The Breaking Point

Тур, как всегда, проходит на эмоциях. Сынмин улыбается, пока они прощаются с фанатами, делает что-то милое на камеру и скрывается за кулисами. Они все тяжело дышат, разглядывают зал, в последний раз. Скоро новые города — новая публика. Сынмин замирает, засматриваясь на океан из лайтстиков, пока мимо не проходит Хенджин. Он горбится, словно пытается спрятаться, сразу сбегает в тесную духоту гримерок и не отсвечивает до конца вечера. Они разбредаются по комнатам в отелях. Феликс липнет к Хану, скрываясь в чужом номере, Чан с Чанбином о чем-то увлеченно болтают, заползая в номер старшего. Только Чонин и Минхо устало кивают и оба отправляются отдыхать. Хенджин сбежал самый первый, как и всегда. Точнее как и последние несколько раз, что уже казались вечностью. Тур растянулся так надолго, что не видно ни конца, ни края. Сынмин рад тому, что они могут объездить пол мира, увидеть фанатов с каждого уголка земли. Он рад дарить им ту музыку, что они пишут. Хочется показать больше, намного больше. Но это также иногда становится слишком сложно. Концерты наполняют тело адреналином, на котором хочется прыгать, летать и идти напролом. Это чувство привязывает, манит, заставляет становиться зависимым. Они все в своем роде зависимы. Сынмин открывает свой номер, скидывает одежду и направляется в душ. Он смывает усталость, адреналин после концерта и макияж. Переодевается в свободные широкие штаны и накидывает толстовку. Проводит в душе чуть больше времени, а затем быстро покидает номер. Это стало рутиной. Он не знает в какой момент, но чужой номер встречает мягким светом и усталой улыбкой. Иногда просто кивком головы. Сынмин не медлит, забирается в чужую постель и прижимает к себе гибкое тело. Ведет пальцами по коже, поднимается выше и проводит по короткому ежику волос. Непривычно, но по-своему уютно. Хенджин молчит. Он вообще слишком много молчит в этом туре. Они почти не разговаривают за кулисами, Хван от напряжения уходит покидать бейсбольный мяч или потягать железо, а Сынмин просто где-то рядом. А затем вымотанный, и такой же молчаливый, Хенджин идет с ними к концертной площадке. Чан рядом встревоженно провожает глазами высокую фигуру и напряженные плечи. Сынмин виснет на Чанбине, растворяясь в своей небольшой зоне комфорта, чтобы вечером прийти в чужой номер и стать опорой. Стеной, о которую можно опереться, непоколебимой и уверенной. Хотя он понятия не имеет, что они творят. Хенджин же старается не отсвечивать. На камерах ведет себя, как всегда, активно вписывается в общую картинку группы, но затем забивается в угол и накидывает капюшон. Глаза часто красные, припухшие, но остальные не трогают. Только таскают какие-то теплые чаи по наставлению врача и Сынмина, поддерживают мимолетными касаниями и теплой тишиной рядом. Хван правда благодарен, но каждый раз от чужих действий щиплет глаза, а нос закладывает. Он не может сдержать соленых капель, которые воровато вытирает пальцами, делая вид, что просто устал. Визажисты обновляют его макияж каждый перерыв. Он благодарен, по-своему, Чану, что каждый раз подставляет плечо и помогает на сложных моментах, Хану, что подхватывает на читке и не дает упасть, как когда-то давно, когда они еще были зелеными подростками. Но больше всего благодарен Сынмину, что остается рядом, таскает свои чаи и теплую воду. Он приносит шарф, если в помещении включен кондиционер, читает кучу статей про голос и просто приходит. Поздно вечером, когда все отдыхают, он появляется в его номере и забирается в кровать. Притягивает к себе и не отпускает. Иногда они просто молчат, иногда Хенджин возится, рассказывает что-то в пол голоса, стараясь не напрягать связки. А иногда они просто остаются в объятиях друг друга, исследуют тела и Сынмин позволяет ему больше. Показывает ту часть себя, что довелось увидеть лишь нескольким людям, или только Хенджину? Хван разбирает его на кусочки, показывает всю свою благодарность и любовь как может. Касаниями, жестами, тихими вздохами и еле слышным шепотом. А Сынмин позволяет ему. Никогда не отказывается, лишь переплетает пальцы, красиво выгибается на белых простынях и тихо скулит, если совсем не может сдержать стонов. Хенджин ловит их каждой клеточкой тела. Замирает, прислушиваясь. Они не говорят об этом, но каждый раз оказываются в одной постели, неважно, насколько выматывающим был день. Остальные лишь пожимают плечами, когда видят этих двоих. Лишь отводят глаза и спрашивают про самочувствие Хвана. Рука Сынмина обычно лежит у него на плече, легонько сжимая, напоминая, что он не один. Концерт за концертом, съемки в перерывах. Они работают на износ, но это приятная усталость от осознания как близко они подбираются к своим целям. Хенджин старается держаться. Он записывает толкеры, ведет себя естественно, тащит Феликса по магазинам, идет на выставку в свой выходной, но груз ответственности все равно давит на плечи. Особенно на записи. Они в другой стране, но у Чана, Чанбина и Хана вдохновение и полные сумки аппаратуры. Они часто что-то сводят, редактируют и пишут. Хенджин рад возможностям, которые открываются для него, он рад тому, как учится управлять голосом снова. Но это тяжело. Он не понимает и теряется в новых техниках, изучает себя. Будто снова начинает с нуля. Да только им уже не положено, они выросли, а вместе с этим выросли ожидания. Он не готов подвести остальных, но бывают особенно плохие дни. В такие моменты он запирается у себя и не кажет носа наружу. Но это не останавливает Сынмина. Он неизменно появляется вечером, если дверь закрыта, он стучится, скребет пальцами по дереву и преданным щенком ждет у входа. Иногда Хван сдается и пускает парня, отпирает дверь, натыкается на острый темный взгляд и теряется. Сынмин приходит, не ждет ничего в ответ, просто остается с ним. В такие вечера они, обычно, сидят на разных краях кровати и занимаются своими делами. Но Сынмин потом все равно тянется к выключателю, погружает комнату во мрак и тянет Хенджина ближе. Тогда уже Ким разбирает его на кусочки. Заставляет смотреть в глаза и вытворяет немыслимые вещи руками и языком. Доводит Хенджина до слез, скулежа и рваного дыхания. И вот так они проходят этот тур. Протягивают руку, встают рядом, подставляют плечо. Да только Хенджину кажется, что он слишком многое берет и ничего не отдает взамен. Внутреннее противоречие, что разрывает его на части, заставляя играть в горячо-холодно. То сам лезет ближе, сразу же набрасывается, стоит Киму переступить порог его комнаты, то запирается в себе и не открывает дверь, несмотря на то, как сердце просится ближе. А страх все теплится внутри. Сынмину надоест, рано или поздно, и тогда он уйдет. Больше не будет тихих вечеров только для них, не будет шепота, шуток и кружек, согревающих холодные ладони. Но Сынмин все еще рядом. Неважно сколько раз получал отказ. Он идет вперед как танк, сносит все стены, а потом улыбается и позволяет быть слабым. Хенджин стал больше, крупнее, он сам это видит. И хоть они одного роста, теперь он выглядит массивнее Сынмина. Но тому плевать, он просто тянет его к себе и обнимает. Обхватывает руками и утыкается носом куда-то в ухо. Хенджину нравится. Еще одна череда концертов, новый город, новые люди, но все это становится тяжелее. Врач разводит руками и пытается помочь, Сынмин преданно заглядывает в глаза и пытается выведать подробности. Но Хенджин снова закрывается, уходит и молчит. Сынмин злится. Уходит тоже. Лезет к Чанбину, вертится у него под носом, дразнит и громко смеется. А у Хенджина вселенная разваливается. Он замечает, как легко и непринужденно звучит чужой громкий смех, как расслабляются плечи, стоит Чанбину скрутить чужие руки, прижимая к себе. Волна черной, разъедающей злости поднимается к горлу. Сынмин устал. Устал биться в закрытую дверь, постоянно быть опорой. Хенджин закапывает чувства глубже, не дает себе рефлексировать и отдает всего себя концертам. Он летает по сцене, лезет к каждому, громко смеется и танцует как в последний раз. А потом случается ошибка. Он срывается, голос дрожит и все становится хуже. Он слышит, как Чан подхватывает его партию, как взволнованно смотрит в его сторону. Хван только улыбается и мотает головой. Отходит попить воды и просит себя держаться. Он даст волю слезам уже после концерта. Они прощаются с фанатами, покидают сцену и выдыхают. Есть немного времени на отдых и следующий город. Хенджин не переодевается, лишь накидывает кофту и сбегает к машинам. Сынмин провожает его фигуру нечитаемым взглядом. Ловит такой же взгляд Чана и тяжело вздыхает. Как бы он ни уставал, как бы ни хотел вернуться в номер и отдохнуть, он знает, где окажется сегодня. Они едут в молчаливом опустошении. Почти все утыкаются в телефоны, скролят ленту или переписываются. Сынмин бездумно листает видео с сегодняшнего концерта, но не выдерживает и выключает телефон. Он прикрывает глаза, чувствует, как внутри скребется злость и усталость. Он злился на тур, Хенджина и собственную беспомощность. Все это сплеталось внутри, заставляя его тяжело дышать. Они останавливаются у отеля, выбираются из машины и свежий воздух отрезвляет, немного остужает голову. Они быстро заходят внутрь, убегают от камер и поднимаются на свой этаж. Хенджин скрывается в номере, стремительно, он не переоделся, не смыл макияж, просто сбежал. Минхо вздрагивает от того, как хлопает дверь, Чан замирает и тяжело вздыхает. Он движется к номеру, но его перехватывает чужая рука. Сынмин качает головой. — Я сам, — он смотрит прямо на Чана, губы поджаты, а во взгляде темнота. — Ты не можешь постоянно… — Бан пытается подобрать слова. — Могу, я знаю, что нужно делать, — Сынмин упрямо держит руку старшего. — Если не получится, я приду к тебе. Чан тяжело вздыхает. Адреналин уходит и наваливается усталость. Он хочет просто поужинать, сходить в душ и, может, немного поплавать, но он лидер. Ему нужно разобраться во всем, а предложение Сынмина выглядит слишком заманчиво. — Ладно, хорошо, — он кивает и отходит от двери. Минхо рядом подозрительно косится на Сынмина и уходит, утаскивая за собой Хана. Чан разворачивается в сторону своего номера и только Чанбин остается на пару секунд. Кладет руку на чужой затылок и сжимает. — Ты же знаешь… — Да, хен, все будет хорошо. Сынмин кивает и мягко уходит от прикосновения. Он подходит к номеру, пару раз глубоко дышит, успокаивает себя, заталкивает свое раздражение, злость и усталость поглубже. Он вводит выученный код и заходит внутрь. Замечает сгорбившуюся фигуру и замирает. Хенджин опирается локтями о колени, уткнувшись лицом в ладони. Спина напряжена, что легко прослеживается под мокрой майкой. Сынмин скользит взглядом по шее, ниже, переходит на открытые крепкие руки. Хенджин словно дикая кошка перед прыжком — напряжен как струна. — Хенджин… — тихо зовет, делая шаг к нему. — Уходи, — он не оборачивается. Голос звучит глуше, более хрипло, с надрывом. — Не выгоняй, — он не успевает договорить, когда на него поворачиваются. — Свали, Сынмин, — глаза снова покрасневшие, губы обкусаны, а макияж добавляет опасности. Хенджин выглядит совершенно прекрасно и одновременно разбито. — Нет. Хван рычит, подрывается с места и за несколько шагов оказывается рядом. Он хватает младшего за руку, дергает на себя и пытается утащить к выходу. Хватка длинных пальцев крепкая, почти болезненная. — Я тебя не звал. — Хенджин говорит сквозь боль. — Уйди. Он тянет Сынмина к двери, прилагает силу, дергает на себя, но Ким упрямо стоит на своем и упирается. — Я сказал нет. — он пытается выдернуть руку, но Хенджин сжимает сильнее. — Я не уйду. — Какого черта, Сынмин! — Хван отпускает запястье и толкает его к стене. Налетает на него, вжимая в деревянную поверхность. — Проваливай! Сынмин вскидывает бровь и пытается оттолкнуть от себя парня. Хенджин прижимает его крепче, давит, заставляя поморщиться. Сынмин сжимает чужое запястье, пытаясь убрать руку с груди. — С ума сошел? — Сынмин тоже начинает злиться, он смотрит на запыхавшегося старшего. В полумраке комнаты видно, как блестит чужая кожа, от пота после концерта, от слез. Глаза снова покрасневшие. Голос срывается на шипение, пугающе низкое. — Отпусти. — Я сказал тебе уйти! — Хенджин шипит в ответ, сжимает чужие запястья. В голосе слышно все: страх, боль, злость. Отголоски каждой эмоции смешиваются во взрывоопасный коктейль. — Почему ты никогда не слушаешь? Хенджин снова хватается за чужую руку, тянет к двери, но Сынмин хватается за стул, старается остаться на месте, не позволяет себя выгнать. — Потому что ты этого не хочешь! — Сынмин кричит в ответ. — Говоришь мне уходить, а сам хочешь, чтобы я остался! Сынмин вырывается из захвата и толкает Хенджина в грудь. Прилагает кучу сил, чтобы сдвинуть его с места. Хван отшатывается, делая несколько шагов назад и почти сбивая что-то рукой. — Думаешь легко смотреть, как ты зарываешь себя все глубже с каждым днем? — в голосе слышно дрожь, едва уловимо. — Я просто… Я не могу так. Хенджин смотрит на него долго, вдумчиво. Сынмин сейчас выглядит не лучше, такой же разбитый и потерянный, словно щенка на улицу в дождь выбросили. — Так не смотри… — в голосе проскальзывает сталь. — Просто, уйди. — Нет. Сынмин смотрит с вызовом, а это брошенное «нет» становится красной тряпкой для быка. Хенджин срывается с места и впечатывает Сынмина в стену, больно прикладывая лопатками к деревянной поверхности. Сынмин рвано выдыхает, чувствуя, как боль расползается по лопаткам, позвоночнику. Он толкает в ответ, хватается за чужие руки. Хенджин отталкивает, бьет по рукам, не давая притронуться. — Да что с тобой? — Сынмин отходит на шаг, не выдерживая чужого напора. — Со мной? — Хенджин криво усмехается, смотрит пронизывающе, в самую душу. — Это что с тобой? Вертишься как щенок, лезешь ко мне и приходишь каждую ночь, будто… — Будто что? — Сынмин усмехается. В глазах поселяется жгучий холод, разворачивается червоточина, которая поглощает весь свет. — Как будто мне не все равно? — Да! — Хенджин за два шага подходит вплотную, теперь шипит почти в лицо, немного наклоняясь вперед, сжимая чужие плечи и толкая к выходу. — А должно быть все равно, потому что… Он не успевает договорить, как Сынмин вырывается из цепких пальцев. Разворачивается и бьет. Кулак прилетает Хенджину по плечу. Конечно, не по лицу — они себе такого позволить не могут. Хенджин отшатывается, налетает на стол, ударяясь бедром. Рука тянется к плечу, от которого боль расползается быстрым импульсом, пронизывая руку до кончиков пальцев. В глазах на секунду мелькает что-то новое, темное и вязкое. Сынмин в шоке смотрит на парня, осознавая, что сделал. Лицо вытягивается, а рука нелепо зависает в воздухе. В комнате становится слишком тихо, словно перед грозой. Воздух сгущается, уплотняется, чтобы пустить разряды молний между двумя, что застыли в этой тишине. Сынмин опускает руки, смотрит на вниз, потом на Хенджина, не зная, что сказать. Казалось, что замер весь мир. В комнате, наполненной чужими спорами теперь не слышно даже дыхания. — Я… Искра. Одно слово, чтобы Хенджин сорвался. Он резко кидается вперед. Налетает на Сынмина всем телом. Они снова сцепляются, пытаясь то ли вытолкнуть друг друга, то ли стать ближе. И тогда Хенджин хватает его за руку. Пихает Сынмина, заставляя потерять равновесие. Сынмин запинается о ковер, падает на кровать спиной. Матрас мягко прогибается под его весом. Сынмин пытается встать, резко дергается, но Хенджин быстрее. Прижимает его к кровати, давит всем телом, снова обхватывает запястья. — Хенджин… — срывается с губ вместе с выдохом. — Нет. Сынмин дергается, бьется пойманной бабочкой в руках коллекционера. Он пытается пнуть Хенджина, изгибается под чужим телом. Только вот остаток адреналина после концерта, злость и близость рождают совершенно другое. Хенджин прижимается ближе, зажимает его бедра, не давая двинуть ногами. Руками держит запястья, удерживая руки над головой. — Пусти! — Сынмин пытается вывернуться, достучаться до чужого сознания, но сталкивается лишь с чернотой глаз напротив. — Пусти, я сказал! Хенджин не слушает его, или не слышит. В голове осталась лишь чистая ярость, желание показать, что Сынмин ошибся, сам зашел в клетку к зверю и любезно захлопнул за собой дверь. А теперь, помимо яркой, горячей злости, просыпается желание. Древнее, первозданное, что просит подчинить, сломать, показать свое превосходство и силу. — Хенджин… — в голосе Сынмина прорезаются первые дрожащие ноты. Испуг жертвы, что поняла в какую ловушку попала — слишком поздно. — Прекрати. Ты меня слышишь? Хван лишь усмехается, прижимается ближе и теперь ведет носом по шее, к челюсти. Вдыхает запах чужого тела, легкие отголоски карамельных духов, соли и пота. Сынмин замирает под ним, словно жертва, возложенная на алтарь. Не двигается, молчит, лишь иногда вздрагивает от того, как Хенджин прижимается ближе, потираясь об его бедро. Сынмин чувствует чужой член сквозь слои одежды и действительно пугается. Он дергается, пытается выдернуть руку, ударяется локтем о предплечье Хвана. Хенджин в ответ скалится, тяжело дышит и сдавливает пальцами талию, заставляя замереть от сильной хватки. Он кусает в плечо сквозь футболку. Сынмин вскрикивает, задушено, бьется и сопротивляется сильнее. — Прекрати, — голос ломается, дрожит, словно разбивающееся стекло. Осколки ранят, впиваются в ладони, но Хенджин давит сильнее. — Хенджин… — Ты сам виноват, — Хван поднимает на него взгляд, внутри лишь чернота. Ничего, что напоминало бы о человеке, который кутался в объятия Сынмина и преданно жался ближе. Хенджин дергает одежду, быстро, резко, причиняя боль. Футболка путается в руках, и он оставляет ее болтаться на руках, не отпуская их. Сынмин вздрагивает от жаркого дыхания, облизывающего голую кожу. Мурашки бегут вдоль позвоночника. Он прикрывает глаза, пытаясь успокоиться, пинается, когда старший тянет с него свободные брюки. Но Хенджину плевать. Он кусает, сжимает, заставляя вскрикивать. Сынмин остается под ним без одежды слишком быстро. Хенджин прет как танк, берет свое, подчиняя и вдавливая в матрас. В голове сплошная пустота, боль, страх и неуверенность в завтрашнем дне. Он чувствует себя на краю обрыва. Столько лет, вложенных в музыку, что рассыпаются сейчас. Он отпускает чужие запястья. Сжимает бока, кусает оставляет отметки. Хенджин выливает свою злость на Сынмина, сжимая пальцы на чужой коже до побелевших отметин, что нальются синяками. Оставляет укусы, вгрызаясь, словно зверь. Голова отключается, он чувствует лишь животное желание подчинить, сломать. Чтобы было больно также, как у него в груди. Сынмин выкидывает футболку и сжимает его плечи сильнее. Царапает, заставляя почувствовать обжигающую боль. Он может скинуть его с себя, ударить еще раз и сбежать. Но вдруг осознает что-то другое. Сейчас сломается или Хенджин, или он сам. Руки сами расслабляются на чужих плечах. Он поднимает взгляд к потолку, думая, как они дошли до этого. В глазах застывают слезы, то ли от боли, то ли от осознания. Хенджин груб, он оставляет горящие адским пламенем следы. С силой разводит ноги Сынмина в стороны, давит на внутреннюю часть бедра. Замечает, что Сынмин расслабляется под его руками, но больше не смотрит на него. Сынмин скулит от болезненного натяжения мышц, бьет по спине Хвана, вымещая остатки злости. Хенджин криво усмехается, сплевывает на ладонь, тянется вниз, распределяя слюну по входу, толкается сразу двумя пальцами. В голове пусто, лишь тупая злость облизывает ребра изнутри. Он разводит пальцы, растягивая стенки, что поддаются давлению. Сынмин чувствует влагу, впивается ногтями в крепкие плечи и пытается расслабиться. Он знает, что будет больно в любом случае. Хенджин растягивает его грубо, двигает пальцами внутри, давит на стенки, прижимает предплечьем чужой торс к кровати. А Сынмин жмурится, скребет пальцами по простыням, царапается, но позволяет. Снова позволяет. Тяжело дышит и пытается загнать чувства глубже. Пусть Хенджин разберет его тело на мелкие куски, но не дотронется до души. Хенджин не терпит, он вытаскивает пальцы, достает презерватив из заднего кармана и быстро спускает штаны, оставляя их болтаться внизу. Подхватывает чужие бедра и тянет на себя. Он входит резко, заполняет сразу и до конца. Сынмин в его руках дергается, шипит проклятья и вытягивается струной, пытается уйти из-под болезненного ощущения. Хенджин фыркает, наваливается всем телом, снова прижимая чужие запястья к матрасу. Он замирает, дает себе время привыкнуть к пугающей узости, сдавливающей член. Заглядывает в глаза, замечая соленые кристалы в уголках, но даже это злит лишь сильнее. — Давай уже, — Сынмин хрипит, сам двигает бедрами, морщась от чувства заполненности. Оно пульсирует, давит и распирает изнутри. Хенджин что-то неразборчиво хрипит ему в шею. Кусает за ключицу и начинает двигаться. Также грубо, яростно вдавливая чужое тело в постель. Сынмин скулит, пытается вырвать руки из захвата, но старший держит крепко. Спустя несколько минут Хенджин находит простату, что заставляет Сынмина уже самого двигаться навстречу, пытаясь ухватиться за удовольствие, что разливается жидким металлом внизу живота. Член крепнет, а Хенджин усмехается прямо в ухо. Губами спускается ниже, оставляет поцелуи-укусы на ключицах. Он не сбавляет грубый, резкий темп, от которого шлепки заполняют пространство. Сынмин дрожит под ним. Хенджин берет его грубо, не заботится о чужом комфорте, вбиваясь в тесноту его тела. Тяжелое дыхание обжигает, с губ срываются редкие стоны. Хенджин кончает быстро, толкается особенно глубоко и отпускает чужие руки. Не выходит из Сынмина, лишь быстро, грубо водит по чужому члену, доводя до разрядки. Эмоции успокаиваются медленно, в голове проясняется, а мышцы расслабляются. Сынмин двигается под ним, болезненно стонет, и Хенджин выходит из него. Ким толкает его на кровать и выбирается из чужого плена. Окончательно стягивает брюки, кидая их у кровати. Тишина и разогретый воздух сгущаются. Хенджин откидывается на сбитую простынь и прикрывает глаза. Приходит осознание того, что он сделал. Хван не успевает ничего сказать, когда слышит, как хлопает дверь. Затем слышно воду. Хенджин только стонет, прикрывает руками лицо и мечтает провалиться под землю. Он только что изнасиловал Сынмина. Мысли бегут одна за другой, заставляя поморщиться. Голова раскалывается от слез и эмоций, что взяли вверх. Он не знает, что он должен делать. Сынмин выходит из ванной. На нем лишь полотенце на бедрах, мягкий свет из ванной окутывает его силуэт, показывая все, что натворил Хенджин. Запястья красные, краснеющие пятна разбросаны по всему торсу. На талии тоже проступают первые синяки от грубой хватки. Хенджин пугается и сбегает, чтобы не видеть. Может так лучше. Сынмин уйдет, и он сможет подумать обо всем. Как своими руками оттолкнул человека, что больше всего пытался помочь. Сынмин смотрит на закрытую дверь несколько секунд и тяжело вздыхает, прикрывает лицо ладонями и пытается сдержать тихий всхлип. Только сейчас он полностью понимает, что произошло. Укусы все еще ощущаются на теле, как и болезненная хватка. Внизу все горит, так что он еле идет. Хенджин не причинил ему серьезный вред. Однако Сынмин чувствует тяжелую усталость, что прибивает его к полу. Они оба сегодня перешли черту. Хенджин запирается в ванной, скидывает одежду и встает под горячие струи. Он пытается смыть с себя все, что произошло за последний час. Мысли настойчиво скребутся в черепной коробке. Страшно. Теперь было страшно вернуться, страшно вновь встретиться с Сынмином. Он разрушил все сам, не совладал с собственной агрессией и болью, направив ее на другого человека. Хенджин наспех вытирается полотенцем. Натягивает чистое белье и выходит из ванной. В комнате все также темно, он привыкает пару секунд, после светлого пространства в ванной, и замечает силуэт. Сынмин сидит на кровати в его футболке, что-то листает в телефоне, сосредоточенно кусая губы. Он выглядит безумно мило, по-домашнему. Волосы еще влажные, нет макияжа. Хенджин открывает шкаф, быстро натягивает штаны, плечо отдает глухой болью. Да только в груди болит сильнее. В тишине комнаты слышно каждый шорох. Хенджин неуверенно подходит к кровати, мнется, не зная, можно ли ему лечь рядом. Сынмин убирает телефон и поворачивается к нему. Хенджин замирает. Они смотрят друг на друга, в глазах Кима — сплошной океан спокойствия и Марианская впадина, что затягивает внутрь. В глазах Хенджина — океан боли, и монстры, скрытые в глубине. — Ты не ушел… — голос звучит тихо, на грани шепота. — Я же… — Я сказал, что не уйду, — Сынмин вздыхает, напоминая из-за чего все началось. Он сам выбрал остаться, несмотря ни на что. — Я не хотел, — Хенджин говорит на одном дыхании. — Прости, я… Слова застревают в горле, он мелко дрожит, боится сделать хотя бы шаг. Боится вновь причинить боль. — Знаю… Сынмин опускает голову. В голосе слышится стальная вера и усталость. Он и сам будто сдувается, становится меньше. Больше нет той злости, искры, лишь принятие, давящее и спокойное. — Сынмин, — Хенджин дергается, тянется к нему, останавливаясь в жалких сантиметрах, не может позволить себе коснуться того, кому причинил боль. — Я правда…прости… Голос хриплый, на грани слез. То ли от всей боли внутри, то ли от болезни, из-за которой они здесь и оказались. Сынмин тяжело дышит, смотрит на дрожащие пальцы, что не касаются, замирают, теперь дают ему время сделать еще один выбор. И он решается. Поддается вперед. Хватает чужие пальцы, мягко, легко сжимая, тянет Хенджина на себя. Хван забирается на кровать, садится рядом. Теперь их руки скреплены, Хенджин мягко поглаживает чужие костяшки, извиняясь. — Я знаю, Хенджин, — шепот пробирается под кожу. — Я сам выбрал остаться. — Если бы хотел, я нашел бы способ тебя скинуть. — фыркает Сынмин. Хенджин замирает. Он знает, что физически сильнее Сынмина. Он чуть выше, а последнее время, благодаря Чанбину, еще и тяжелее. Но Сынмин не девчонка, он парень, и, если бы действительно хотел выбраться — ударил, оттолкнул, смог бы выбраться. Он не хрустальный, и Хенджину не нужно об этом забывать. Взгляд падает на отметины, что он оставил на запястьях. Страх прошивает позвоночник, он дергается, пугая Сынмина. Тот шипит себе под нос. Хенджин замирает. Он взял его, почти не растянул, не использовал смазку. Осознание накрывает с головой. — Я порвал тебя? — в голосе снова легкая дрожь. Глаза бегают по лицу напротив, пытаясь найти намек на правду. — Нет, — в голосе впервые проскальзывает что-то похожее на смущение. — Не истери. — Можно… — Хенджин тянется пальцами к своим шортам, которые надеты на Сынмина. — Все в порядке, — Сынмин мягко отталкивает его руку. Не дает начать возмущаться. — Если будет болеть, я скажу. Обещаю. Хенджин замирает, пытается прочитать все на чужом лице. — Обещаешь? — Обещаю. Сынмин закатывает глаза и падает спиной назад. Он устал. — Давай спать, — Ким тянет Хенджина к себе. — Но… — Разберемся завтра. Тебе нужно отдохнуть. Сынмин ворчит и устраивается на боку, закидывает на себя чужую руку, снова сцепляя пальцы. Прижимается спиной к груди Хенджина, прячась в его объятиях. Хенджин возится, нервно устраивается и получает еще одно шипение. Хван замолкает. Прижимает к себе Сынмина, мягко удерживая за талию. Хенджин хочет извиниться еще раз, рассказать, что ему жаль. Но слова застревают в горле, а усталость придавливает бетонной плитой. Он прикрывает глаза и утыкается носом в загривок Сынмина. От него пахнет шампунем Хенджина и чем-то едва уловимым, сладким. Это успокаивает и дает ощущение дома. Хенджин почти засыпает. — Прости… — извиняется еще раз, надеясь, что сможет все исправить. Сынмин не отвечает, лишь сжимается в клубок, поджимая колени к груди. Хенджин не давит, лишь мягко поглаживает пальцами чужой живот, обозначая присутствие. — Я не уйду, — последнее, что слышит Хенджин, прежде чем провалиться в сон. — Обещаю.