Отдаю тебе свою душу

Париж, март. Солнце уже начинало пригревать, но из-за холодного ветра всё ещё стояла зыбкая свежесть: вроде бы тепло, но то и дело хотелось достать зимнюю куртку из шкафа и никогда не снимать.  Джон сунул руки в карманы пальто и медленно побрёл по улице. Да, он приехал в Париж после долгих месяцев (а то и лет) , проведённых в Азии. Ведь теперь он живёт в Сеуле, а всего месяц назад закончился четырёхмесячный тур «Ромео и Джульетты» в Китае. Он шел и особо ни о чём не думал… Или просто не мог сосредоточиться на чем-то конкретном.  Мысли блуждали где-то вдалеке. «Как же много всего произошло» — подумал Джон, одновременно вздыхая; то ли от того, что опять начал замерзать, то ли от странного ощущения, которое он сам и не мог объяснить. Оно окутало его душу, будто туман.  На самом деле Джон шёл на встречу с Грегори. Да-да, с тем самым Грегори Деком — Тибальтом со сцены и другом, который появился в его жизни задолго до того, как они вместе уехали в тур. Джон понятия не имел, о чём пойдёт речь. О новых проектах? Просто дружеская посиделка? А может, и вовсе ни о чём серьёзном? Но, пока его мысли снова и снова возвращался к тому самому дню… Эту дату он не забудет никогда. 8 февраля был последний день, когда он сыграл Меркуцио.  «Не думай об этом», — горько усмехнулся он про себя. Всё уже кончилось. Он уже собирался достать телефон, чтобы проложить маршрут до кафе, ссылку на которое скинул Грегори, как вдруг, совершенно неожиданно, чьи-то руки схватили его за плечи и с силой втянули в тихий переулок за углом. Джон перепугался до полусмерти, не мог выдавить ни звука, боялся даже взглянуть. Он в принципе с годами стал более замкнутым вне сцены, более скованным, что ли. Уже не таким открытым, как в свои двадцать. И такое внезапное, агрессивное вторжение в личное пространство просто вдарило по его состоянию — он реально оцепенел. Но его всё ещё буквально тащили куда-то, пока не прижали к стене. Алло, Джон, опомнись. А вдруг тебя сейчас убьют, и ты не доживёшь до сорока? Его прижали к стене, и Джон наконец-то смог разглядеть фигуру. Но перед ним оказался вовсе не маньяк, не грабитель и даже не просто незнакомец, а… …ребёнок. По сравнению с Джоном действительно сущий ребёнок. Даже не глядя на лицо, только по фиолетовой мантии и длинным кудрявым волосам ниже плеч он сразу узнал, кто это. Узнал, но не поверил. В глазах Джона застыла какая-то смесь ужаса и непонимания. Я сплю? Или я сошёл с ума? Меркуцио приблизился почти вплотную, заглядывая снизу вверх в зелёные глаза — точь-в-точь такие же, как у него самого. — Ты меня не узнаёшь? Джон окаменел под его взглядом, машинально поднял руку, чтобы оттолкнуть, но запястье тут же перехватили. Голос юноши стал нетерпеливее: — Эй, Джон, почему ты от меня прячешься? Джон попытался вырваться, дёрнул рукой, потом плечом, но хватка оказалась мёртвой. Этот маленький нахал держал его так, будто боялся, что Джон исчезнет прямо у него из-под носа. — Что тебе нужно? — выдохнул он наконец и, поняв, что не отцепиться, тяжело, с каким-то надломом вздохнул. Потому что, конечно, он его узнал. Меркуцио. Его юность... Двадцать лет его жизни… Столько счастья, столько слёз, столько всего, что нельзя высказать словами... Но Джон почему-то не хотел в этом признаваться. Не сейчас, не ему. Не глядя в эти глаза, которые когда-то знали его лучше, чем он сам себя. Он просто стоял, чувствуя на себе знакомое дыхание, и молчал. — Что мне нужно? — голос Меркуцио вдруг потерял свою обычную насмешливость. — Мне ничего не нужно. Я просто хотел сказать тебе... Он запнулся, заправил за ухо свои длинные вьющиеся волосы, помедлил, а потом абсолютно неожиданно, почти пугающе нежно, провёл ладонью по коротким прядям Джона. Это было так не похоже на него, что Джон на миг забыл, как дышать. Но Меркуцио тут же отдёрнул руку, будто обжёгся, и выпалил: — Джон, ты хочешь меня забыть? Человек в чёрном пальто медленно поднял на него глаза. Взглянул на эту беспечную, насмешливую физиономию, которая когда-то значила для него целый мир. И что-то внутри него будто захлопнулось. Но все, что он мог сделать это закатить глаза и отвернуться. Даже посмотреть в его сторону Джон не смог. — Если не забыть тебя, то так и оставаться навечно в прошлом? — голос Джона прозвучал сухо, почти безжизненно. — У меня ещё долгий путь впереди. Он сказал это, но сам не поверил своим словам. И по тому, как дрогнули его пальцы в кармане пальто, Меркуцио, конечно же, всё понял. Меркуцио фыркнул и рассмеялся. Он придвинулся ещё ближе, полуприжав Джона к стене, словно заточив в своей тени, и повис на нём. — Тогда ты был всего на три года старше. Мы оба были детьми. Ты даже на высоких нотах срывался! Джон резко отдёрнул руку, пытаясь отстраниться: — Сколько лет прошло... Меркуцио не обратил внимания, только крепче сжал его запястье, с насмешливой улыбкой склонив голову на его плечо. — Тогда я был тебе небезразличен, — тихо сказал он. — Потому что я был тебе нужен, разве нет? — А помнишь, как ты поранил правое колено из-за меня? Ты тогда от боли шагу не мог ступить, я так переживал, что даже немного поумерил свои безумства. Он заметил, как в зелёных глазах Джона мелькнула боль. И тогда наигранная улыбка юноши постепенно исчезла, голос стал мягче, но каждое слово пронзало  сердце Джона, словно пытаясь силой распахнуть его наглухо закрытую дверь. — На свете тысячи Меркуцио, но я — единственный. Ты сам меня создал. Я — половина твоей жизни. Джон, не забывай: я твоя первая роль. Ты меня забыть хочешь что-ли?  — Я не... — Хочешь. — Меркуцио впился в него взглядом, ни на миг не ослабляя хватки. Джон молчал. Только ресницы его вдруг дрогнули, горло сдавило так, что стало больно. Сдерживаемое долгое время напряжение вдруг прорвалось, и слеза без предупреждения упала вниз. Он сам опешил, поспешно отвернулся, но было поздно. Меркуцио всё прекрасно видел. В его глазах снова заплясали озорные искры: — А на последнем «бис» ты плакал навзрыд — тебе не все равно, признай это.  Джон отвернулся, но краем глаза всё равно следил за Меркуцио. Он вскинул голову, сумев не дать слезам упасть снова, но всхлипы все равно становились всё громче. Меркуцио взял его лицо в ладони и очень бережно повернул обратно, заставляя смотреть на себя. — За эти двадцать лет я бесчисленное множество раз умирал и снова оживал. Но теперь я действительно ухожу. Я уже не Меркуцио, я его душа…всего лишь душа.  Они замолчали. После долгой тишины Джон заговорил первым,  голос его дрожал так, что слова едва складывались. Он уже не пытался сдерживать слезы.  — Меркуцио... Tu es fou... mon petit fou Юноша отпрянул от него, захлопал в ладоши, расхохотался, а потом снова прильнул к нему, обняв за плечи. — Эй! Джон Эйзен, ты сейчас доведёшь Меркуцио до слёз. — Он взглянул на покрасневшие глаза Джона и сверкающие в них слёзы, снова улыбнулся, но уже мягче. Затем Мерк снова потянулся погладить его по волосам, одновременно стирая слезы с его щек.  На этот раз Джон не отстранился. Его холодная рука легла поверх руки Меркуцио. — Да разве я мог тебя не узнать…глупый. Я ведь когда-то разорвал свою душу в клочья, чтобы вложить её в твою… Юноша в фиолетовом на миг опешил и быстро перебил Джона, торжественно произнося: — Тогда... тогда и я отдам тебе... отдам душу Меркуцио! В каждом твоём шаге отныне буду я! Слёзы текли по щекам Джона, но голос больше не дрожал. Он просто взял руку Меркуцио и прижал к своей груди, прямо к сердцу, которое колотилось так быстро, будто хотело выпрыгнуть. — Меркуцио…ты… Он запнулся, сглотнул, и пальцы сжали ладонь на груди сильнее. Меркуцио освободил свою руку. Медленно, бережно положил её на щеку Джона. Мерк не плакал… он вообще никогда не плакал. Только улыбался, так по-родному, так тепло, как не улыбался, наверное, никогда при жизни. Эта мягкая, тихая улыбка означало всё: прежнего Меркуцио больше нет. Того, саркастичного, колючего, вечно смеющегося сквозь зубы… Вместо него здесь осталась только самая светлая часть — та, которую Джон когда-то сам и создал. Меркуцио наклонился ближе и прошептал едва слышно, почти касаясь губами его виска: — Ну тихо ты… Он провел большим пальцем по скуле, стирая слезы и шепча  — Ты не забыл меня... Ты всё ещё любишь меня, да? Меркуцио не важен был ответ, он просто хотел услышать это в последний раз. В этот момент Джон рванулся вперёд, пытаясь обнять его, но пальцы прошли сквозь прохладный свет и тени. Тело Мерка начало становиться прозрачным, легким, тающим, а затем и вовсе растворилось в весеннем ветерке. Он видел только, как фиолетовое пятно бледнеет, исчезая, пока от юноши не осталось ничего, кроме последнего тёплого прикосновения. — Конечно не забыл, глупенький … прошептал Джон, глядя в пустоту Он сполз по стене, сжимая себя дрожащими руками, и сел на землю, позволяя слезам течь по щекам. Ветер всё дул; мягкий и пронзительный. Джон спрятал лицо в сгибе локтя, дрожа от холода и слез.  — Ты всё-таки остался тем самым Меркуцио