Часть истории

лат. Nullus enim locus sine genio est

2000-е

      Северный ветер без приглашения ворвался в комнату через распахнутые створки. Равнодушно прошелся по квартире и перевернул несколько страниц шекспировской трагедии. «Какой тоской душа не сражена, Быть стойким заставляют времена» — знакомый финал старой истории.       Саша Романов сидел в оцепенении. Только когда пронизывающий холод пробрался в душу так глубоко, что стало трудно дышать, он поднялся и, отложив книгу, закрыл окно. Щелкнула металлическая защелка. Хотелось верить, что он отпустил страхи Ленинграда вместе с прежним именем, но паника каждый раз напоминала об обратном. Будь он человеком, давно бы умер и забыл о войне, революции, многих десятилетиях империи.       Нельзя. На его плечах страна… нет — старая привычка — город. Историческое наследие, остатки былой роскоши, подвальная сырость, свинцовое небо, искусство среди гниющих собраний бульварного чтива, следы путаного сознания, смытые колким дождем. Петербург состоял из тысячи противоречивых вещей и стольких же воспоминаний. И этот город, этих людей он хранил в душе, как самую светлую, полюбовную быль.       Нужно подумать о новых станциях метро и проекте реставрации, пока окончательно не загрызла меланхолия. Или поручить это Гатчине? Не задумываясь, Саша потянулся к телефону и позвонил Софочке. Перекладывать свои обязанности на других нехорошо, но Саша пообещает Софье дополнительную неделю отпуска, если она успеет к пятнице. Как он будет согласовывать этот отпуск, Саша подумает потом. — Александр Петрович, у Вас точно все хорошо? — взволнованно поинтересовалась Гатчина. Она слишком хорошо знакома с Петербургом, чтобы не узнать в его медленных интонациях застарелую боль. Эти чуткость и вежливость раздражали. — Саша, прошу, говори со мной. Если тебе снова, — мягко начала Софья и запнулась, — если тебе плохо без препаратов… — Нет, я не употреблял и не собираюсь, — зло перебил Саша, — и хватит эвфемизмов.       Может, ему и хотелось позволить слабость, но после слов Гатчины остался едкий пыльный осадок. Петербург прервал разговор, оставляя дальнейшие расспросы о его самочувствии на другом конце провода вместе с взволнованной Софьей. Схватив черное пальто, он вышел на улицу, где сквозь вечернюю затхлость плыл тусклый свет фонарей.       Немного подумав, Саша оставил сестре сообщение с извинениями и просьбой не беспокоиться.       Темнело рано. Среда. Ветер, не смолкая, вел свой танец с небом, кружа серые облака в похоронном вальсе. Взъерошил каштановые кудри. Саша вздрогнул и выше подтянул ворот, морщась. Опять шарф забыл.       Дуло со стороны Финского залива.       Город шумел, жил своей жизнью. Саша думал, что только поэтому еще держится на ногах. Он посмотрел на уличных музыкантов, вокруг которых собрались люди, хмурых, серьезных и смеющихся прохожих и слабо улыбнулся. Откровенно говоря, Саша считал себя не самым лучшим хранителем. А справился бы на его месте другой? Петербург не знал и продолжал бесцельно бродить по закоулкам дворов.       Настроение посещать музеи, выставки и концерты уживалось в нем с желанием поселиться в развалинах, на окраинах, в злачных районах города и лежать, задыхаясь от мертвого сна.       В первом, по настоятельным уговорам, его сопровождал Миша, слушая многочасовые лекции о культуре, а из второго вытаскивал. Уводил из полуразрушенных помещений, аварийных зданий, каких-то притонов и неблагополучных компаний. Москва почему-то решил, что заботиться о состоянии Питера его прямая обязанность в дополнение к бесконечному списку дел. И с присущим Московскому упрямством исполнял ее, даже когда Саша срывался и был невыносим. Миша проявлял стоическое терпение. Они ругались, но Миша возвращался, предлагал примирение и сносил такие оскорбления, за которые раньше наступал на горло. Саша перестал понимать, что происходит в Мишиной голове еще в начале прошлого века. — Опять шарф забыл, — Саша безошибочно узнал голос и не подумал обернуться. Он немного подвинулся вправо на шершавых ступенях, чтобы Миша сел рядом.       Миша поднял над ними зонт, и хрустальные капли перестали падать на мокрые волосы и осунувшееся лицо Петербурга.       Саша боялся верить его проявлениям заботы. — Зачем ты тут сидишь? — В квартире холодно. А ты как сюда попал? — Вообще-то я прилетел на выходные, — Миша все-таки снял свой шарф и обмотал его вокруг Сашиной шеи. Отрывочные, нелогичные ответы Питера беспокоили его скребущиеся по углам страхи. — У столицы бывают выходные? — укоризненно уточнил Саша. — Я же обещал приезжать. — И последние два месяца я слышал только требования сделать то и переделать это, — съязвил в ответ Саша. — Ты же знаешь, что мои обязанности… — раздраженно начал Миша и тут же осекся, — Просто заработался, прости.       Он устало выдохнул и поднялся, протягивая руку. — Прогуляемся? — прохладная мраморная ладонь легла в его теплую руку, выражая безмолвное согласие.       Дождь продолжал моросить, то переходя в звонкий ливень, разбивающийся о брусчатку, то обращаясь в туманное облако. Невский проспект сиял в омуте осени. — Я очень хорошо усвоил одну вещь, — сказал Саша, смотря вдаль, — Столица не может быть хорошей. — Саш, ты больше не столица. — Москва не протестовал, но и чужое самобичевание не поощрял. Остановился и повернул Петербург к себе. — Я — нет, и даже в каком-то смысле рад этому.       Невысказанное «А вот ты — да» повисло между ними дамокловым мечом. — Ты поэтому такой задумчивый и невеселый? — Думаю о том, что было, — Глаза серые, полные серебряных отблесков, за стеклами очков. Снять их и останется неприкрытая искренность из боли, сожалений и любви. — Главное, что оно прошло. — То ли еще будет, — Саша смотрел в упор и снова видел в глазах напротив снег в океане. Никаких алых искр. Красные отблески действительно не появлялись в последние годы.       Только тоскливо-ласковый взгляд, от которого хотелось скрыться, не отвечать, не делиться скорбью. Игнорировать Мишу получалось только в нетрезвом состоянии. Ясность сознания, как слепящие лучи в солнечный день, подсвечивала все царапины и шрамы. Вот только врачевать душевные раны сложнее, чем видеть. — Я бы хотел стать обычным человеком, — как затихшую пластинку, завел разговор Саша после молчания, разбавленного громкими мыслями. Они стремились сорваться с губ и замирали перед неизвестностью впереди.       Смешно, быть городом с трехсотлетней историей и бояться. В этом, считал Саша, их проклятие — слишком человеческая натура и груз, слишком неподъемный для нее. — Но мы не люди, и никогда ими не станем, — напомнил Москва, поглаживая заостренные скулы Саши. Миша всегда был прямолинейным и отбрасывал рефлексию, когда она начинала работать против, — Мы были созданы, чтобы оберегать города и помогать людям. — Зачем же нам тогда мысли и чувства? — парировал Саша, отбрасывая Мишину руку от своего лица, — Людям бы не хватило послушных марионеток? Они ведь постоянно хотят диктовать нам свою волю. Я уже не говорю о том, что мы очень зависим от их решений. — Саша, — проникновенно обратился Миша, словно доверял что-то очень личное и хрупкое, несвойственное ему. — это потому что у городов есть душа. Понимаешь? Душа — это мы.       Слова странно вторили его утренним мыслям. Саша не просто любил свой город, он его чувствовал. Переживал волнение петербуржцев, их радости и горести, и ощущал архитектуру каждой клеточкой тела.       В квартиру на Невском возвращались в спокойном молчании. Первые снежные хлопья опустились на черное строгое пальто, как сахарная крошка. Петербург прислушался к биению собственного сердца и склонил голову на плечо Москвы. Так они встречали октябрь.       Душа Санкт-Петербурга болела. За ошибки, смерти и трагедии. Память стала живой, окровавленной иллюстрацией падких на болезненные события времен. Ее отравленная патока обжигала, разъедала, разрушала изнутри, а Саша продолжал учиться с ней жить и заполнять пепелище восстановлением города, искусством, работой и любовью.       Когда Софья звонит среди ночи, потому что кошмар приснился, и они долго, размеренно беседуют — это любовь. Когда с Костей идут на выставку современного искусства, а через несколько часов смеются в баре — это тоже любовь. Когда Миша приезжает к нему на выходные и делает очередной маленький шаг к примирению — это, как Саша не старался отрицать, не замечать или скрывать, любовь. — Я буду лечить ее, — Саша протянул Московскому таблетки и стакан воды: у столицы снова разболелась голова от недостатка сна и отдыха. — Кого? — Душу, Миша, душу, — мягко ответил Саша, приобнимая.       Миша неотрывно смотрел в блестящие глаза напротив, поглаживая тонкие аристократичные запястья. Вязкий озноб, подхваченный на прогулке, не отпускал Сашу и после, накрывая его мелкой дрожью. — Тут довольно прохладно. Отопление не работает? — Не знаю. Я, кажется, не включил его, — припомнил Саша и стушевался под обеспокоенным взглядом, — Забыл. — Поэтому мерзнешь. — Мерзну, и по привычке гулять вышел.       Миша кивнул, настраивая оптимальную температуру, чтобы батареи скорее согрели квартиру. Саша не стал упоминать, что у него еще с утра окно нараспашку было раскрыто. Миша в свою очередь принес теплый плед и укутал в него Сашу на манер мантии. Заварил горячий чай и внимательно следил за рваными жестами собеседника. У Саши подрагивали руки, но говорил он уверенно и убедительно. Рассказывал о пьесе, которую читал. — Думаю, нам стоит посмотреть на нее в театре. Как насчет слетать на родину твоего, как его там, Шекспира? — Было бы замечательно, — Петербург вдохновленно улыбнулся, — Погоди, ты что серьезно? — Конечно, правда придется увидеться с Лондоном, но это я как-нибудь переживу, — Миша хитро прищурился, как делал всегда, когда задумывал что-то масштабное. Закинул ногу на ногу и довольно откинулся на спинку дивана, — Скажем, у нас дипломатический визит. — А как же работа? Ты и ко мне с трудом-то выбираешься, — обеспокоенно уточнил Саша. Он мог ругаться на загруженность Московского, но умом понимал, что обязанности столицы, особенно в кризисное (то есть в любое) время, никуда не денутся. Прибавить к этому трудоголизм Миши и его желание разобраться в том, что наворотили в стране за прошлый век, и получится та самая картина, когда и в формальные выходные он не отдыхал. Привозил работу в Петербург, сутками просиживая за ноутбуком, пока Саша хватался за его руки, убегая от кошмаров. — Меня никак не отпускает прошлое. Я не могу это пережить, — сквозь зубы и слезы шептал он.       Миша сочувственно проводил ладонью по бледному лбу, стирая выступившую испарину. Молчал, потому что плохо помнил то, что оставило Саше столько шрамов. — У нас есть сейчас. От него зависит будущее, а это куда важнее прошлого, слышишь? — вкрадчиво говорил Миша. В такие моменты он все больше походил на Михаила Юрьевича из прошлого, мудрого наставника для юного Санкт-Петербурга. Тогда Саша верил, что Михаил Юрьевич ничего не боится, все знает и понимает. Саша вырос и понял, что на самом деле Москва умело скрывает чувства, чудовищно ошибается и далеко не всегда находит решения. Спустя два столетия Романову снова хотелось наивно поверить в безоговорочную правоту Московского. — И это сейчас лучше, чем было, — настаивал Миша, а потом пел какую-то старую-старую колыбельную допетровских лет.       Миша начал немного больше спать, только когда увидел, как Саше становится легче. Его вгоняло в смятение то, что за Петербург он переживал едва ли не больше, чем за новое государство. Стоять на обломках, присыпанных жгучим пеплом чужих амбиций и идей, было знакомо. Извиняться каждую встречу он тоже привык, но Саша только хмурился, молчал и заламывал руки. Нет, он точно не станет напоминать. Миша сам же сказал учиться жить настоящим.       Но мысли о собственной истории возвращало искусство. Картины, музыка, книги и кино наталкивали на рефлексию. Авторы прошлого и настоящего искали ответы на те же вопросы, что и Саша. — Это так странно, правда? Мы стараемся оберегать людей и помогать им, а они развязывают войны, делают нам больно и даже не замечают, — меланхолично рассуждал Саша. — А еще строят новые красивые здания, создают твое любимое искусство и очень хотят прожить счастливую жизнь, — Миша определенно не был оптимистом в отношении людей, но точно знал: в них есть нечто удивительное, и отлично понимал, какая часть этого удивительного всегда была близка Саше.       Оранжевые листья покрылись ледяной коркой. Солнце осторожно пригревало морозную землю полупрозрачными лучами — в Санкт-Петербурге ноябрь и неожиданно солнечное утро. Через несколько часов прогноз погоды обещает дождь, а пока можно счастливо щуриться от ярких лучей. Что и делал Саша Романов, стоя на балконе собственной квартиры субботним утром. Город слегка размывался, как старая фреска, под взглядом, лишенным четкости. Новое тысячелетие выписывало свои первые робкие строки в истории. Саша чувствовал, что на сердце легчало с каждым новым рассветом. Он не вздрогнул после внезапного объятия. — Плохо спалось? — Нет, даже наоборот. — Ты проснулся раньше меня, — удивленно уточнил Миша. — Стареете, Михаил Юрьевич, — насмешливо ответил Саша, отстраняясь, чтобы посмотреть глаза в глаза, показать все свои уязвимости. На этот раз ни из-за слабости, а в знак доверия. — Мне стало спокойнее.       Лечит ли время? Трудно сказать. Лечит присутствие родных людей рядом. Саша показалось, что дышится легче. Он не думал, насколько недолговечен этот хрупкий и относительный покой.