами, — Лололошка ждёт. — Мне нужно услышать. — Обещаю, — голос Дилана сипит, но звучит твёрдо. — Если я скажу «стоп» — мы останавливаемся. Лололошка сжимает его голень — чуть крепче, чем держал до этого. Ободряюще. Потом отпускает. — Выдохни, — командует он. Дилан выдыхает. Живот опадает на выдохе, мышцы пресса расслабляются. Вместе с ними — неожиданно — расслабляются мышцы таза. Те, которые держат всё внутри. — Ещё. Дилан выдыхает снова. Глубже. Дольше. Воздух выходит до конца, почти до пустоты в лёгких. — Хорошо, — Лололошка кивает. — А теперь слушай меня внимательно. Возьми смазку. Нанеси на пальцы. И начни сам. Я хочу, чтобы ты сам в первый раз прикоснулся к себе там. Не я. Ты. Он протягивает тюбик. Дилан берёт. Пальцы скользкие от пота — он чуть не роняет его, но Лололошка ловит одним быстрым движением — отработанный рефлекс — и возвращает в руку. Дилан открывает колпачок. Выдавливает смазку на подушечки указательного и среднего пальцев правой руки. Много. Наверное, слишком много. Смазка холодная — или это его пальцы такие горячие, что всё остальное кажется холодным? Она течёт по пальцам, капает на простыню, на старую синтетическую простыню, которую пора менять. — Простыню потом постираем, — говорит Лололошка. — Не думай о простыне. Думай о себе. Дилан не думает о простыне. Он опускает руку между ног. Касается входа. Он трогает там себя не в первый раз. Делал это и раньше, один, в своей комнате или в душе, когда никого нет. Но сейчас — впервые при Лололошке. При свете лампы. При его взгляде. Сначала он просто гладит снаружи. Круговыми движениями, как учил себя когда-то. Кончиками пальцев — указательным и средним вместе — водит по колечку мышц. Колечко сжимается под пальцами — рефлекторно, не слушаясь. Потом расслабляется. Снова сжимается. Снова расслабляется. Он чувствует пульс. Свой собственный пульс, бьющийся в самой интимной точке тела. Туда, куда обычно никто не видит и не трогает. Палец — сначала один — входит легко. Смазки много, мышцы уже немного расслаблены от двух глубоких выдохов. Полсантиметра. Сантиметр. Дилан останавливается. Поднимает глаза на Лолошку. — Нормально? — спрашивает он. — Нормальнее некуда, — улыбается Лололошка. В улыбке нет насмешки — только тепло и какое-то удивление, будто он сам не ожидал, что всё будет так хорошо. — Добавь второй. Дилан добавляет второй палец. Два пальца — они едва помещаются в самом начале. Он чувствует, как кожа натягивается у входа. Как мышцы сопротивляются, не пускают. Но он давит — медленно, аккуратно, через маленькое, терпимое сопротивление. И пальцы входят. Чувство наполненности — знакомое по прошлому опыту, когда он делал это один. Но сейчас всё острее. Ярче. Наверное, потому что Лололошка смотрит. Потому что вибратор ждёт на тумбочке. Потому что сегодня всё по-настоящему, не в тайне от всех. — Достаточно, — говорит Лололошка. — Вынимай. Дилан вынимает пальцы. Медленно. Чувствует пустоту. Влажную, тёплую пустоту, которая сразу же начинает хотеть быть заполненной. — Молодец, — Лололошка берёт тюбик со смазки, выдавливает себе на пальцы. Много. Растирает между подушечками, греет. — А теперь я. Дыши. Дилан дышит. Палец Лололошки — длинный, тонкий, с аккуратно постриженным ногтем — касается входа. Не давит. Просто лежит там, в миллиметре от того места, где только что были пальцы Дилана. Ждёт. Потом, на очередном выдохе Дилана, скользит внутрь. Легко. Без сопротивления. Будто всегда там был, будто это не чужой палец, а продолжение его собственного тела. Лололошка не двигается. Просто держит палец внутри, давая Дилану привыкнуть. — Чувствуешь, где пульс? — спрашивает он. Дилан прислушивается к себе. Да. Пульсирует. Глубоко, в стенках. Мышцы сжимаются и разжимаются в такт сердцебиению, обхватывают палец Лололошки со всех сторон. — Чувствую, — выдыхает Дилан. — Хорошо, — Лололошка начинает двигать пальцем. Медленно. Осторожно. Внутри и снаружи. Внутри и снаружи. Каждый раз чуть глубже. Дилан выгибается. Член, который теперь уже полностью твёрдый, пульсирует в такт движениям — хотя никто к нему даже не прикасался. Головка полностью открылась, розовая, влажная, блестит в жёлтом свете лампы. — Второй палец, — говорит Дилан. — Я готов. Пожалуйста. Лололошка добавляет второй. На этот раз Дилан не вздрагивает. Мышцы растягиваются, принимают, обхватывают два пальца так же легко, как до этого один. Лололошка двигает пальцами внутри — в стороны, разминает, растягивает. Готовит. Сначала по одному, потом вместе. Дилан чувствует, как у входа становится тесно. Как кожа натягивается. Но боли нет. Только чувство наполненности — глубже и полнее, чем от собственных пальцев. Лололошка нащупывает простату — маленький бугорок на передней стенке, немного шершавый на ощупь. Надавливает — чуть-чуть, пробует. Дилан вскрикивает. Не от боли — от неожиданности. Член дёргается, из головки выдавливается прозрачная капля. — Вот здесь, — Лололошка давит снова — на этот раз сильнее, увереннее. — Я запомнил. Он надавливает ещё несколько раз — ритмично, в такт дыханию Дилана. Дилана подбрасывает на кровати. Он хватается за простыню, сжимает в кулаке синтетическую ткань. — Пожалуйста, — шепчет он, не зная, о чём просит. То ли остановиться. То ли продолжать. То ли добавить. — Скоро, — отвечает Лололошка. — Потерпи немного. Я хочу, чтобы тебе было только хорошо. Он вынимает пальцы. Оба сразу. Дилан чувствует пустоту — на этот раз острую, почти болезненную.

***

— Теперь твоя очередь, — Лололошка протягивает вибратор. — Ты сам. Дилан берёт. Руки не дрожат — удивительно. Наверное, потому что всё напряжение ушло в ноги. Или потому что страха больше нет — осталось только любопытство и какое-то странное, глубокое спокойствие. Ему кажется, что он делает что-то очень правильное. То, что нужно было сделать давно. Вибратор в его руке — гладкий, прохладный, тяжёлый. Тяжелее, чем он думал. И больше. Когда он смотрел на картинку в интернете, вибратор казался изящным, почти невесомым. В реальности он чувствуется — как инструмент. Как вещь, которая сделана для того, чтобы находиться внутри человеческого тела. Лололошка двигается ближе. Садится у него за спиной, опирается спиной на изголовье кровати — на деревянную решётку, которую они когда-то обмотали старым полотенцем, чтобы не скрипела. Дилан чувствует, как матрас продавливается под весом второго человека. Чувствует тепло тела Лололошки через воздух. Слышит его дыхание — ровное, спокойное, как маяк в тумане. — Я здесь, — шепчет Лололошка. — Я держу тебя. Если захочешь остановиться — просто скажи. Я поддерживаю. И не только в прямом смысле. Дилан подносит кончик вибратора к анусу. Силикон холодный. Или это его кожа такая горячая — от крови, от волнения, от того, что Лололошка так близко? Он давит. Головка проскальзывает внутрь. Легче, чем он ожидал. Наверное, потому что смазки много. Или потому что пальцы Лололошки уже подготовили мышцы. Один сантиметр. Дилан останавливается. Дышит. — Не спеши, — бормочет Лололошка ему в затылок. — Никуда не спеши. Время есть. Дилан не спешит. Он давит медленно — миллиметр за миллиметром, сантиметр за сантиметром. Чувствует, как мышцы растягиваются, принимают чужеродный предмет. Как прямая кишка — удивительная, эластичная, умная — обхватывает вибратор со всех сторон. Два сантиметра. Он останавливается. Дышит. Чувствует, как пульсирует внутри него этот предмет — даже на выключенном режиме, просто от соприкосновения с живой тканью. — Ты молодец, — говорит Лололошка. — Просто молодец. Я тобой горжусь. Четыре сантиметра. Половина. Самый толстый участок пройден — дальше легче. Дилан любит этот момент. Переход от «это слишком» к «это уже хорошо». Мышцы привыкают, перестают сопротивляться. Внутренние стенки находят свои места вокруг вибратора, устраиваются поудобнее. Шесть сантиметров. Дилан чувствует, как вибратор касается простаты — того самого места, куда только что давил пальцами Лололошка. Даже не касается — просто проходит рядом. Но этого достаточно, чтобы член дёрнулся и из головки вытекла ещё одна прозрачная капля. Восемь сантиметров. Вибратор входит легко, почти без сопротивления. Дилан толкает до бампера — до конца, пока расширенное основание не упирается в промежность. Бампер мягкий, силиконовый — не больно, не холодно. Вибратор внутри весь. Весь. Ни миллиметра снаружи, кроме рукоятки. Дилан лежит, чувствуя себя полным. Не переполненным — полным. Как чашка, в которую налили ровно столько воды, сколько нужно. — Остановись, — говорит Лололошка. — Не двигайся. Просто полежи. Привыкни. Дилан лежит. Дышит. Чувствует, как вибратор пульсирует внутри в такт его сердцу. Потом Лололошка кладёт руку на его живот — поверх пупка. Ладонь горячая, тяжёлая. — Включай первую скорость, — шепчет он. Дилан находит кнопку на рукоятке. Нажимает. Вибрация — тихая, пульсирующая, как далёкий барабан — проходит через силикон, через стенки прямой кишки, отдаётся в пояснице, в животе, в кончиках пальцев ног. Дилан чувствует, как вибрирует простата — то самое место, которое любит, когда его трогают. — Блядь, — выдыхает Дилан, потому что это единственное слово, которое осталось в его голове. Всё остальное вышибло вибрацией. Он чувствует, как член — твёрдый, пульсирующий, мокрый на головке — лежит на животе. Чувствует, как каждая вибрация отдаётся в нём. Как напрягаются мышцы таза. Как подкашиваются колени — хотя он лежит. — Добавь глубины, — говорит Лололошка. Дилан не понимает. Глубины больше нет — вибратор и так вошёл до конца. Но Лололошка берёт его за бёдра — двумя руками, уверенно — и приподнимает таз. Кладёт подушку под поясницу. Теперь угол меняется — вибратор давит на простату сильнее, прямее. Дилан вскрикивает. Громко. Сжимает простыню — синтетика противно скользит под пальцами. — Прости, — шепчет Лололошка. — Я не спросил. — Не извиняйся, — Дилан с трудом выговаривает слова. — Всё правильно. Всё хорошо. Лололошка отпускает его бёдра, но таз остаётся приподнятым на подушке. Вибратор лежит внутри под новым углом и давит именно туда, куда надо — каждый вдох, каждое движение грудной клетки смещает его на миллиметр, и каждый миллиметр отзывается в члене новой волной. — Включай вторую, — просит Лололошка. Дилан нажимает вторую кнопку. Гул становится глубже. Сильнее. Вибрация теперь не просто пульсирует — она дрожит. Трясёт. Дилан чувствует, как вибрируют внутренние органы. Как мочевой пузырь. Как простата. Как прямая кишка целиком. Его тело выгибается дугой. Поясница отрывается от подушки, от кровати. Голова вдавливается в подушку. Плечи напрягаются. Руки хватаются за Лолошку — за его колено, за бедро, за что попало. — Я сейчас кончу, — выдыхает Дилан. — Я чувствую. Сейчас. Ещё немного. Лололошка накрывает его руку своей. Переплетает пальцы. — Не торопись, — шепчет он. — Позволь себе. Не думай. Просто чувствуй. Дилан закрывает глаза. Внутри — вибратор. Вторая скорость. Вибрация бьёт прямо в простату каждую секунду. Каждую долю секунды. Он чувствует, как оргазм подходит — как большая волна в море. Сначала далеко, едва заметно. Потом ближе. Потом — вот она, накрывает. Он открывает рот, чтобы закричать — но не может. Голос застревает в горле. Оргазм вышибает воздух из лёгких. Член дёргается. Раз. Два. Три. Сперма выплёскивается на живот — не сильно, не фонтаном, просто вытекает. Волнами. В такт сокращениям. Но самое сильное — не в члене. Самое сильное — внутри. Там, где вибратор. Мышцы прямой кишки сжимаются и разжимаются вокруг силикона. Простата пульсирует. Оргазм идёт изнутри наружу — долгий, глубокий, почти бесконечный. Дилан не может дышать. Он просто лежит и чувствует, как тело содрогается от вибрации и сокращений одновременно. Лололошка выключает вибратор. Дилан чувствует, как тишина — настоящая, полная — возвращается в комнату. — Всё, — шепчет Лололошка. — Всё, я здесь. Всё хорошо. Он вынимает вибратор — медленно, осторожно, по сантиметру, давая привыкнуть к пустоте. Дилан открывает глаза. На глазах — слёзы. Не от боли. От облегчения. От того, что он не знал, что бывает так хорошо. Лололошка вытирает его живот — своим полотенцем, с буквой «Л». Потом бёдра. Потом промежность — осторожно, почти не касаясь. Потом целует в лоб — один раз, крепко. — Ну как? — спрашивает он. Дилан смотрит в потолок. На трещину, которую видел тысячу раз. — Я хочу ещё, — говорит он. — Но не сейчас. — Это можно, — Лололошка ложится рядом, обнимает. Дилан чувствует его тепло. Его дыхание на своей шее. Чувствует, как липнет к животу сперма, которую Лололошка вытер, но не до конца. Чувствует, как внутри всё ещё пульсирует — даже без вибратора. За стеной кто-то включает музыку. Старый «Сплин», глухо, через бетон. В коридоре смеются девчонки с третьего этажа — возвращаются из душа. Дилан закрывает глаза. — Спасибо, — шепчет он. — За что? — За то, что не засмеялся. За то, что был рядом. За то, что не стал делать за меня. Лололошка молчит. Потом гладит его по спине — медленно, успокаивающе. — Ты сам справился, — говорит он. — Я только держал тебя. Это твоя победа, не моя. Дилан чувствует, как слёзы — новые, другие — подступают к глазам. Не от оргазма теперь. От того, что его понимают. Что с ним рядом человек, который не заберёт себе его опыт, не присвоит его страх и его смелость. — Я люблю тебя, — говорит Дилан в темноту. — Я знаю, — отвечает Лололошка. Голос у него сонный, тёплый. — Я тебя тоже. А теперь спи. Вибратор никуда не денется. Дилан закрывает глаза. И засыпает — быстро, как не засыпал много месяцев.

***

Солнце лезет в щель между шторами — наглая жёлтая полоска, которая бьёт прямо в лицо. Дилан просыпается от того, что кто-то дышит ему в затылок. Тёплое дыхание на шее, на плече. Лололошка. Спит, поджав колени к животу, как ребёнок. Уткнувшись носом между лопаток Дилану. Тёплый. Тяжёлый. Дилан лежит тихо. Боится пошевелиться, разбудить. Тело ноет — приятно, по-спортивному. Там, внутри, всё ещё чувствуется что-то — не боль, а память о том, что было. Мышцы иногда непроизвольно сжимаются — как будто проверяют, не вернулся ли вибратор на место. Он смотрит на тумбочку. Вибратор — чистый, лежит на салфетке, аккуратно вытертый. Дилан не помнит, чтобы мыл его. Не помнит, чтобы Лололошка вставал ночью. Значит, он сделал это очень тихо. Специально, чтобы не разбудить. «Скотина, — думает Дилан нежно. — Сказал же, что я буду мыть». Лололошка шевелится. Мурычит что-то нечленораздельное — похожее на «угу» и «спим» одновременно. Прижимается ближе к спине Дилана. — Ты спишь? — шепчет Дилан. — Угу. — Ты помыл вибратор ночью? — Угу. — Ты же сказал, что я буду мыть. — Врёшь, — голос Лололошки сонный, вязкий, как мёд. — Я такого не говорил. У меня есть свидетель. — Кто? — Стены. Они всё помнят. Дилан смеётся. Тихим. Утром в общаге нельзя громко — соседи спят. Или не спят, но делают вид. Он чувствует, как член начинает вставать. Просто так, без причины. От утреннего тепла. От того, что Лололошка так близко. От того, что вчерашнее всё ещё отзывается в теле где-то глубоко внутри. Дилан не трогает его. Просто чувствует, как он тяжелеет, как приподнимается над простынёй. Лололошка — сонный, ещё не до конца проснувшийся — опускает руку ниже, обхватывает его член. Ладонь сухая, тёплая. Лежит просто так, не двигается. — Можно? — бормочет Лололошка. — Угу. Лололошка начинает двигать рукой. Медленно. Лениво. Без цели, без плана — просто потому, что приятно. Потому что утро. Потому что они вместе. Дилан закрывает глаза. Спермы после вчерашнего почти нет — только несколько прозрачных капель, которые вытекают, когда Лололошка сжимает чуть сильнее у головки. Потом становится чуть влажно, скользко. Лололошка двигает рукой — вверх-вниз, вверх-вниз. Ритм ровный, как дыхание. Дилан чувствует, как тепло собирается внизу живота. Как член становится твёрдым — полностью, до боли. Он кончает быстро. Через минуту. Может, через две. Без напряжения, без крика. Просто выдыхает — и чувствует, как тепло разливается по низу живота, как несколько капель спермы выплёскиваются на пальцы Лололошки, на простыню. Оргазм лёгкий. Почти незаметный. Как утренняя зарядка — вроде и было, а вроде и нет. Лололошка вытирает руку о простыню — ту же, что и вчера, грязную уже. Потом зевает. — Завтрак, — говорит он. — Ты несёшь. Вчера я всё делал. Я готовил. Я мыл посылку. Я подтирал. Теперь твоя очередь. — Ты ничего не делал, — Дилан поворачивается к нему лицом. Лололошка выглядит смешно — заспанный, взлохмаченный, с красным следом от подушки на щеке. — Ты лежал на кровати и смотрел. — Я держал тебя, — Лололошка обиженно надувает губы — играет, конечно. — Это тяжёлая работа. Эмоционально затратная. Мне нужно восстановить силы. Дилан смеётся. Садится. Простыня сползает, открывая голое тело — он так и не надел трусы. Лололошка смотрит на его член — мягкий теперь, спокойный — и улыбается. — Эй, — говорит Лололошка. — Он у тебя красивый. Я вчера не сказал. Сказал? Не помню. В общем, красивый. Иди завтракать. Дилан встаёт. Идёт к двери. На пороге оборачивается. — Лололошка? — М? — Спасибо. За вчера. И за утро. И просто так. Лололошка приподнимается на локте, щурится от солнца, которое лезет в щель между шторами. — Ты мой, — говорит он просто. — Я забочусь о своём. Всё. Иди уже, я есть хочу. Дилан идёт на кухню. Босиком. В одних трусах (надел за секунду). По коридору общежития, который пахнет дешёвым стиральным порошком и жареной картошкой. Сегодня этот запах не раздражает.