Тьма между ними

Прошло несколько дней пути, тяжёлое молчание нависло между ними. Они шли по проселочным тропам, петляя через овраги и редколесья, подальше от людских глаз и от памяти о том дымном утре. Лоран стал тенью, функциональной, безотказной, но неживой. Он разводил костры с практичной точностью, выбирал места для ночлега, но глаза его оставались пустыми, устремлёнными куда-то вглубь себя, в ту ночь на мельнице. Каждый вечер он отходил подальше от огня и сидел, уставившись в темноту, пока Джон пытался заснуть под мерный стук его собственного сердца, который теперь казался ему слишком громким и уязвимым. Джон наблюдал. Это была его привычка, наблюдать, анализировать, раскладывать на составляющие. Но раньше объектом был «подопытным образцом», «хищником», «угрозой». Теперь объект был сложнее. Это был Лоран. Существо, которое убило, и которое теперь носило в себе вину. И это… беспокоило Джона. Не как угроза его безопасности, Лоран сытый, был куда спокойнее и предсказуемее, а как нарушение его картины мира. Хищники не корят себя, не плачут над добычей. Что-то в самой основе его ненависти дало трещину, и теперь он, сам того не желая, тыкал в эту трещину своей неуемной жаждой познания, пытаясь понять её природу. Раздражение, острое и знакомое, закипело в груди Джона. Ему было легче справляться с язвительностью, со страхом, даже с ненавистью Ло, чем с этой немой, всепоглощающей апатией. Это выбивало его из колеи. Когда они карабкались по крутому склону, а новый плащ Джона снова зацепился за колючку, он не выдержал: – Чёртовы растения! - вырвалось у него, и он с силой дёрнул ткань, слыша неприятный звук рвущихся волокон. он обернулся к Лорану, который беззвучно ждал его на тропе выше. - И не смей говорить, что я должен был быть осторожнее! Это мир должен быть осторожнее со мной! Я не для того родился, учился у лучших умов империи, чтобы теперь ползать по горам, как какое-то насекомое, и рвать единственную приличную вещь, которая у меня осталась! - его голос сорвался на визгливую ноту. Это была не просто злость на плащ. Это была злость на беспомощность, на грязь, на усталость, на непредсказуемость этого путешествия. И, как ни странно, на молчаливое принятие всего этого его спутником. Лоран медленно спустился на пару шагов, его движения были плавными, несмотря на крутизну. Он молча осмотрел зацеп, осторожно высвободил ткань, не порвав её дальше, и разжал цепкие колючки. Всё это он проделал с тем же пустым, спокойным выражением лица: — Пошли дальше... — просто сказал вампир и снова пошёл вперёд. Это спокойствие, эта практичность в ответ на его истерику, обожгли Джона сильнее любого оскорбления. Он стоял, тяжело дыша, чувствуя, как жар стыда разливается по его щекам. Он кричал, как избалованный ребёнок, а монстр… монстр просто решил проблему. И снова погрузился в свою тихую скорбь, которая казалась теперь куда более взрослой и страшной, чем все его собственные бури. Вечером того же дня, разбивая лагерь на редком сухом пятачке среди болотистой местности, Джон снова попытался заговорить. На этот раз его подход был иным, не наука, не жалобы, а что-то почти что… обыденное. – Саша, - начал он, разворачивая свой спальный мешок, - всегда говорила, что у отца был ужасный вкус в вине. Покупал самое дорогое, самое вычурное, но совершенно не понимал в букете. Просто выставлял напоказ. - он сделал паузу, глядя на то, как Лоран раскладывает немного сухарей и вяленного мяса на куске ткани для его скудного ужина. - А мать… мама любила розы. В нашем саду в Сильвермонде было много сортов. Она знала каждый по имени. Говорила, что у каждой есть душа, и её можно понять по аромату. - он замолк, не зная, зачем говорит это. Может, чтобы напомнить себе, что у него была жизнь до всего этого. Может, чтобы нарушить гнетущее молчание. А может, чтобы… дать Лорану какую-то другую точку зрения на него. Показать, что он, Джон Харрис, человек со своей историей, а не просто надменный мальчишка. Вампир остановился. На мгновение его пальцы замерли над сухарями. Он поднял взгляд, и впервые за несколько дней в его пустых глазах что-то мелькнуло. Неясная тень, отблеск чего-то похожего на понимание или просто на усталое внимание. – Розы, - тихо повторил он, и его голос был хриплым от долгого молчания. - Они… пахнут хорошо. И для меня. - он снова опустил взгляд. – У меня… когда-то был небольшой огород. Не розы, конечно, но что-то простое. - Лоран сказал это так просто, так обыденно, что Джон задохнулся где-то внутри. «У меня когда-то был огород». И это прозвучало страшнее любой исповеди. Потому что это напомнило Джону, что Лоран, не просто «монстр» и «хищник» и вампир. Что у него была человеческая жизнь. С теплом, человеческими проблемами, радостями. И он помнил её, её запах. Джон не нашёл, что ответить. Он кивнул и принялся жевать свой сухарь. На следующий день тропа вывела их к заброшенной часовне, полуразрушенной и поросшей мхом. Каменные стены ещё стояли, но крыша обрушилась в нескольких местах. Всё же это было лучше, чем спать под открытым небом под назревающим дождём. Внутри пахло сыростью, землей и гниющими досками. На алтаре, лишённом всяких украшений, валялись обломки крыши. Стены были покрыты потускневшими, почти стёршимися фресками. Джон подошёл ближе, чиркнул огнивом, чтобы осветить их. На стене угадывались очертания. Солнце, пронзающее копьём змееподобную тень. Стандартная иконография Церкви Солнца, но выполненная грубо, без изящества. – Примитивно, - пробормотал он, больше из привычки. - Черт знает сколько лет этой мазне. И всё тот же незамысловатый посыл: свет добр, тьма зло. Ни полутонов, ни сложности. Как удобно. - он обернулся к Лорану, который стоял у входа, глядя на дождь, начинавший накрапывать снаружи. - Знаешь, я всегда считал религию инструментом для контроля слабых умов. Отец, конечно, бредил догматами, но даже он использовал веру как молот, чтобы забивать гвозди в нужные ему доски. А мать… - он запнулся, - мать, кажется, верила по-настоящему. Но в её вере не было этой… жажды сжигать. Только свет. Он снова не знал, зачем делится этим, почему каждый раз хочется сказать больше, чем надо. Может, потому что в этой полуразрушенной часовне, под шум дождя, границы между «светлым» миром его прошлого и «тёмным» миром его настоящего казались особенно призрачными. Лоран медленно вошёл внутрь, его шаги почти не издавали звука на каменном полу. Он подошёл к фреске и поднял руку, почти касаясь стёртого изображения солнца. Он не отшатнулся, как мог бы от святого символа. – Они верят, что выгорают изнутри, - тихо сказал он. - Те, кого солнце касается, а они не достойны. Что оно сжигает ложь и грех. - он опустил руку. - Я не чувствую боли от него. Теперь. Благодаря кольцу. Но иногда… иногда мне кажется, что я должен был сгореть. В тот день, когда это… случилось со мной. Или позже. Много раз позже. - Лоран повернулся к Джону, и в его глазах, отражавших тусклый свет огнива, не было вызова, только усталое, бездонное принятие. - Твоя мать… она была права. Вера… она не должна жечь. Она должна… согревать. Иначе какой в ней смысл? Джон замер. Он ожидал чего угодно, но не этих… тихих слов от существа, которое, по всем канонам его мира, должно было ненавидеть сам символ солнца. Он сглотнул, сухость в горле была невыносимой: — А ты… ты верил? До… - он не закончил. Ло покачал головой, слабая тень улыбки скользнула по его губам и тут же исчезла. – Я был солдатом. Мы верили в меч товарища рядом, в крепость стены за спиной, в то, что командир знает, куда ведёт. В богов, в свет… не всегда. Слишком много смертей вокруг, чтобы верить, что кто-то наверху обо всём заботится. - он отвернулся, глядя на дождь. - А теперь… теперь я просто верю, что каждое утро взойдёт солнце. И это хорошо. Даже если для меня оно… просто свет. Джон не нашёл слов. Его собственный, сложный, полный сарказма и рационального скепсиса взгляд на мир вдруг показался ему детским и надуманным. Ло, с его простой, выстраданной философией, внезапно казался куда мудрее. Они решили остаться на ночь в часовне, под шум дождя, стучавшего по остаткам крыши. Вечером после ужина, когда Джон уже улегся для сна, Лоран тихонько ушел в угол алтаря. Он быстро и тихо немного убрался там, разобрал большие обломки досок, расставил ржавые вещи для алтаря. Он встал перед ним прикрыв глаза, сложил руки в молитвенном жесте, раздался тихий, едва заметных шепот. Лоран... молился, отчаянно, с виной. Он молился о том, что сделал, за покой душ убитых. Джон не спал сразу. Он лежал в своём спальном мешке и смотрел в темноту, где силуэт Лорана, силуэт молящегося вампира... поразил его. Он будто впервые увидел его. Лоран не задерживался, прошло пару минут, и он ушел в угол сидеть, прислонившись к стене у входа, охраняя его или глядя в свой внутренний ад. – Он верит, что солнце должно согревать, а не жечь, - думал Джон. - Он, вампир, молился о своих жертвах... А что делал я? Я пытался сжигать. Его. Его природу. Всё, что казалось мне тьмой. Хоть и ради науки я… делал тоже самое что и инквизиция. - и впервые эта мысль не наполнила его чувством праведности. Она наполнила его стыдом. Тишина часовни была гулкой, наполненной лишь шёпотом дождя и далёким гулом ветра в пустых оконных проёмах. Но для Джона эта тишина была оглушительной. Она звенела в его ушах, в которой эхом отдавались последние слова Лорана и образ, чёткий, как удар ножом, вампира на коленях перед алтарём. Он лежал, уставившись в тёмный свод рухнувшей крыши, где кое-где проглядывалось звёздное небо. Его тело было усталым до изнеможения, но ум работал с лихорадочной, болезненной яростью, пытаясь перемолоть, переварить увиденное. «Молитва» Существо, чьё существование было воплощением ереси для Церкви Солнца, молилось. Не солнцу, конечно, но молилось. И не о себе. О них. О тех двоих. В голове Джона столкнулись две несовместимые картины. Одна из его лаборатории в подвале. Лоран в клетке. Бледный, измождённый, с глазами, полными животного страха и боли. Объект и подопытный. Подтверждение его теорий о хищной, неразумной природе нежити. Удобная, простая картинка, на которую он мог направить всю свою ярость за смерть родителей. Другая картинка, сейчас. Существо, которое только что молилось. Которое говорило о вере, которая должна согревать. Молилось за души тех, кого само же и убило в приступе неконтролируемого голода. – Природа хищника… - мысленно повторил он свою мантру, но теперь она звучала пусто. Хищники не мучаются угрызениями совести. Не хранят память об обычной жизни. Не ищут в вере утешения, а не оправдания. Он перевернулся на бок, лицом к стене, стараясь не смотреть в ту сторону, где сидел Лоран. Его мысленное отражение в потускневших фресках было искажённым, размытым. Кто он сейчас? Учёный? Беглец? Мститель? Соучастник в сокрытии убийства? Слова, сказанные им Лорану у костра после мельницы, всплыли в памяти с новой, жгучей силой: «Что сделано, то сделано. Теперь у нас две проблемы вместо одной.» Он говорил это с холодной, практической жестокостью, пытаясь загнать ситуацию в привычные рамки расчёта и контроля. Но сейчас он понимал, проблема была не в двух трупах. Проблема была в одном живом. В том, кто сидел у входа и, возможно, снова смотрел в свою бездну. Он вспомнил, как Лоран отпрянул от его прикосновения у мельницы: «Не трогай меня. Я… я запачкаю». Как будто он считал себя не хищником, а… скверной. Грязью, которая может перепачкать других. Страшный вопрос, встал перед ним во весь рост: а что, если он, Джон Харрис, уже запачкался? Не кровью тех двоих, не тем что по сути являлся соучасником. А чем-то другим, своими экспериментами, своим холодным любопытством, своим желанием причинять боль тому, кто теперь… кто теперь вызывал в нём не ненависть, а это странное, неудобное, колющее чувство. Он вспомнил свой серебряный кинжал. Вспомнил холодную ярость, с которой точил его, готовясь к экспериментам. Вспомнил клиническое любопытство, с которым наблюдал за реакцией Лорана на различные вещества. Тогда он видел лишь физиологические процессы. Теперь же, в темноте заброшенной часовни, ему привиделось иное: не просто существо, корчащееся от боли, а личность, зажатая в клетке, пытающаяся сохранить что-то внутри, пока снаружи его медленно разбирают по косточкам. И самый мучительный вопрос, который он до сих пор гнал от себя, встал перед ним во весь рост. «А если бы он кричал не от боли, а молил о пощаде? Я бы услышал? Или моя ненависть и жажда знаний были глухими стенами?» Он сжал веки, пытаясь вызвать в памяти образ родителей. Отца, сурового, строгого, но желающего лучшего для их семьи. Матери, нежной, с запахом роз и вечной тихой улыбкой. Он хотел, чтобы их образы дали ему силы, указали путь. Но отец теперь казался слепым фанатиком, а мать… мать, наверное, посмотрела бы на Лорана не с ужасом, а с той же грустной жалостью, с какой смотрела на сломанную розу. «Она понимала бы наверное...» - прошептал он в темноту. И тут же возненавидел себя за эту слабость, за эту попытку найти оправдание… кому? Монстру? Самому себе? Дождь усилился, забарабанив по камням с новой силой. Джон прислушался, ничего, кроме дождя. Ни тяжёлого дыхания, ни шороха одежды. Лоран, как всегда, был беззвучен. Будто и не существовал вовсе. Будто растворился в этой ночи, в этой часовне, в этом проклятом путешествии, которое стирало грани между охотником и жертвой, между учёным и объектом, между человеком и… Он не закончил мысль. Вместо этого Джон закрыл глаза, но сон не шёл. Он лежал и слушал дождь, и в его голове, поверх логических цепочек и теорий, звучал тихий, надрывный шёпот молитвы вампира. И этот шёпот стирал границы внутри самого Джона.