Золотой луч Коста-Рики

      Жизнь на базе постепенно возвращается в мирное — если это слово вообще к ним всем применимо — русло. Партизаны и учёные улетают в свои страны, два водолаза каждый день обследуют затонувшего боевого робота в попытках открутить и поднять на поверхность хоть что-то полезное, не пострадавшее в последней схватке с Биг Боссом и не тронутое уже начавшейся в тёплой солёной воде коррозией. Бесконечно тренируются солдаты, а он сам проводит дни на страже их жизни и здоровья.       Он — Эндрю Клиффорд, военно-полевой хирург, наверное, самый гражданский из всех присутствующих на базе. Боевого опыта — один год во Вьетнаме в середине шестидесятых, зато часов, проведённых в операционных разных мемориальных госпиталей США, хватит на троих.       Он — Медик, один из немногих, кто удостоился индивидуального позывного вместо «звериного» и получил эту привилегию буквально из рук коммандера Миллера. Он — глава маленького медблока базы Солдат Без Границ, и он пока с трудом верит, что этот медблок в принципе существует. Не одинокая палатка с раскладушкой и стойкой капельницы, не ветхая хижина из досок и тростника, где раскладушка меняется на нары, а инструменты все так же кипятятся в кастрюле на костре, но настоящая операционная, пара настоящих палат со всем оборудованием, автоклав и даже личный кабинет. Пусть это все находится на старой буровой платформе и в переделанных контейнерах для морских грузовых перевозок, пусть оборудование не самое новое, пусть там все ещё царит бардак и эклектика, но оно уже есть — и уже помогает спасать жизни.       Эндрю едва заметно улыбается, широкими чёткими шагами устремляясь в свою вотчину.       День сегодня выдаётся на удивление спокойный, один подвывих лодыжки и один обострившийся гастрит не в счёт. Если Босс не вызовет его, если в принципе ничего не случится, можно будет спокойно разобрать накопившиеся случаи и оформить медкарты. Тут, конечно, никто даже не подумает требовать от него ведения хоть какой-то документации, но он требует этого сам от себя, привыкший к определённому порядку — и находящий свою прелесть и успокоение в этом порядке.       Серая гермодверь, заливаемая яркой ржавчиной лучей кренящегося к морским волнам солнца, открывается с глухим скрипом, и Эндрю морщится. Надо будет поговорить с коммандером Миллером, чтобы вместо этого древнего чудовища сделали, наконец, что-то более удобное и широкое, позволяющее не только протискиваться по поодиночке, но и пропускающее людей с носилками или каталкой. Второй нормальный доступ к операционной никогда не будет лишним.       Коридор почти сразу расширяется, образуя небольшую комнатку, где вдоль стены чинно расставлены работающий автоклав, кресло баснословной дороговизны и безвкусицы, как будто украденное с виллы наркобарона, и коробки с лекарствами, накрытые крышкой от ящика миномётных снарядов. На крышке в уголке ютится пара журналов достаточно фривольного содержания, кем-то когда-то туда кинутых и забытых.       Эндрю проводит пальцами по крышке, ощущая знакомые шероховатые доски, следы от гвоздей и скоб. Первое время на базе эта странная конструкция служит ему столом, до тех пор, пока коммандер Миллер, оказавшись в его кабинете с оцарапанным пулей плечом, не интересуется, неужели так удобно.       Удобно, конечно, не было, в чем Эндрю ему тогда честно признается, пока обрабатывает и бинтует плечо.       Коммандер ничего не обещает, но через пару дней появляются они — вот это самое кресло для ожидающих приёма и стол в кабинет, скорее всего, до этого действительно бывшие на одной вилле. Огромный, как саркофаг древней цивилизации, из тёмного, отполированного до зеркального блеска дерева, с витиеватыми латунными ручками ящиков — он поражает непритязательного Эндрю до глубины души.       А коммандер, воссияв своей голливудской улыбкой, только бросает легко:       — Если что-то ещё понадобится, док, всегда можешь обращаться.       Он не особо хочет злоупотреблять выданным ему правом, но ещё через неделю все как-то буквально само складывается, хоть и не без проблем, в его пользу. Автоклав, тот самый автоклав, мерно рокочущий нутром прямо сейчас под его ладонью. Эндрю гладит выпуклую дверцу, незаметно улыбаясь сам себе.       В тот раз коммандеру достаётся сцена на кухне, где Эндрю отчитывает бойцов, почему-то решивших кастрюлю с дезинфицируемыми инструментами идеальной для приготовления мясного рагу.       — Бульон на скальпелях для остроты? — язвит коммандер, быстро скользит взглядом по бойцам, кастрюлям, рагу — и замирает, останавливается на Эндрю. — Медик, может, есть что-то, что облегчит тебе и твоим людям жизнь?       Эндрю, которому предстоит ещё раз перемыть и проварить практически весь наличный инструментарий, смотрит на коммандера тяжело и пристально. И разражается экспрессивной тирадой о том, как устроены нормальные оперблоки.       После неё автоклав приезжает буквально под вечер следующего дня — феноменально, неестественно быстро. Чуть позже прибывают разные полезные мелочи, а улыбка коммандера, лично присутствующего при разгрузке всего этого добра, становится как будто более личной. Более направленной на Эндрю и менее — горящей софитом в общее пространство.       Медик отмахивается от подобной мысли. Ну какое ещё личное внимание от такого баловня судьбы и любимца женщин. Да и некоторых мужчин, что уж тут греха таить, тоже. Человек-вспышка, всегда выглядящий на миллион, купающийся во внимании и обожании, правая рука Босса, успевающий, тем не менее, все и вся.       Но однажды в своём кабинете Эндрю обнаруживает фикус. А может, и не фикус, но какое-то разлапистое домашнее растение, с нарисованным на листе углём сердечком.       Эндрю, где-то в глубине души растерянный, но вслух негодующий на шутника, пытается узнать у бойцов, кто же это сделал. В качестве ответа находится только коммандер Миллер, выразительно подмигивающий ему поверх очков-”авиаторов» и прущинящей походкой удаляющийся к вертолётным ангарам. Все становится только запутанней.       Да и вообще, коммандер Миллер начинает как-то частить с визитами в медблок. Причём с сущей ерундой: с синяками, ссадинами и болями там, где, судя по реакции тела, совершенно точно ничего не болит. Эндрю добросовестно его обследует каждый раз, не менее добросовестно фиксирует все в медкарту, делает заключение, что жизни и здоровью коммандера прямо сейчас ничего не угрожает, и отпускает с миром. Почему коммандер каждый раз остаётся чем-то раздосадован, от Эндрю ускользает. Он ведь не симпатичная женщина, в конце-то концов, и уж тем более не Биг Босс, которым коммандер как минимум истово восхищается.       И тем не менее, чем дальше, тем сильнее становится ощущение того, что коммандер Миллер к нему… подкатывает?       Однажды с утра тот появляется на пороге кабинета, как всегда отражающий солнечные брызги оправой очков и благоухающий дорогим одеколоном с нотками арктических ледников, щёлкает фикус по листу и подступает к Эндрю весьма близко.       — Глубокоуважаемый Медик, не хочешь составить мне компанию сегодня вечером? — он по-лисьи улыбается и опирается одной рукой на стол.       Сидящий на винтовом стуле Эндрю задирает голову и от странности предложения и головокружительного запаха, расплывающегося от коммандера, может выдавить из себя только нелепое:       — Компанию?       — Ну, а что? — коммандер откровенно весел и все так же опасно близок, преграждает любые пути к отступлению. — Я знаю тут несколько небольших островов с чудесными пляжами. Да и закаты над океаном великолепны. Мы могли бы на один полюбоваться сегодня.       Он упирает на это «сегодня», голос падает до интимного шёпота, и у Эндрю внутри все обрывается.       Предложение более чем однозначное, на которое он не может ответить согласием. Он, собрав в кулак все мужество, не пытается укатиться на стуле в дальний угол кабинета, но невольно закрывается захваченной со стола тощей стопкой медкарт, держит их перед собой на уровне груди, как очень хлипкий и жалкий щит.       — Извини, коммандер Миллер, но я сегодня занят. У меня… — он запинается, встряхивает карты, из них планирует на стол исписанный чьим-то слабочитаемым почерком листок в клетку. — Инвентаризация. И документы.       — Которые не могут подождать? — коммандер пристально смотрит на него поверх приспущенных на кончик носа очков, а тон его становится самую малость издевательским.       — Нет, — Эндрю отводит взгляд, упирается им в многострадальные медкарты и рассчитывает, что звучит решительно и жёстко.       Ничерта он не звучит.       — Надеюсь, у тебя все же выдастся вечер посвободней, — коммандер Миллер очень выразительно ему подмигивает, лихо задвигает очки обратно и покидает кабинет с видом победителя, неплотно прикрыв за собой дверь.       Эндрю слепо смотрит ему вслед, а потом обессиленно роняет голову, со стуком утыкается лбом в толстый матовый плексиглас, накрывающий такое красивое, но такое непрактичное сукно столешницы. Это совершенно точно не что-то случайное, не приятельское приглашение на пиво, не дурацкая шутка. Это даже не флирт уже — однозначно выраженное желание.       За что ему это? За что ему этот дьявол-искуситель, всколыхнувший в душе все то, что Эндрю так старательно, годами упихивал в как можно более дальние и тёмные углы сознания? В чем не менее старательно не признавался себе, срывая мысленно горло в истошном крике — я нормальный! Нормальный, слышите! Я люблю женщин, дружу с мужчинами, и ни в коем случае не наоборот!       О, какая откровенная ложь.       Выкручивающее, выламывающее, превращающее в угрюмого бирюка вранье, многометровые наслоения которого готов был смести одним небрежным взмахом головы коммандер Миллер. Нет, даже не так — Казухира Миллер. Казухира, как-то незаметно проникший уже не только в кабинет, но и в мысли Эндрю, в постыдные фантазии, которым он не собирается давать волю даже внутри самого себя.       Для большей убедительности остаётся сделать самую малость — стоически игнорировать коммандера какое-то время, отправляя его с его синяками, полученными на любовных фронтах, к коллегам по медблоку. У Эндрю получается это целую неделю, отчасти, может, потому, что коммандер Миллер четыре дня точно на базе отсутствует.       Эндрю отнимает ладонь от автоклава, наконец, выныривает в реальность и направляется к себе в кабинет.       Надо бы уже перебрать ящик с научной периодикой, привезённой с большой земли, выбрать что-нибудь для чтения перед сном. Он достаёт из кармана ключи, но не успевает вставить нужный в замок. Замечает, что расплывающаяся из-под двери солнечная лужица чуть больше, чем надо, точно в кабинет уже кто-то вошёл и не потрудился за собой дверь как следует захлопнуть. Бросив ключи обратно в карман, Эндрю сурово сводит брови и решительно вламывается внутрь, но так и застывает с открытым ртом.       На столе обнаруживается коммандер Миллер собственной персоной, и из одежды на нем только бессменные солнцезащитные очки и часы, почти наверняка стоимостью в годовой бюджет бедной латиноамериканской республики. Лучи заходящего солнца, затапливающие кабинет, рассечённые приспущенными жалюзи, жидким золотом обтекают его фигуру, подчёркивая рельефную мускулатуру. Кружащиеся в воздухе мельчайшие пылинки искрятся вокруг его ног, превращая Казухиру Миллера в ожившее искушение.       Его губы складываются в многозначительную улыбку, пока не расцветающую, но готовую раскрыться.       — Доктор, мне срочно нужен полный осмотр всего меня! — улыбка вспыхивает электрической дугой и обрушивается на все так же стоящего соляным столбом Эндрю, только и успевшего, что на автопилоте прикрыть за собой дверь.       С колотящимся где-то у горла на разрыв сердцем, с полыхающими предательским темным румянцем щеками он делает два шага вперёд, как загипнотизированный.       — Мхм, — ничего сознательнее Эндрю произнести не в состоянии, когда оказывается вплотную к коммандеру, когда поднимает руку, невесомо касаясь его плеча. Это уже даже не предложение — это какой-то разрывной в голову, и демоны Эндрю становятся в сто крат сильней него.       — Перчатки? — коммандер — нет, Казухира, черти его раздери! — жестом фокусника достаёт из-за спины пару латексных перчаток, и Эндрю с трудом фокусируется на них, желтоватых, едва покачивающихся в чужих пальцах.       — Позже, — односложно выдавливает он из себя, голос кажется чужим, чересчур низким и сиплым.       — Как скажешь, док, тебе видней, — мурлычет Казухира, откидывая перчатки в сторону, гибко тянется вперёд и вверх, приобнимая Эндрю за шею.       Тот молча сопит в ответ, плотно ведёт ладонями по шее, плечам, бокам Казухиры, смотрит пристально в голубые светлые глаза, наполовину скрытые очками.       Он вчистую проигрывает самому себе, своей тяге к этому неописуемо красивому мужчине, своему стремлению — совершенно не платоническому — к нему. Он, задерживая и без того сорванное дыхание, наклоняет голову, невесомо касаясь губами золотого пятна на плече, и чувствует, как крепкие тёплые пальцы однозначно ложатся ему на затылок.       — Это ведь на один раз, да? — шёпотом спрашивает Эндрю, и непонятно у кого более, у себя самого или у коммандера.       — Почему так пессимистично, м? Думаю, ты не настолько плох во всех смыслах, — обворожительно улыбается в ответ Казухира, и Эндрю, искоса наблюдающий за его лицом, удивлённо вскидывает брови.       Он уже согласен стать крепостью, павшей после долгой осады со стороны Казухиры, желанной трудноуловимой добычей, но прекрасно понимает, что рассчитывать на что-то ещё — величайшая глупость. Несмотря на все свои достоинства, Казухира — человек весьма любвеобильный и ветренный, а он сам… Ну правда же, далеко не идеал, не предел мечтаний и не тот, кто может всерьёз заинтересовать такого, как Казухира Миллер.       — Я думаю, ты очень, очень хорош, — врывается в начавший закручиваться водоворот печальных мыслей горячий интимный шёпот Казухиры.       Эндрю поднимает голову, смотрит на него с вопросительной пристальностью и приоткрывает было рот для вопроса.       Спросить он ничего не успевает, когда на щеки уверенно ложатся жёсткие ладони, а все мысли сметает жаркий и жадный, предвещающий очень многое, поцелуй.       И Эндрю на него отвечает.