Мужчина

Послеобеденный час опустился на дом, словно тёплый, ленивый кот, свернувшийся клубком по всем углам и наполнивший комнаты сонным довольством, которое должно было бы успокаивать, но вместо того лишь разжигало тот странный огонь, что тлел у Йозефа в груди. Он сидел на мягком диване — верном реликте комиссионных лавок и общих вечерних посиделок — и впервые, в редчайший и почти опьяняющий раз, не чувствовал себя человеком, готовым каждую минуту сдерживаться. Нет, сегодня в самой его костяной сути что-то сдвинулось, некая древняя, мужская уверенность вдруг поднялась из глубины, и он развалился на подушках с таким видом собственника, который поразил бы всякого, знавшего его лишь как усталое, несколько претенциозное существо привычек, каким он обычно и был. Он чувствовал себя, одним словом, мужчиной. Великолепным, самоуверенным мужчиной — из тех, что курят сигары в гостиных, называют женщин «дамочками» и ни разу не усомнятся в своём праве занимать место в этом мире. Дерзкое это чувство уверенности оставалось ему чуждым по натуре — невзирая на пугающее постоянство, с каковым Йозеф выделывал всё означенное прежде, — и опьяняло оно крепче самого выдержанного шнапса. Адольф скользил вдоль дивана в тесно облегающих штанах да старой рубахе, расстёгнутой настежь до бледной ложбинки меж ключиц; чёрные волосы колыхались при всяком праздно брошенном шаге. Йозеф провожал его взглядом, исполненным вальяжного, хищного кошачьего внимания. — Солнышко, поди сюда, — сказал Йозеф. И собственный голос показался ему непривычно низким, хрипловатым, с оттенком приказа, который удивил даже его самого. Адольф остановился на полушаге. Одна бровь у него приподнялась в том насмешливом, всё понимающем выражении, которое было ему свойственно, а огромные голубые глаза сверкнули мгновенным подозрением и удовольствием. — Вот как? — протянул он, и в этом единственном слове звучала притворная невинность. — И что это с вами сегодня приключилось? Йозеф не ответил словами. Он просто протянул руку, прорезавшую тёплый золотистый воздух полудня и прежде чем Адольф успел ускользнуть в своей раздражающе изящной манере, его пальцы сомкнулись на запястье. Йозеф легонько дёрнул. Адольф с удивлённым смехом повалился на диван. Но Йозеф на этом не остановился. Нет — он притянул его ближе, довольно бесцеремонно усаживая, пока тот не оказался поперёк его колен: бедро закинуто на ноги Йозефа, огромные голубые глаза теперь смотрят на него сверху вниз с расстояния всего в несколько дюймов. И Адольф засмеялся. Мягкий, чуть задыхающийся, музыкальный смешок, вырвавшийся из самой глубины — не насмешливый, а скорее изумлённый, словно он вдруг обнаружил потайную комнату в доме, который, казалось, знал наизусть. — Вот так-вот, — пробормотал Адольф, обвивая руками шею Йозефа и играя пальцами с волосами у него на затылке. — Кто-то сегодня чувствует себя сильным. Уверенность Йозефа — это хрупкое, великолепное сооружение — достигла своей вершины. Он усмехнулся, по-настоящему: криво, широко, — выражение, которое выглядело странно и вместе с тем великолепно на его обычно мрачном лице. Он поцеловал Адольфа без всяких предисловий. Одна рука легла на поясницу, притягивая его ближе, другая скользнула на затылок, запутавшись в коротких чёрных волосах. Адольф тотчас растаял в этом поцелуе: губы его приоткрылись, из горла вырвался тихий звук — и на одно совершенное, почти ликующее мгновение Йозеф почувствовал себя непобедимым: королём на своём троне, хозяином этого прекрасного существа, этой тихой комнаты и всего золотого послеобеденного часа. Но поцелуй углубился, и Адольф слегка пошевелился у него на коленях — маленькое, бессознательное движение, просто чтобы устроиться удобнее. И трение. Тёплое, плотное давление бёдер Адольфа о его собственные, едва заметный поворот его бёдер — и через тело Йозефа словно прошла молния. Он ощутил, как внутри него всё отзывается, как возникает предательская, неоспоримая твёрдость, которую никакая уверенность не могла ни скрыть, ни отрицать. И хуже всего — красота тела, прижатого к нему. Через тонкую ткань штанов он чувствовал каждую линию Адольфа: тонкую архитектуру его бёдер, неожиданную силу в стройных ногах, тепло, которое просачивалось сквозь брюки Йозефа медленным, настойчивым огнём. Адольф был не просто хорош собой — он был изумителен, словно картина эпохи Возрождения, внезапно обретшая дыхание и плоть. И руки Йозефа, ещё минуту назад такие смелые и властные, теперь слегка дрожали у него на спине. Уверенность начала покидать его, как воздух из проколотой шины. Её сменил холодный, подкрадывающийся страх — знакомый призрак собственной неловкости. Он знает. Должно быть, знает. Он ведь чувствует это, не так ли? То, как я затвердел под ним, точно какой-нибудь школьник без всякого самообладания. И поскольку Адольф был Адольфом — обладателем почти сверхъестественного дара угадывать каждую тень сомнения в душе Йозефа, — он отстранился от поцелуя. Его губы были розовыми и чуть припухшими, а огромные голубые глаза многозначительно скользнули вниз… и затем снова поднялись, встречаясь с взглядом Йозефа с выражением театрального, ликующего открытия. — Боже мой, — выдохнул Адольф, и уголки его губ дрогнули тем самым образом, который всегда предвещал катастрофу. — Это у вас в кармане пистолет… или вы просто так рады меня видеть? Лицо Йозефа вспыхнуло. Великолепный, уверенный мужчина, существовавший ещё минуту назад, мгновенно исчез, оставив после себя лишь привычного Йозефа — смущённого, отчаянного человека, который любил своего шефа так яростно, что это уже начинало походить на безумие. Он открыл рот, чтобы сказать хоть что-нибудь, вернуть хотя бы крошку утраченного достоинства. Но слов не нашлось. Только какой-то жалкий, задушенный звук — наполовину стон, наполовину мольба. Его сейчас будут дразнить. Безжалостно. Искусно. Совершенно катастрофически. И самое ужасное — то, от чего у него болело сердце, даже когда тело горело, — заключалось в том, что он знал: он вынесет каждую секунду этого с благодарным, беспомощным обожанием. Потому что если Адольф дразнил его, значит, Адольф обращал на него внимание. А внимание Адольфа было тем солнцем, вокруг которого вращалась вся жалкая орбита его существования. — Не надо, — выдавил наконец Йозеф; голос у него сорвался на этом одном слове, и он ненавидел, как жалко оно прозвучало. — Адольф… прошу вас… ничего не говорите. Адольф слегка наклонил голову; на губах его играла эта лукавая и вместе с тем нежная улыбка. Он наклонился и мягко, почти почтительно поцеловал уголок губ Йозефа. — Что именно? — прошептал он у самой его кожи, и невинность в его голосе была настолько очевидно притворной, что от этого становилась почти настоящей. — Я и не собирался ничего говорить.