Репетитор для омеги

      — Мне пиздец, Чан, — Феликс взъерошил волосы и с драматичным вздохом рухнул на стол в столовке. Пятно от чьей-то лапши быстрого приготовления тут же расползлось по его любимому свитеру. — Если я не оплачу аренду, меня выселят. Придётся переехать к бабке. А у неё, между прочим, подтверждённая деменция.       Чан даже бровью не повёл. Эта драма с переездом к кому-то из больных родственников повторялась каждый месяц, как сезонное обострение. Менялись только родственники и диагнозы.       — Бедный Феликс, — наигранно протянул Чан, доставая влажные салфетки. — Сначала деменция у бабушки, потом, видимо, склероз у тебя. Потому что в прошлый раз ты плакался про рак у дедушки, а ещё через месяц про паралич тёти. У тебя что, родственники по очереди болеют, чтобы ты мог красиво не платить за жильё?       Феликс недовольно поджал губы, но салфетки взял.         — Найди нормальную работу, — продолжал Чан, наваливаясь на стол. — В твоём 7-Eleven платят копейки. У тебя такие мозги, а ты их тратишь на то, что жаришь хот-доги и рассказываешь алкашам, какой рамён пикантнее.       — Может, я к тебе перееду? Хотя бы на пару месяцев, немного накоплю и сразу же съеду, — Ли прикусил губу и посмотрел исподлобья. — Буду тебе готовить, — он слегка коснулся пальцем его предплечья, но Чан быстро убрал руку. — Ащщщ, мог бы друга выручить! Да и куда я устроюсь? Студентам работать можно только в кафешках да в круглосутках! В кафе, конечно, платят в разы больше, но с парами совмещать вообще не вариант!       Чан отвесил Феликсу хороший подзатыльник и шикнул.       — Да ты что? Ты, Феликс, только так пользуешься своим статусом «лучший студент потока», а потом сваливаешь! На скольких свиданиях ты был на этой неделе? Сколько омег в постель затащил?        Феликс нахмурился. Ну да, он однолюбом не был. Своего единственного всё ещё искал — так усердно, что на поиски уходило всё свободное от учёбы время. В отличие от Бан Чана, который своего омегу нашёл ещё на первом курсе. Дальше — классика: съехались на втором, предложение на третьем, а на четвёртом этот образцово-показательный альфа решил ультануть — поставил своему омеге метку, а потом и себе попросил. Теперь ходит довольный, с укусом на загривке. Феликса, кстати, своей правильностью бесит.       — И я живу с Чонином, на кой хер ты нам там нужен? — Чан сделал самое что ни на есть невозмутимое лицо, а затем устало вздохнул. — У меня есть для тебя работа, но придётся ой как приврать, но думаю, что с этим ты справишься. 

***

      Феликс сам не понял, как оказался в этом роскошном доме. Перед ним домработница поставила стакан воды — не с лимоном даже, с лаймом, конечно же, потому что лимон, видимо, для бедных, — пару кусочков сыра и оливки.       — Значит Вы, господин Ли, закончили Национальный Сеульский университет семь лет назад, — Феликс, если честно, уже устал улыбаться и тянуть лыбу, наблюдая, как госпожа Хван перебирает его поддельные грамоты и диплом о выпуске, с таким вниманием, будто там не фотошоп и отчаяние, а как минимум чья-то докторская.       — Всё верно, — Феликс подправил очки, которые, кстати, тоже были ненастоящие, но зато отлично создавали иллюзию человека, который знает, что делает. — После университета я работал аналитиком в Бруклине, но вернулся в Корею по личным причинам.       По личным причинам, да. Например, потому что никогда в Бруклине и не был.        Когда Чан сказал, что придётся приврать, Феликс ожидал чего угодно, но точно не допроса с пристрастием, а точнее собеседование на должность репетитора для богатенького омеги. Он, правда, хотел было отказаться, но сумма сто пятьдесят тысяч вон за один урок три раза в неделю была настолько соблазнительной, что Ли Феликс очень быстро пересмотрел свои жизненные принципы и выяснил, что, оказывается, они прекрасно гнутся.       — Хорошо, — госпожа Хван мило улыбнулась и отложила бумажную бюрократию в сторону. — Вы нам подходите, — Феликс еле как удержался от того, чтобы не подпрыгнуть на месте и не заорать на всю эту вылизанную кухню. — Но хотела бы Вас предупредить, что наш Хёнджин, — госпожа Хван тяжело вздохнула, — довольно проблемный омега. Он очень добрый, Вы ничего не подумайте, с нами он просто ангел во плоти, однако другие репетиторы не смогли найти к нему подход. Странно, да?       Феликс, который всё ещё улыбался, как последний дурачок, улыбнулся ещё шире. Ну что там может быть проблемного? Да Феликс ради таких денег сам перед этим омегой на колени встанет, начнёт гавкать и язык высунет, и подход найдёт. У него, в конце концов, за спиной приличный опыт — он этих омег знает как облупленных.       — Будут кое-какие условия, — госпожа Хван достала договор, протянув его Феликсу. — Господин Ли, Вам обязательно нужно будет принимать подавители, чтобы исключить запах феромонов, и на всех уроках присутствовать в сдержанной одежде: рубашка — либо чёрная, либо светлая, яркие цвета исключены и чёрные брюки, никаких спортивных штанов или джинсов.        Феликс снова кивнул, как дурак, да он эти рубашки в рот ебал и терпеть не мог, но ради ста пятидесяти тысяч вон за урок… был готов потерпеть.       — Конечно, госпожа Хван, — Ли без раздумий поставил свою подпись внизу листка, даже не пытаясь сделать вид, что читает. — Никаких отвлекающих от учёбы деталей для Вашего сына. Только тишина и глубокое погружение в предмет.       Феликс и тишина, к слову, антонимы..       — Спасибо большое, господин Ли, — женщина, на лице которой сияла самая искренняя улыбка, протянула свою ладонь, увешанную дорогими и аккуратными браслетами. — Прошу меня простить, но не могу не сделать Вам комплимент: в свои тридцать Вы выглядите очень молодо.       Феликс улыбнулся, как дурак, уже в сто первый раз за сегодня. Ну, естественно, он выглядит молодо. Потому что, мать его, ему двадцать три, он бедный студент четвёртого курса прикладной математики и прямо сейчас официально устроился преподавателем, хотя ещё вчера жарил хот-доги в своём 7-Eleven.

***

      Феликс всё же был довольно тонкой натурой, потому что, когда хозяин его круглосутки со слезами на глазах попросил поработать ещё хотя бы два месяца, Ли сдался. Во-первых, лишние воны в кармане не помешают, а во-вторых, так просто расстаться с местом, где он добросовестно отпахал целых девять месяцев, тяжело.       Именно поэтому он, с синяками под глазами, которые замазал консилером, спасибо случайному омеге, забывшему тюбик в его квартире пару дней назад, Феликс даже имени его не запомнил, но косметику оценил, в почти идеально выглаженной рубашке белого цвета, на которой, кстати, было пятно, но Феликс умудрился отстирать его за пару часов до урока и поэтому опоздал, ибо сушил рукав феном, как самый последний придурок. Ну серьёзно, кто в здравом уме сушит рубашку феном? Правильно, человек, у которого нет запасной.       Госпожи Хван и её супруга дома не было, Феликса встретила их домработница, которая, как оказалось, была не совсем домработницей, а гувернанткой того самого золотого омеги.       — А потом наш Хёнджин вырос, я ему совсем не нужна стала, — женщина театрально всплакнула, а Феликса, если честно, уже начинало подташнивать от того, что все в этом доме буквально жопу лизали этому Хёнджину. — Вы уж с ним будьте поласковее, он мальчик хороший.       Феликс снова тянул свою улыбку и пропустил женщину вперёд, она открыла дверь в комнату омеги, поклонилась и ушла. Стоило Феликсу повернуться, как в него с ходу полетела ручка. И, сука, ручка попала на рубашку именно тем концом, который пишет, оставляя яркую синюю линию. Белая рубашка. Которую он сушил феном.       — Пригнись, — выпалил омега, явно довольный собой, — ой, кажется, я слишком поздно это сказал.       Феликс смотрел на валяющуюся на полу ручку секунд десять, мысленно прощаясь с остатками своей гордости и с чистой одеждой. Потом перевёл взгляд на Хёнджина. Перед ним сидел и правда ангел во плоти: рубашка с огромным бантом на шее, свободные брюки, скрывающие наверняка тощую задницу, Феликс старался об этом не думать, но мозг тот ещё предатель, и идеально белые носки с лягушками. Потом глаза Феликса переместились к лицу омеги, и Феликс, не будь он репетитором этого богатого мальчика, разложил бы его прямо на этом столе, ибо Хёнджин был его стопроцентным типажом и блядским кинком. Нет, ну серьёзно? Лицо такое красивое, кожа идеальная без единого пятнышка, родинка под глазом и идеальные чёрные волосы.       — Здравствуй, — только и произнёс Феликс, как у омеги глаза расширились, и вся холёная улыбочка растворилась восвояси. — Меня зовут Ли Феликс, но ты…       — Но ты должен называть меня Феликс-хён, — закончил за него омега, не дав вставить и слова. — Значит так, хён, — он улыбнулся так, что глазки сузились и ямочки на щеках появились. Феликс поплыл нахуй. — Голос у тебя, конечно, такой, что с его помощью можно кончить за три секунды, да и сам ты выглядишь как воплощение греха. Не будь ты репетитором, я бы очень хотел с тобой пообщаться, но, увы, я искренне ненавижу математику и поступать на это направление не хочу, поэтому выбирай: либо ты сам сваливаешь, либо я тебя буду, откровенно говоря, мучить по часу в день три дня в неделю. Подумай, ибо потом на психолога потратишь в разы больше, чем заработаешь.       Ахуеть. Приплыли. Феликс, откровенно говоря, замер, процессор перегрелся, цифры в буквы превратились, а буквы начали складываться в нецензурные слова. С ним ещё никто из омег так не разговаривал. Альфы — да, бывало, но омеги обычно либо кокетничают, либо кокетничают. Теперь понятно, почему все предыдущие репетиторы не могли найти подход к этому, как там госпожа Хван выразилась, ангелу? Да он самый настоящий дьявол во плоти. С ямочками на щеках.       — Открывай учебник на той теме, где вы остановились с прошлым репетитором, — Феликсу сто пятьдесят тысяч вон были дороже, чем его психика. Спокойствием квартиру не оплатишь. — И подними вон ту ручку, которой ты в меня кинул, и записывай.       Хёнджин пару секунд сверлил его взглядом, явно не привыкший, чтобы его приказы игнорировали. Потом медленно, с театральным вздохом, поднялся со своего места, подошёл к ручке и нагнулся. Специально задницу назад откинул, честное слово. Феликс эти омежьи фокусы знал слишком хорошо. Поэтому сейчас он мысленно поблагодарил все известные божества за то, что штаны на омеге свободные, потому что вид соблазнительной задницы в перспективе ничем хорошим для него не закончится. Он ведь альфа в конце концов, с приставкой — холостой и очень общительный. И с очень хорошей фантазией, что сейчас было скорее минусом.       — Держи, хён, — Хёнджин вложил ручку в ладонь Феликса кончиками пальцев, задержав касание на долю секунды дольше положенного. Улыбнулся снова, но теперь уже хищно. — Ты пожалеешь.       Первые двадцать минут прошли на удивление спокойно. Хёнджин писал, склонив голову набок, иногда кусал колпачок ручки, и Феликс ловил себя на том, что смотрит не на примеры, а на то, как омега вырисовывает цифры изящными пальцами. Профессионализм, конечно, хромал на обе ноги и откровенно ковылял в сторону выхода.       А потом началось.       — Хён, а ты встречаешься с кем-нибудь? — спросил Хёнджин, не поднимая головы от тетради. Тон такой невинный, что хоть нимб рисуй.       — Это не относится к математике, — пробубнил Ли, чувствуя, как где-то глубоко внутри просыпается желание либо сбежать, либо ответить честно, и оба варианта одинаково плохи.       — А какие омеги тебе нравятся? Блондинки? Брюнетки? Может, с родинками? — Хёнджин коснулся пальцем точки под своим глазом. Нет, ну это уже не флирт, это диверсия.       — Решай второй пример, — голос Феликса сел на полтона ниже, и он сам это почувствовал. Потому что да, его родинка под глазом ему пиздец как шла. И Хёнджин это явно знал и пользовался.       Феликс ни о каком профессионализме и не думал, ибо его у него не было. Серьёзно, какой профессионализм, когда тебе в лицо улыбается омега твоей мечты с родинкой под глазом и в носках с лягушками? Хёнджин вообще был очень его типажом, таких бы на свидания водить да по ночам к матрасу прижимать. И нет, Феликсу не стыдно. Этому омеге восемнадцать, он уже почти студент, а Феликсу всего двадцать три, пять лет не дистанция, а так, лёгкая прогулка. Но вот сто пятьдесят тысяч вон за час — дистанция олимпийская. Ли быстро отбросил лишние мысли. Деньги и только деньги. Ему надо платить за квартиру.        Следующие полчаса Хёнджин испытывал терпение Феликса. Он ронял ручку каждые три минуты, спрашивал, как пишется «дифференциал», хотя слово было написано у него перед глазами и это не урок корейского языка. Зевал максимально громко и демонстративно, а потом зевнул второй раз и потянулся так, что рубашка задралась, открывая полоску живота. Феликс перевернул страницу конспекта с такой силой, что чуть не порвал её.       — Хён, а что, если числа — это ложь? Что, если математика — это просто заговор, чтобы мы не развивали свою духовную сторону? Я чувствую, что моя душа просит поэзии, а ты мне даёшь интегралы. Ты душитель мечтаний, знаешь это?       — Я знаю, что если ты не напишешь производную от этой функции, то не сдашь экзамены, — безразлично ответил Ли, подтягивая свои очки на переносице. Из-за них, кстати, было хуже видно.        — Но я так страдаю. Ты видишь эти слёзы? — омега ткнул пальцем в сухой глаз. Да уж, он очень страдал.        — Решай.        — Ты безжалостен, хён, — Хёнджин наклонился над тетрадью и через минуту выдал: — Готово.       Феликс посмотрел, ответ был неправильный, ошибка была в первой же строке.        — Ты неправильно переписал условие, — устало выдохнул Феликс, хотя знал, что Хёнджин специально это сделал.       — Это не я неправильно переписал, это условие неправильно составлено. Оно дискриминирует омег с творческим складом ума, — Хёнджин откинулся на спинку стула и скрестил руки у груди, явно довольный собой.        Феликсу хотелось стянуть с себя волосы и завыть. Он убьёт Чана, потому что тот наверняка знал, куда его устраивал. Но, стоило признаться, первые два урока Феликс держался. Вообще никак на этого чокнутого омегу не реагировал.        — Хён, а ты знаешь, что число пи — это бесконечность? — Феликс хотел было сказать, что только запись бесконечна, а у точного значения есть конец. Но сдержал себя, ибо вступать в диалог с этим омегой то же самое, что в кабинете с психопатом закрыться. Феликс, кстати, сейчас был почти в такой ситуации.        — Решай.       — Ты когда-нибудь задумывался, что ноль на самом деле очень одинокое число? Его никто не любит, — Хёнджин развалился на столе, одним глазом поглядывая на каменное лицо альфы. У Феликса уже начинал дергаться глаз от этих выходок и молчания. Как же хотелось послать его нахуй, вот серьёзно.        — Решай, — это слово вылетало уже на автомате, Феликс не задумывался, просто отвечал именно так на все реплики омеги.        — А если я скажу тебе комплимент? Ты перестанешь задавать мне эти скучные примеры? У тебя очень красивые веснушки, хён. Они как звёзды. Я хочу на них смотреть вечность, — выпалил омега настолько театрально, как будто прекрасно знал, что Феликсу каждый второй омега говорил про эти самые веснушки.        — Решай, Хван Хёнджин.       На третьем уроке Феликсу надоело быть тряпкой. Если этот золотой омега хочет играть, он получит игру. Только правила Феликс теперь устанавливает сам.       — Хёнджин, — сказал он, когда омега в очередной раз «случайно» уронил ручку и нагнулся поднимать, демонстрируя задницу в обтягивающих брюках. — Если ты хочешь, чтобы я посмотрел на твою задницу, так и скажи.       Хёнджин замер на полусогнутых и медленно выпрямился. Его щёки залились ровным розовым, впервые за всё время он смутился.        — Я… — начал он.       — Ты хочешь, чтобы я посмотрел, — перебил Феликс, даже не поднимая глаз от учебника. — Я посмотрел. А теперь садись и решай пример.       — Ты не имеешь права так со мной разговаривать, — выдавил Хёнджин, но голос дрогнул.       — Я твой репетитор, — Феликс наконец поднял взгляд и улыбнулся той улыбочкой, которая раньше была только для ночных клубов. — Я имею право на всё, что касается твоей успеваемости. А твоя успеваемость напрямую зависит от того, сколько времени ты тратишь на попытки меня соблазнить. Так что либо сядь и пиши, либо я скажу твоей маме, что ты отвлекаешься на уроках. Она, кажется, очень хочет, чтобы ты поступил на прикладную математику.       Хёнджин сел и впервые решил хоть что-то правильно. Феликс мысленно поставил себе плюс. Как там говорят? Кнут и пряник? С Хёнджином работал только пряник, с сахарной пудрой сверху, судя по всему.        На четвёртом уроке Хёнджин явился в короткой майке, из-под которой виднелась талия.       — Ты сегодня особенно стараешься, — заметил Феликс, осматривая его с ног до головы так медленно, что Хёнджин сжался на стуле. Он явно не ожидал того, что альфа пойдёт ва-банк. — Хочешь, чтобы я заметил? Заметил. Твоя талия — пятьдесят восемь сантиметров, не больше.       — Я не… — Хёнджин сглотнул.        — У меня есть глаза, — Феликс наклонился над столом, сокращая расстояние, Хёнджин инстинктивно откинулся назад. — И я альфа. Мы замечаем такие вещи.       На пятом уроке Феликс пришёл в расстёгнутой на первые три пуговицы рубашке, не специально, правда, просто было жарко, а кондиционер в доме Хван сломался. Но Хёнджин, увидев ключицы Феликса, выронил ручку. Впервые, кажется, не специально.       — Рот закрой, — посоветовал Феликс, не поднимая головы. — А то муха залетит.       — Ты специально? — прошептал Хёнджин. — Может, ещё и этим своим низким голосом начнёшь говорить?        — Я специально ничего не делаю, — Феликс поправил воротник. — Мне жарко. Если бы на уроках с тобой не было жесткого дресс-кода, то я бы пришёл в футболке.       Хёнджин не ответил и уткнулся в тетрадь на весь урок. Феликс заметил его красные уши и незаметно усмехнулся. Когда омега не язвил и не провоцировал, то серьёзно напоминал ангелочка.       На шестой урок Хёнджин опоздал на пятнадцать минут.        — Извини, хён, я задержался.       — Садись, — сказал Феликс, не поднимая головы, потом всё же поднял. — И застегни рубашку.       — А если я скажу маме, что ты делаешь мне замечания по поводу одежды? — обиженно спросил Хёнджин, дуя и без того пухлые губы. Да сколько, блять, можно? Это не уроки математики, это уроки по тому, как не сойти с ума, когда в радиусе пятидесяти сантиметров от тебя сидит сексуальный малолетний омега, который прекрасно это осознает и пользуется.        — Расскажи, — Феликс «безразлично» пожал плечами, хотя взгляд так и хотел зацепиться за ключицы Хёнджина. Они у него наверняка острые… — А я расскажу, как ты на первом уроке сказал, что с моим голосом можно кончить за три секунды. Думаю, госпоже Хван будет интересно узнать, откуда у её ангелочка такие формулировки.       Хёнджин цокнул и так театрально прикрылся кардиганом, будто это Феликс заставил его расстегнуть рубашку.       На седьмом уроке Хёнджин был странно тихим, даже слишком, а для него это вообще несвойственно. Решал, не поднимая головы, не провоцировал, не ронял ручку, даже не пытался подкатить к Феликсу.       — Что с тобой? — спросил Феликс на середине урока.       — Ничего, — слишком быстро ответил Хёнджин, хмуря свои брови и дуясь. Феликс за эти две недели выучил почти всю его мимику, но об этой эмоции не знал.        Сейчас омега всячески пытался скрыть факт того, что расстроен, сжимал кулаки под столом, рисовал какие-то каракули на полях, каракули, между прочим, были очень даже красивые. Хёнджин, наверное, и рисовал красиво, Феликс поймал себя на мысли, что хотел бы увидеть его рисунки. Занимались они в специальной комнате в нейтральных тонах, где ничего, кроме больших окон и стен, не было.        — Ты врёшь, — альфа отодвинул от него учебник, а затем и вовсе захлопнул.        — Ты меня бесишь, хён, — Хёнджин поднял голову, глаза — злые, губы — надутые. — Ты приходишь, провоцируешь меня, уходишь. Я пытался тебя заставить отказаться от уроков своим поведением, но ты меня игнорировал, а потом вовсе сменил тактику и начал отвечать на мои тупые вопросы и продолжать диалог. Из-за этого я не могу спать, потому что прокручиваю в голове наши уроки. Я не могу есть, потому что вспоминаю, как ты смотрел на меня. А ты просто делаешь свою работу. Ты играешь лучше меня. Я сдаюсь.       Феликс молчал несколько секунд, а потом с очень усталым вздохом снял очки и серьёзно посмотрел на обиженного омегу, который выпучил свои глаза и впервые так внимательно слушал то, что говорил Феликс.        — Ты не сдаёшься, — сказал он. — Ты просто впервые в жизни столкнулся с тем, что кто-то не падает к твоим ногам. И это больно. Я понимаю.       — Ты ничего не понимаешь, — Хёнджин закатил глаза, явно недовольный ответом. — Давай закончим на сегодня, ты без очков выглядишь ещё моложе и красивее. И вообще, купи себе какую-нибудь стрёмную оправу, чтобы она закрывала половину лица, я так хотя бы отвлекаться не буду.        На восьмом уроке Хёнджин написал контрольную на «отлично». Госпожа Хван плакала от счастья и пыталась обнять Феликса, он вежливо уклонился, снова улыбаясь как последний дурак. Ну и где все те хваленые люди с дипломами, которые не смогли найти подход к омеге? Феликс особо не старался конечно, просто общался с Хёнджином на языке самого Хёнджина.       На девятом уроке случилось то, чего Феликс боялся больше всего. Они разбирали системы уравнений, Хёнджин наклонился над тетрадью, и прядь волос упала ему на лицо. Феликс машинально протянул руку, чтобы убрать её и замер в сантиметре от щеки омеги. Ну приехали, инстинкт, который дал о себе знать даже с подавителями.        — Хён, — прошептал Хёнджин, не отодвигаясь. — Ты можешь это сделать, я не против.       Феликс отдёрнул руку. Он сам был против.        — Не отвлекайся, — получилось ниже, чем он ожидал. Чёрт.        — Я не отвлекаюсь. Это ты отвлекаешься, — Хёнджин медленно поднял голову, прикусывая губу. — Знаешь, что? К чёрту.       Он встал, обошёл стол, и прежде чем Феликс успел среагировать, Хёнджин оказался перед ним вплотную, его пальцы легли на плечи альфы, колени раздвинули чужие, и пока Феликс сидел дезориентированный, омега легко втиснулся между его ногами.         — Скажи честно, ты хочешь меня?        — Хёнджин, — голос Феликса сел до опасного шёпота. — Отойди немедленно… Я твой репетитор, а ты мой ученик.        — Нет, — Хёнджин наклонился ближе, так, что их губы разделяли жалкие сантиметры. — Я хочу, чтобы ты перестал быть моим репетитором хотя бы на минуту. Поцелуй меня или скажи, что я тебе не нравлюсь.       — Ты мне не нравишься, — Феликс встал, отодвигая стул с таким скрежетом, что Хёнджин вздрогнул. — Ты мне не нравишься, — повторил Феликс, и каждое слово давалось так, будто он выплёвывал битое стекло. Потому что ложь всегда идёт с кровью.       А в голове уже включилось всё, что он пытался глушить две недели. Восемь уроков. Шестнадцать часов. Тысяча сто сорок минут, в течение которых этот омега с родинкой под глазом и носками с лягушками методично разбирал его самоконтроль. Феликс хотел его так, что всё внутри кричало громче разума и совести. Хотел сейчас, прямо здесь, на этом грёбаном столе, среди тетрадей и дурацких конспектов.       Он представил, как скидывает всё на пол одной рукой: учебники, ручки, стакан воды с этим долбанным лаймом. Как Хёнджин ложится на столешницу спиной вперёд, и его короткая майка задирается, открывая всю эту дурацкую, узкую талию, которую Феликс приметил ещё на четвёртом уроке. Пятьдесят восемь сантиметров, блять.       — Ты заигрался, Хёнджин, — Феликс сделал шаг назад, натыкаясь на подоконник, но не отводя взгляда. — И если уж на то пошло, то скажу как есть. Ты не в моём вкусе.       Но Хёнджин был всем его вкусом. Он видел, как расширились глаза омеги, как дрогнули эти пухлые, надутые, вечно недовольные губы, на вкус они наверняка как клубника или персик. Он представил, как подходит вплотную, не отходит трусливо к окну, а делает два шага вперёд и просто берёт своё. Он хотел бы схватить Хёнджина за затылок, вжать в себя, впиться в этот рот так, чтобы омега ахнул прямо в его губы. Почувствовать, как тот выгибается, как его пальцы вцепляются в рубашку Феликса…        — У тебя завышенная самооценка, — выдавил Феликс, скрещивая руки на груди, потому что иначе они бы уже тянулись к чужой шее. — Тебе просто в новинку, что кто-то не ведётся на твои уловки.       Но Феликс вёлся. Так, что каждую ночь после уроков Феликс стоял в душе, закрыв глаза, и представлял, как Хёнджин будет стонать под ним. Тихо, потому что их могут услышать. Он представлял, как прижимает омегу к столу, раздвигает его колени своими и…       — Слушай сюда, — голос сел окончательно, превратился в хрип, от которого самому стало душно. — Ты для меня — работа. Никем и ничем другим ты не станешь. Даже если придёшь голым на следующий урок. Всё понял?       А внутри пульсировало другое: «Я бы трахнул тебя прямо сейчас. Уложил бы лопатками на этот холодный стол, поцеловал бы каждый сантиметр твоей длинной шеи, оставил бы следы там, где воротник рубашки застёгивается на самую верхнюю пуговицу. Чтобы ты смотрел в зеркало и вспоминал. Чтобы каждый раз, когда будешь гладить эту кожу пальцами, думал обо мне».       Феликс сглотнул. Горло пересохло.       — Ты маленький, избалованный омега, который привык получать всё и сразу, — Феликс усмехнулся. — Иди учи интегралы. И перестань путать профессиональную вежливость с флиртом.       Профессиональная вежливость. Он бы сейчас нашёл Хёнджина в инсте, написал: «Привет, малыш, хочешь встретиться?», и через час уже зарывался бы лицом в его шею, пока омега сидит у него на коленях и смеётся тем смехом, от которого у Феликса внутри всё переворачивается.       Хёнджин смотрел на него широко раскрытыми глазами. В них больше не было злости.       — Ты врёшь, — прошептал омега, и голос у него сел точно так же, как у Феликса. — Я чувствую.       «Правильно чувствуешь, маленький засранец, — подумал Феликс. — Всё правильно».       — Твои чувства — не моя проблема, — Феликс выпрямился, одёрнул рубашку и направился к двери. — Задание на дом: десять систем уравнений на сто первой странице.       Он уже взялся за ручку, когда тихий голос Хёнджина догнал его в дверях:       — Хён… — Феликс не хотел поворачиваться, потому что, судя по голосу, омега был на грани того, чтобы заплакать. — Ты серьёзно видишь во мне только ученика?       — Серьёзно, — бросил он через плечо и вышел, хлопнув дверью.

***

      Феликс вышел из дома Хванов и почти уебал ногой урну, но стало жалко кроссовки. Они, между прочим, из последней коллекции адидаса и стоили не копейки. Возвращаться в пустую квартиру сейчас, значит лечь на кровать, уставиться в потолок и прокручивать в голове лицо Хёнджина в сантиметре от своего. С его дрожащими губами и тихим «хён»…        Феликс попрыгал на месте и весь извёлся, желая, чтобы всё не было таким сложным. Ну вот почему этот омега просто его не выводил? Почему Феликсу и правда не тридцать? Всё-таки разница в двенадцать лет — это не пять. Феликс, по всем законам жанра, ещё и как назло любил омег помладше. Но таких малолетних придурков у него ещё не было.        — Будь ты проклят, Чан, со своей работой! — крикнул альфа в никуда и поехал на вторую работу.       Круглосуточный магазин на углу улицы был его личным чистилищем уже десятый месяц. Пластиковые стеллажи, мертвенный свет люминесцентных ламп, вечно орущий холодильник и никакой романтики. Идеальное место, чтобы забыть, что у тебя есть сердце и кое-что пониже спины, что тоже имело наглость напоминать о себе при каждой мысли о Хёнджине.       — Ты же сегодня не должен был, — удивился Сынмин, омега-фасовщик с фиолетовыми волосами и таким же фиолетовым равнодушием к чужим драмам.       — Дополнительная смена, — Феликс натянул форменную жилетку поверх расстёгнутой рубашки. — Не могу дома сидеть.       — Понятно, — Сынмин посмотрел на него с лёгким любопытством, но переспрашивать не стал. За это Феликс его и обожал.        Он сел за кассу, механически пробивая товары, раскладывая чипсы по полкам и стараясь не думать. Не думать о том, как Хёнджин наклонился вперёд, втискиваясь между его ног. Как пахло от него не собственным запахом, а парфюмом... Его собственный запах, наверное, ещё приятнее… Интересно, чем он пах...       — С Вас семь тысяч восемьсот, — сказал он покупателю с упаковкой пива и посмотрел сквозь него.       Сука. Просто сука. Он пошёл на эту работу, потому что доверился Чану. Чан, который обещал: «Феликс, там просто омега, которому нужна математика, он немного капризный, но ты справишься, у тебя же есть опыт работы с подростками». Какой, нахуй, опыт?! Он работал в детском лагере две смены пять лет назад, и то свалил, потому что дети орали по ночам.       А теперь он стоит в круглосуточном магазине в три часа ночи, протирает стойку и думает о том, что Хёнджин сейчас, наверное, спит в своей кровати. В той самой майке, из-под которой виднелась талия, или вообще голый, потому что кто его знает.       Феликс сильно сжал тряпку, представляя, что это шея Хёнджина.       Пять лет разницы. Всего пять. Но Хёнджин всё ещё школьник. Последний класс, экзамены, тусовки, перемены, первая любовь... первая любовь, блять. А Феликс — почти взрослый мужик, который платит за квартиру и работает в круглосуточном, и у которого в холодильнике пачка бульдак-карбонара и кимчи от папы.        — Ты чего такой кислый? — Сынмин заварил себе кофе и теперь гипнотизировал его через край кружки. — Омега не дал?       — Отвали, — буркнул Феликс, но беззлобно. На Сынмина он обычно не злился, потому что, если бы даже и злился, то Сынмину на это было бы всё равно.        — О, так я угадал, — он ухмыльнулся. — Рассказывай. Красивый? Молодой?       — Слишком молодой, — вырвалось у Феликса раньше, чем он успел прикусить язык.       — Насколько?       — Он в выпускном классе старшей школы. Ему восемнадцать, — альфа устало вздохнул.       Сынмин присвистнул.       — Ну почти совершеннолетний. Чего ты паришься?       — Он мой ученик, — Феликс отшвырнул тряпку в раковину. — Я его репетитор по математике. И если я хоть пальцем его трону...       — А он хочет?       — Что?       — Он хочет, чтобы ты его трогал?        Феликс закрыл глаза. Вспомнил, как Хёнджин прошептал: «Ты можешь это сделать, я не против». Как сам втиснулся между его ног, как смотрел в глаза. Там не было ни капли этой дурацкой игры под названием «кто кого изведёт быстрее».       — Хочет, — сказал он тихо. — В том-то и дело.       Сынмин поставил кружку на стойку, обошел прилавок и похлопал его по плечу.       — Бедный альфа, — сказал он с сочувствием. — Не может трахнуть омегу мечты, потому что совесть есть. Иди разбирай лапшу, легче станет.       Не стало легче. Феликс разложил три коробки лапши, одну упаковку рамена и две банки тунца, а в голове всё равно была только одна картинка: Хёнджин, прижатый к столу, его длинные пальцы в волосах Феликса, его шепот «хён, хён, пожалуйста», и Феликс сдаётся… Феликс целует эту дурацкую родинку под глазом. Феликс проводит языком по ключицам — острым, наверняка очень острым. Феликс шепчет ему на ухо что-то грязное, низким голосом, тем самым, от которого Хёнджин кончил бы за три секунды, и омега улыбается, щурит свои глаза-щёлочки, и эта улыбка стоит всех денег мира.       — Блять, — выдохнул Феликс в пустой торговый зал. — Блять, блять, блять.

***

      Утро в круглосуточном магазине было самым мёртвым временем. Феликс дождался, пока Сынмин свалит на пары, кивнул на прощание и пожелал хорошего дня, Сынмин же показал ему средний палец в ответ — ещё один малолетний придурок, и остался один за кассой пересчитывать наличку и ждать хозяина этой халупы. Глаза слипались, голова гудела, хотелось домой, да и мыслей было слишком много.       Феликс потёр переносицу и выругался сквозь зубы. Он согласился быть репетитором, потому что доверился Чану. И где теперь? Хочет школьника, хочет так, что руки трясутся. А этот школьник его в ответ хочет, да ещё и первые шаги делает. Феликс так долго с омегами не общался никогда. Обычно те были либо развлечением после клуба, приходили, уходили, забыли имя к утру; либо сходить на пару свиданий. А тут три недели он смотрел на Хёнджина и находился с ним один на один.       — Ты выглядишь, как говно, — раздался знакомый голос от входа.       Феликс поднял голову и невольно выдохнул с облегчением. В дверях стоял Пак, хозяин магазина, альфа лет сорока, с вечно взлохмаченными волосами и татуировкой дракона на шее, которая, судя по качеству, стоила примерно три бутылки дешёвого соджу и одно спонтанное решение. Они познакомились год назад, когда Феликс пришёл устраиваться и случайно назвал его хёном, а не сонбэнимом. С тех пор отношения были простыми: Феликс пахал за двоих, Пак закрывал глаза на опоздания и иногда подкидывал еду с истекшим сроком годности.       — Доброе утро, — буркнул Феликс. — Смена прошла спокойно. Выручка в кассе.       — Да плевать на выручку, она каждый день одинаковая, — Пак захлопнул за собой дверь и подошёл к кассе. — Ты почему не спал?       — Не мог уснуть.       — Опять проблемы с тем учеником? — Пак опёрся локтями на стойку и сощурился с пониманием.       Феликс промолчал. У него что, на лице написано: «у меня проблемы с омегой, спросите меня об этом все на свете»? Пак хлопнул его по плечу и уже открыл рот, чтобы сказать что-то ещё, как дверь снова открылась, и в магазин ввалилась ужасно шумная компания. Феликс инстинктивно закатил глаза — привычка, выработанная за девять месяцев работы в раю для любителей энергетиков и лапши.       Пять человек в школьной форме, они хихикали, это было мерзкое, звонкое, утреннее хихиканье, от которого обычному работяге после ночной хотелось завернуться в кокон из тишины, и сразу же скрылись за прилавком с газировкой. Феликс ведь хотел уже быть дома и сладко спать в своей кроватке, не думая ни о чём. Терпеть не мог, когда покупатели приходили за пять минут до конца смены, и не уйдёшь ведь, и Пака просить пробить стрёмно, он ему, между прочим, отдал почти всю просрочку на той неделе. И нет, Феликс старые продукты не ест. Просто ест те, у которых срок годности выходит, условно, завтра или сегодня вечером.       Он уже приготовился пробивать, как замер, потому что в центре компании, сжимая в руке бутылку спрайта и над чем-то смеясь, запрокинув голову, обнажая шею, эту длинную белую шею, которую так удобно прикусить, стоял Хван Хёнджин.       В школьной форме.       Да блять. В Сеуле триста точек данного магазина. Почему, блять, именно тот, где работает Феликс?       Белая рубашка, тёмный пиджак, аккуратный галстук, который хотелось стянуть зубами, медленно, наблюдая за реакцией. Волосы убраны со лба, открывая лицо, которое природа создавала как минимум три дня, старательно прорисовывая каждую линию. Родинка под глазом, вот она, как на ладони, губы блестят от бальзама. А взгляд уже нашёл Феликса и этот взгляд был... весёлым.       Их глаза встретились.       Улыбка на лице Хёнджина сползла мгновенно, сначала непонимание, потом омега его узнал, потом полный, абсолютный, вселенский ахуй.       — ...хён? — выдохнул Хёнджин так тихо, что это услышал только сам Феликс, и, возможно, Пак, у которого уши были, как у зайца в брачный период, когда речь шла о сплетнях.       Феликс стоял в форменной жилетке круглосуточного магазина, на его груди красовалось это дурацкое «7-Eleven», будто специально издеваясь. С синяками под глазами, со сканером в руках, готовым пробивать штрих-коды на чипсах. И никакого намёка на того уверенного тридцатилетнего репетитора из Бруклина, который раньше работал аналитиком в крупной компании.       — Хван, ты чего встал? — один из парней ткнул Хёнджина локтем. — Мы опоздаем.        — Идите, — Хёнджин на них не смотрел. Сказал автоматически, потому что отвести взгляд от Феликса не решался. — Я догоню. Ждать не надо.        Компания потянулась к выходу, а Хёнджин остался один напротив Феликса. Омега медленно подошёл ближе, Феликс заметил, как он смотрит на форменную жилетку, потом на лицо, где отчётливо выделялись синяки под глазами, ведь в круглосутку он консилер не наносил.       — Ты работаешь здесь? — спросил Хёнджин тихо, явно потрясенный тем, что только что увидел.        — Феликс у нас сотрудник месяца уже девятый месяц подряд, — радостно отрапортовал Пак откуда-то сбоку. Феликс был готов разложиться на этом полу и никогда больше не собираться обратно.       — Надо же, — Хёнджин вцепился пальцами в бутылку. — Так значит, у моего репетитора две работы.       — О, а ты тот самый ученик? — снова раздалось сбоку радостное. Феликс закрыл глаза, потому что такого позора он не выдержит с открытыми глазами. Внутренний монолог перешёл на нечленораздельный мат. Если Пак сейчас не заткнётся, то Феликс уволится и напишет заявление кровью на чеке. — Феликс рассказывал про тебя, — продолжил Пак, не замечая, как земля уходит из-под ног его работника. — Говорит, способный, но характер ещё тот. Ты на него не обижайся, он вообще-то сам ещё студент. Четвёртый курс, подрабатывает где придётся, то здесь, то репетиторством, да и возраст ещё молодой, двадцать три всего.       В магазине стало тихо.       Очень тихо.       Даже холодильники, казалось, притихли, чтобы насладиться моментом. Хёнджин перевёл взгляд с Пака на Феликса, как в замедленной съёмке.       — Двадцать три? — переспросил Хёнджин. — Тридцать. Ты сказал тридцать.       — Я... — начал Феликс, но Хёнджин его перебил.       — Бруклин? Аналитик? Диплом с отличием? — каждое слово было как пощёчина. Хёнджин подавался вперёд, сокращая расстояние, и Феликс видел каждую его ресницу. Каждую чёртову ресницу. — Ты всё это придумал? Всё?       — Хёнджин, давай я объясню...       — Что объяснишь? — голос Хёнджина стал на несколько тонов выше обычного. — Мне мама твоим дипломом тыкала каждый чёртов день! Ставила тебя в пример и говорила про эту долбаную математику! Диплом, как я понимаю, тоже ненастоящий, верно?       — Верно, — Феликс почувствовал, как внутри закипает смесь стыда, злости на себя и этого долбаного влечения, от которого хотелось и провалиться сквозь землю, и одновременно перехватить инициативу. — Диплом мне нужен был для госпожи Хван, чтобы...       — Чтобы врать мне в лицо? — Хёнджин ударил ладонью по стойке. Бутылка спрайта подскочила, упала на бок и покатилась к краю, Феликс автоматически поймал её. — Чтобы я думал, что ты серьёзный взрослый альфа, а не... не...       Он не договорил, только отступил на шаг, и в его глазах Феликс увидел то, что разрывало сердце, не гнев, не обиду. Нет, с этим он бы справился, потому что с гневом можно бороться, а с обидой договориться.       Разочарование.       Будто Феликс только что сломал его любимую игрушку, не нарочно, конечно, и не специально, а просто потому, что оказался не тем, за кого себя выдавал.       — Я, кажется, пойду... Отчёты там... — Пак, поняв, что натворил, попятился к подсобке.       А дальше всё как в утреннем тумане на сонную голову. Феликс схватил Хёнджина за запястье, даже не спросил, хотя обычно он пиздец какой манерный, весь из себя «после Вас» и «ой, простите, я нечаянно». Сейчас же просто дёрнул на себя и потащил к выходу.       — Ты чего? — Хёнджин не сопротивлялся, но споткнулся о порог. Пальцы дёрнулись, но вырываться он не пытался. — Феликс-хён!       — Помолчи, — прорычал Феликс, и в этом рыке оказалось столько альфы, что омега внутри Хёнджина сжался в тугой комок.       Он замер. Просто замер и послушно позволил вытащить себя на улицу, как котёнка, которого несут за шкирку, и он вроде бы против, но лапки свесил и принял судьбу. Феликс припечатал его спиной к стене магазина. Хёнджин вжался в неё плечами, и его белая рубашка натянулась на груди, он случайно заметил, как под тканью обозначились соски. Аккуратно так, будто природа специально их там нарисовала, чтобы добить альфу окончательно. Нет, это уже не смешно, это издевательство какое-то.       Феликс наклонился так, что их носы почти соприкоснулись, упёрся ладонями в стену по обе стороны от головы Хёнджина — классика жанра, «капкан для омеги», только сейчас этот капкан трясся от того, с каким трудом он себя контролировал. Раньше он думал, что у него железная выдержка, оказалось нет, нихрена подобного: один взгляд этого школьника, и вся выдержка летит куда-то там, далеко далёко.       Хёнджин поднял глаза и не отвёл их.       Феликс тогда подумал: ну почему он не смотрит в сторону? Почему не боится? Почему смотрит так, будто Феликс его личный рай, который только что обернулся адом, но он всё равно готов туда войти? Он заметил, как Хёнджин медленно облизал губы, кончик языка прошёлся по нижней губе: влажный, розовый, совершенно намеренный. Или не намеренный? Феликс уже не понимал, потому что его мозг превратился в кашу из тестостерона и панического желания.       — Жди меня здесь, — выдавил он, его голос стал тем самым, от которого можно кончить за три секунды. Феликс говорил, а сам смотрел, как Хёнджин дышит. Тихо и ровно, только ноздри чуть раздуваются, и грудь поднимается. Феликс понял, что ещё секунда, и он реально рухнет перед ним на колени. Просто потому, что этот омега заводит его сильнее, чем все омеги в его прошлом, вместе взятые и умноженные на десять. И он готов целовать каждый сантиметр его кожи, всю ночь удовлетворять, к ногам падать, да что угодно, лишь бы Хёнджин продолжал на него так смотреть. — Я выйду через десять минут.       Хёнджин молчал. Феликс почувствовал, как у него заныли пальцы от желания сжать чужую талию; как зачесались ладони оттого, что хотелось провести по этому бедру, обтянутому форменными брюками. Как свело челюсть, потому что хотелось прикусить кожу на шее, прямо под родинкой, и слушать, как Хёнджин выдыхает его имя. Он подумал, что это уже не просто «хочется», это какое-то клиническое безумие, и что нужно срочно взять себя в руки, потому что он взрослый альфа вообще-то.       — И только попробуй уйти куда-нибудь! — добавил он, хотя прекрасно знал, что омега никуда не уйдёт.        Феликс отпустил его, развернулся и скрылся за дверью, оставляя Хёнджина одного на тротуаре. За спиной хлопнула стеклянная дверь, он на секунду замер, прижавшись лбом к холодному стеклу, затем мельком глянул через стекло: Хёнджин стоит. Стоит, блять. И, наверное, улыбается этой своей идиотской красивой улыбкой, потому что знает, что Феликс сейчас умрёт от желания. И тот мысленно застонал.       Омега снаружи прижимался спиной к холодной стене и не мог пошевелиться. Внутри всё дрожало, но не от страха, страха у Хёнджина к Феликсу никогда не было; от того, как этот альфа на него посмотрел. От того, как рявкнул. Омега внутри сжался в комок и прошептал: «Наконец-то ты меня заметил, хён».

***

      — Ты вышел, — констатировал Хёнджин, слегка отталкиваясь от стены.       — Я вышел, — альфа прислонился к стене рядом с омегой, потому что ноги больше не держали, а глаза слипались. Хотелось лечь прямо на асфальт и уснуть. Или не уснуть, а умереть. Или чтобы Хёнджин его прикончил.       — Десять минут, — напомнил Хёнджин, глядя на часы на своём запястье. Феликс не видел, чтобы омега часы носил, наверняка только в школу носит, чтобы перед одноклассниками казаться круче. — Ты вышел через семь.       — Я быстрый, — буркнул Феликс и тут же мысленно выстрелил себе в голову. Спать. Надо спать.       Они помолчали, мимо проехала машина, где-то за углом лаяла собака, Феликс чувствовал себя куском дерьма, который ещё и не выспался.       — Ты выглядишь ужасно, — сказал Хёнджин без капли сочувствия. Ну спасибо большое, Ли и без его комментариев всё это знал.        — Я не спал всю ночь, — безразлично ответил Феликс и вдруг понял, что ещё немного, и он начнёт ныть про повышенный кортизол на фоне ночных смен. И ещё понял, что даже сквозь эту смертельную усталость он заметил, как Хёнджин облизнул губы. — Я работал. Смена с десяти вечера до восьми утра. Потом передал кассу, потом Пак пришёл, потом ты пришёл, потом я на тебя рявкнул, а теперь у меня голова болит, и я хочу спать так, что готов умереть.       Хёнджин прищурился.        — И? — спросил он и чуть поджал губы. Или Феликсу просто казалось от недосыпа? Нет, не казалось. Хёнджин специально так сделал, потому что знал, как это действует на Феликса. Знал ведь гадёныш.       — И ничего, — Феликс потёр лицо ладонями, а затем представил, как трёт этими ладонями не лицо, а голую спину Хёнджина. Внутренний голос заорал, что он совсем уже с ума сошел, Феликс согласился с внутренним голосом. — Просто я устал и мне хуёво. За девять уроков с тобой я заработал на двухмесячную аренду своей квартиры. Таких денег в круглосуточном мне никогда не получить. Диплом мы с другом сделали в фотошопе, потому что без него никто не берёт на работу репетитором, даже для такого долбаного, как ты. Я соврал тебе про Бруклин, прости, пожалуйста. Можешь меня ненавидеть, но не сейчас, потому что у меня сил нет даже на то, чтобы стоять.       — Тогда сядь, — Хёнджин кивнул на бордюр. — Или упади. Мне всё равно. И сам ты долбаный.       — Тебе не всё равно, — Феликс всё-таки сполз по стене и сел на корточки. — Ты стоял и ждал меня, хотя мог уйти и уже давно рассказать всё своей маме.       — Ты только из-за денег решил притвориться тридцатилетним аналитиком из Бруклина? — Хёнджин сел рядом и нахмурился. — Серьёзно? Бруклин? Ты хоть раз был в Бруклине?       — Я в Инчхоне-то был два раза, — честно признался альфа, прикрывая глаза. — И то проездом.       Хёнджин фыркнул и снова облизнул губы.       — Ты идиот, — сказал он.       — Знаю.       — Ты должен мне завтрак. И я школу из-за тебя прогулял!       Феликс открыл один глаз. Посмотрел на омегу, на его надутые губы, на обиженно сведённые брови, на то, как он кусал щёку изнутри. И подумал: «Боже, какой же он красивый, когда обижен. Я бы отдал всё, что заработал за эти девять уроков, чтобы просто поцеловать его сейчас. Один раз. Нет, два. Нет, до конца жизни».       — Что значит прогулял? — Феликс моргнул. Мозг работал медленно, очень медленно, но член, кажется, работал быстрее мозга, и это была катастрофа.       — То и значит. Уроки уже начались, сейчас я должен сидеть в классе и слушать про логарифмы, а я с тобой, — Хёнджин говорил так, будто это Феликс был во всём виноват. И говорил он это, наклоняясь всё ближе. — А там, между прочим, разбирали новую тему, я пропустил. И ещё у меня должно было быть два дополнительных занятия после школы.       — Два? — тупо переспросил Феликс, потому что мысли были заняты другим: «Если он сейчас наклонится ещё на пару сантиметров, я его поцелую».       — Два! — Хёнджин поднял вверх два пальца для наглядности. И эти пальцы оказались прямо перед лицом Феликса. Он представил, как эти пальцы сжимают простынь. Его простынь. На его кровати. — Поэтому ты мне должен урок. Один полноценный урок по новой теме, которую я пропустил из-за твоего вранья про Бруклин и твоего драматичного побега вчера вечером.       — Я не драматично побежал...       — Ты побежал так, будто за тобой гнались все омеги Сеула, — перебил Хёнджин. — Неважно. Суть в том, что я не могу сейчас заниматься, потому что ты выглядишь как зомби, который забыл, что такое сон.       Феликс открыл рот, чтобы возмутиться, но Хёнджин поднял руку, ту самую, и Феликс снова отвлёкся на пальцы.       — Дай мне закончить. Я тебе предлагаю сделку, мы сейчас идём к тебе домой, ты ложишься спать, я жду. Когда просыпаешься, объясняешь мне новую тему.       Феликс уставился на него, слов в голове не было, вот совсем не было. Только белый шум и одна мысль: «Он сказал «идём к тебе домой»? Он сказал «ты ложишься спать, я жду»? Он будет в моей квартире. В моей постели. Нет, не в постели, но рядом. Господи, я не переживу это».       — Ты... — начал альфа.       — Я не закончил, — Хёнджин наклонился вперёд ещё сильнее. Теперь Феликс видел, как расширились зрачки омеги, не ему одному хочется, Хёнджин тоже хочет и специально пользуется моментом. — Ты, как я понял, работу репетитором терять не хочешь. Потому что тебе нужны деньги. Я прав?       Феликс кивнул, потому что врать больше не было сил и потому что, если бы он попытался говорить, из горла вырвался бы стон.       — Вот и хорошо, — Хёнджин улыбнулся. — Я придумаю что-нибудь, как мы это всё разрулим. Я пока ещё не придумал, но придумаю, у меня есть идеи.       — Какие идеи? — прохрипел Феликс, звучало это слишком низко.       Хёнджин это услышал, его улыбка стала шире, глядя прямо в глаза Феликсу.       — Я же сказал, что пока не придумал, — голос омеги стал опасно-провокационным. Да уж, Феликс в свои двадцать три связался с провокатором и манипулятором. — Ты вообще слушаешь? Или засыпаешь прямо здесь? — засыпал Феликс прямо здесь под этот мурчащий голос. Да, именно так и было. — Всё, вставай, хён, и пошли. Ты должен мне урок, я жду.       Феликс сглотнул, комок в горле был размером с его гордость, которая сейчас куда-то уползала, в сонное царство, наверное.       — Я не могу привести ученика к себе домой, — выдавил Феликс, цепляясь за последний клочок профессионализма, который горел в огне вместе с остатками совести. — Это неэтично, и ты даже несовершеннолетний ещё.       — Хён, давай ты не будешь говорить про этику, я видел, как ты меня взглядом раздевал на уроках, — перебил Хёнджин. — И я совершеннолетний! Мне вчера девятнадцать исполнилось! А ты меня не то что не поздравил, так ещё и отшил!       Феликс замер, воздух закончился, весь кислород в радиусе трёх метров принадлежал Хёнджину.        — Я даже не знал… — альфа опустил голову. — С прошедшим днём рождения получается…        — Забей, — Хёнджин отвернулся, но Феликс заметил, как он улыбнулся краешком губы. — Я всё равно не праздную.        Вот чего-чего, а этого от омеги он не ожидал. Хёнджин производит впечатление человека, которому жизненно необходимо внимание, он был уверен, что и свои дни рождения он праздновал на широкую ногу.        Тем временем Хёнджин выпрямился и встряхнул волосами, закинул рюкзак на плечо и посмотрел на Феликса сверху вниз.        — Поднимай свою двадцатитрёхлетнюю задницу, аналитик из Бруклина. Мы теряем время. Или ты хочешь, чтобы я сказал маме, что ты всё это время врал про возраст и диплом? Я, конечно, обещал, что придумаю что-нибудь, но, если ты сейчас не встанешь, я могу передумать.       Феликс сидел, смотрел на этого невозможного, наглого, прекрасного омегу и понял, что проиграл, проиграл ещё на первом уроке.       — Ты самый настоящий манипулятор, — сказал альфа, с трудом поднимаясь на ноги.        — Я омега, — поправил Хёнджин. — Это хуже. Пошли, я хочу увидеть твою квартиру.       — Там бардак, — вяло сопротивлялся Феликс, пока они выходили на главную улицу.        — Хён, — Хёнджин снова улыбнулся. Да ну пиздец, он когда так делал, был слишком милым. Наверняка у него в школе толпы фанатов. — Я не ожидаю от альфы-студента идеального порядка. Я с тобой готов хоть в самом стрёмном мотеле сидеть, мне достаточно твоего присутствия.       Феликс замер, остановился и не мог больше двигаться. В голове крутилось только одно: «Он будет в моей квартире, пока я сплю. Это полный, абсолютный, невероятный пиздец. Господи, какой же я идиот». Когда они завернули за угол, Феликс вдруг понял, что отступать некуда. Он ведёт омегу своей мечты к себе домой, потому что этот омега прогулял школу и потому что этот омега хочет его так же сильно, как Феликс хочет омегу. Просто пока не говорит прямо, а манипулирует, и Феликс позволяет собой манипулировать.       Но тут Хёнджин сделал нечто, от чего у Феликса окончательно отказали мозги. Он взял его за руку и провёл своими пальцами по внутренней стороне ладони.       — Хёнджин, — голос Феликса сел до хрипоты. — Убери руку.       — А если не уберу? — Хёнджин улыбнулся — самодовольно, по-кошачьи, ещё пальцами надавил сильнее.       Феликс резко схватил запястье Хёнджина, сжал, не больно, но достаточно, чтобы омега не смог выбраться, а затем оттолкнул руку в сторону.       — Ты перешёл все возможные границы дозволенного, — прорычал он. Альфа проснулся окончательно, и в голосе была такая вибрация, что у самого Феликса мурашки побежали по спине. — Я всё ещё твой репетитор. И всё ещё старший. Не трогай меня. Понял?       Они стояли в полуметре друг от друга. Феликс тяжело дышал, сверля омегу взглядом. В голове шумело от усталости, от злости, от того, как сильно он хотел, чтобы эти пальцы остались на его руке, чтобы были не только там. Но он не мог и не имел права. Восемнадцать лет, да даже девятнадцать, без разницы. Он его ученик-омега, и этот омега сейчас смотрел на него огромными глазами, в которых не было ни капли испуга.       Там был восторг.       — Ого, — выдохнул Хёнджин. И облизнул губы. Опять. — А ты умеешь быть жёстким. Какую ещё сторону твоего характера я пока не увидел, хён?        — Если ещё раз тронешь без спроса, то наш договор аннулируется. Вместе с Бруклином и дипломом из фотошопа. Понял?       — Понял, — Хёнджин кивнул. Но улыбаться не перестал, затем добавил уже тише: — Ты покраснел, хён, и подавители ты сегодня не пил, потому пахнет от тебя так, что я с ума схожу. Но ладно, буду спрашивать разрешения.       Блять. Подавители… У них сегодня не было урока по расписанию, поэтому Феликс ничего не пил. Только этого не хватало.        — Ничего ты не будешь спрашивать, потому что ничего не будет, — отрезал Феликс, разворачиваясь и продолжая путь, ноги тряслись. Спать хотелось ещё сильнее, но теперь к этому добавилось ещё и желание забиться в угол и умереть от стыда.        — А ты знаешь, — сказал Хёнджин, догоняя и шагая теперь не сзади, а рядом. — Когда ты рычишь, у тебя голос становится ещё ниже. Это...       — Замолчи уже, — перебил Феликс.       — Я просто отмечаю факты, — пожал плечами омега. — Ты мой репетитор, я должен сообщать тебе о прогрессе. А прогресс в том, что я понял: ты не только врёшь про Бруклин, но и врёшь про то, что я тебе безразличен.       Феликс промолчал и втянул воздух, надеялся задохнуться, но не получилось. Они вышли из переулка на маленькую улочку, где было около пяти трёхэтажных домов.        — Сюда.       — Классно, — Хёнджин осмотрел фасад. — Стиль такой... постапокалиптический, тебе идёт.        — Заткнись и заходи, — буркнул Феликс, доставая ключи.       Лифт дёрнулся и пополз наверх, Феликс прижался спиной к стенке, сложил руки на груди и смотрел в потолок.       — А если я сейчас попрошу разрешения? — вдруг спросил Хёнджин. — Можно я тебя...?       Феликс медленно опустил взгляд, Хёнджин стоял напротив, прижавшись к противоположной стенке. В одной руке держал рюкзак, вторая была свободна, и эта вторая сейчас была слегка приподнята.       — Нет, — сказал Феликс. — Нельзя.       — Почему?       Лифт остановился, двери открылись. Хёнджин вышел первым, повернулся и посмотрел на Феликса так, что у того всё внутри перевернулось.       — Понял, — омега снова улыбнулся. — Тогда я подожду, пока перестану быть твоим учеником.

***

      Феликс проснулся от того, что кто-то гремел кастрюлями на его кухне. Он вообще не помнил того, как уснул, помнил только Хёнджина, который рвался посидеть в его комнате, ссылаясь на то, что ему будет скучно в гостиной. Феликс его не очень тактично выгнал и захлопнул дверь. Уснул он прямо в джинсах, даже не разделся и в душ не сходил, постель не расстелил, лёг на покрывало. Удивительно, что его кровать вообще оказалась заправленной, ибо обычно он этого не делал.       За окном понемногу вечерело, Феликс понял, что жутко хочет есть и пить, и что голова больше не болит, а тело наполнено тяжестью, не усталостью, а каким-то ватным спокойствием. Спал он, кажется, часов шесть.       А потом он понял, что на его кухне кто-то есть. И этот кто-то — Хван Хёнджин.       — Сука, — заныл Ли, свернувшись пополам.        Феликс сел, потёр свои сонные глаза и чуть пригладил бардак на голове. Жаль, что зеркало было только в гостиной, а может, и к лучшему, потому что видеть себя таким он-то привык, но Хёнджин его ещё таким не видел. Точно, Хёнджин. Альфа поднялся и на ватных ногах вышел в гостиную, которая по факту была и кухней, и коридором, и гардеробной, и вообще всем по законам корейских планировок.        — С добрым утром, сонная принцесса, — Феликс, блять, уронил челюсть и собрать обратно не смог.        Омега что-то помешивал в кастрюльке на плите, которая никогда не использовалась по назначению, потому что Феликс обычно грел всё в микроволновке. На плите варилась лапша, самая обычная лапша быстрого приготовления, но Хёнджин каким-то чудом превратил её в нечто с запахом, как из ресторана. Рядом, на разделочной доске лежали нарезанные кусочки колбасы, той самой, что Феликс купил неделю назад по акции. И зелёный лук. Стоп. Откуда зелёный лук? У Феликса не было зелёного лука.       Но не это было главным. Главным было то, в чём Хёнджин готовил.       На омеге была серая футболка Феликса, которая доставала ему примерно до середины бедёр. Рукава болтались, ворот сползал с плеча, оголяя ключицу. А снизу… снизу, судя по всему, ничего не было кроме нижнего белья.       — Ты... — голос Феликса предательски сел, он схватился за дверной косяк, чтобы не упасть на пол от такого вида. — Ты... это... что это?!       Хёнджин обернулся, деревянная ложка замерла в руке.       — Лапшу варю, — сказал он как ни в чём не бывало. — Ты проспал шесть часов, между прочим. Я уже дважды сходил в магазин, потому что у тебя в холодильнике мышь повесилась. Плесень в контейнере я выкинул, не благодари.       — Я не про лапшу! И не про холодильник! — Феликс ткнул пальцем в сторону омеги. — Ты... ты в чём?!       Хёнджин опустил взгляд на себя, потом снова поднял на Феликса.       — А, это, — он дёрнул плечом, и футболка сползла ещё ниже. Теперь была видна почти вся ключица и верхняя часть груди. Да, блять, Хван Хёнджин. — Не хотел ходить в школьной форме, поэтому нашёл в твоём шкафу футболку. Ты что, против? Мне вернуть? Тогда я буду голый.       Омега сделал движение, будто собирался стянуть футболку через голову.       — Не надо! — заорал Феликс. — Не надо! Оставь!       — Вот и славно, — пожал плечами Хёнджин и повернулся обратно к плите.       Феликс сильнее вцепился в дверной косяк, он смотрел на свою футболку на Хёнджине, на то, как воротник сползает, открывая шею и плечо, на то, как серая ткань обтягивает худые бёдра, на то, как омега помешивает лапшу, стоя босиком с худыми щиколотками.       — Ты... — снова попытался заговорить Феликс, но получались какие-то обрывки фраз. — Ты не мог тогда уж и штаны взять, раз шарился в моём шкафу?        — Не мог, — Хёнджин выключил плиту и отставил кастрюльку на подставку. Откуда, блядь, подставка? У Феликса не было подставок. — У тебя в шкафу три пары джинсов и одни спортивные штаны, которые с меня слетели. У тебя задница больше, чем у меня, и бёдра шире. Я бы сказал тебе комплимент, но ты же мой репетитор, я не могу.       Феликс больше не мог тут находиться, ещё чуть-чуть, и он точно выть начнёт, или что ещё хуже, у него начнётся внеплановый гон. Поэтому он в два шага, почти в четыре, кинулся к ванной, защёлкнул замок и выдохнул так шумно. Ему срочно нужен холодный, очень холодный, просто ледяной душ, чтобы член наконец успокоился и перестал устраивать овации каждый раз, когда в радиусе десяти метров появлялся Хван Хёнджин. Чёртов Хёнджин. Феликс ненавидел это имя: оно точно будет сниться ему в кошмарах, хотя, если бы омега и правда заявился в его сны, то там бы точно не было ничего кошмарного, кроме утра, когда придётся стирать простыни.       Феликс включил воду, достал из сушки чистую домашнюю одежду, а свою до ужаса мятую рубашку и джинсы кинул в стиралку. Быстро смыл весь вчерашний день и половину сегодняшнего, потом уставился в одну точку на кафеле и осознал: ну вот и что ему сейчас делать? В его квартире сидит полуголый девятнадцатилетний омега, который ждёт его с лапшой и с тетрадками по математике. Просто пиздец.       Феликс собрал крупицы своего достоинства и вышел из ванной. Омега уже расставил тарелки, кастрюлю в центре поставил, так ещё и чай сделал.       Господибоже.        — Садись кушать, хён, — Хёнджин улыбнулся, а Феликс ёбнулся. — А то остынет.       Феликс взял палочки, руки тряслись, сунул в рот лапшу, она была... вкусная. Очень вкусная.       — Ты положил туда... чеснок? — спросил Феликс с набитым ртом.       — Ага, а ещё имбирь. Я нашёл у тебя в холодильнике корень имбиря, он был сморщенный, но я срезал кожуру. И ещё немного кунжутного масла. Откуда у тебя кунжутное масло, если соли нормальной нет?       — Подарок, — буркнул Феликс. Ему это масло подарил какой-то омега на День святого Валентина. Феликсу тогда было так стрёмно, и брать он его не хотел. Нет, ну серьёзно? Кто дарит кунжутное масло на День всех влюблённых? Они, конечно, влюблёнными не были, но встречались тогда целых двенадцать дней.        — Хороший подарок, — кивнул Хёнджин. — Спас твой ужин.       Он сидел на корточках, уронив подбородок на стол, а футболка сползла так низко, будто сама решила сдаться перед омегой. Ну, естественно, это ведь футболка Феликса. Сам Феликс смотрел на его ключицы и напрочь забывал механику жевания.       — Ты не будешь? — кивнул он на кастрюлю, делая вид, что всё происходящее совершенно нормально.       — Я поел, пока ты спал, — выпалил Хёнджин, в упор разглядывая Феликса, а именно его влажные после душа волосы и ту самую футболку, что альфа с ходу нацепил на себя в ванной. — Впервые вижу тебя в такой одежде, — омега прикусил губу и снова расплылся в довольной улыбке. — Ты такой красивый, хён.       Феликс поперхнулся воздухом, которым дышал всю жизнь, и потянулся за стаканом воды, которого, конечно же, не было. Хёнджин, мигом смекнув, что альфа тонет, вскочил, и на подъёме его футболка задралась до неприличия.       — Хёнджин… перестань, — простонал Феликс, зарываясь пятернёй в волосы. Это невыносимо, честное слово. И чем он думал, когда соглашался проводить урок в своей квартире? Хёнджин тоже молодец, воспользовался сонным состоянием альфы и теперь сидит довольный, прекрасно понимая, что альфа еле сдерживает себя.        — Я просто воды тебе даю, — омега невинно надул губы и изогнул брови домиком. — Не хочу, чтобы мой репетитор откинулся из-за остановки дыхания. И я, кстати, придумал, как мы решим вопрос с твоим обманом.        — И как? — Феликс скрестил руки на груди.       — Я просто ничего не буду говорить маме, — улыбнулся омега. — Но для начала... — он сделал шаг, затем ещё один, между ними осталось полметра. — Если хочешь, чтобы я не говорил маме про твоё враньё, ты должен мне кое-что.       Феликс напрягся.       — Что?       — Поцелуй, — выдохнул Хёнджин. — Один поцелуй.       Феликс даже не удивился, вот честное слово. От Хёнджина он ничего другого и не ожидал, если честно. Поцелуй — это ещё цветочки, Феликс думал, что омега загадает что-то более провокационное.        — Нет, — с совершенно каменным лицом выдал Феликс.        — Всего один поцелуй, Феликс, — перебил Хёнджин, он больше не улыбался, только глаза его блестели. — Не трахать же тебя я прошу. Хотя... — он сделал паузу, — ...это было бы неплохо. Но начнём с поцелуя. Один раз, и я молчу. Твоя тайна умрёт вместе со мной.       Феликс сидел и смотрел на этого невозможного омегу, на его приоткрытые губы, на то, как он слегка наклонил голову, открывая шею.       — Ты... ты шантажист, — выдавил Феликс. Ничего ведь не будет от одного поцелуя? Феликс сможет сдержать себя... — Ладно, — наконец-то ответил Феликс. — Ладно. Один поцелуй. И я сначала почищу зубы. Меня, знаешь ли, не прикалывает целоваться и чувствовать вкус чеснока на языке.       — Я буду ждать тебя здесь, — заулыбался Хёнджин, чуть ли не начав прыгать от счастья. — Давай только недолго!       Как только Феликс скрылся в ванной, то услышал топот, омега реально прыгал… прыгал от счастья, потому что Феликс согласился на поцелуй с ним. Феликс был готов поклясться, что чувствовал себя главным героем порноманхвы, с очень тупым и мокрым сюжетом.       Он быстро почистил зубы и умыл лицо холодной водой, но холодная вода не помогла. Он сможет, вот правда, сейчас выйдет, быстро поцелует объект своего обожания на протяжении трёх недель, оближет ему нёбо, может, прикусит губу, и всё будет нормально. Они дальше будут заниматься математикой, Хёнджин поступит, и они разойдутся, и никогда больше не встретятся.        Феликс за всю свою жизнь ещё никогда так не врал самому себе.        Альфа вышел, сел обратно на свой стул и уставился на омегу. Феликс ожидал, что омега просто подставит губы, но Хёнджин залез на него. Буквально. Он обхватил Феликса ногами за талию и сел к нему на бёдра. Футболка задралась, и теперь Феликс чувствовал голые бёдра Хёнджина через тонкую ткань домашних штанов.       — Хёнджин, слезь, мы договорились только на поцелуй, а не на то, чтобы ты сидел на мне, — Феликс схватил его за талию, чтобы скинуть, но пальцы только сильнее впились в кожу. — Хёнджин, я сказал...       — Скинь меня, — прошептал Хёнджин, глядя сверху вниз, дыхание касалось губ Феликса. — Скинь, если сможешь.       Феликс попытался. Правда попытался. Но руки не слушались, они скользнули с талии на бёдра, туда, где край трусов соприкасался с кожей. Пальцы сами нашли эту границу, сами замерли там, вообще будто отдельной жизнью жили.        — Хёнджин, — выдохнул Феликс и закрыл глаза. — Я не уверен, что смогу остановиться после одного поцелуя, тем более, когда ты сидишь на мне…        — А кто сказал, что надо останавливаться? — шепнул Хёнджин ему в ухо, а затем лизнул мочку. — Я хочу, чтобы ты поцеловал меня, хён, — омега поёрзал на нём, из-за чего Феликс простонал, сжимая чужую талию с новой силой. — Хочу, чтобы ты поцеловал меня везде. Хочу чувствовать твои губы, твоё дыхание, твои руки…        Он прижался губами к шее Феликса, поцеловал. Один раз. Второй. Третий уже не поцелуй, а открытый рот, язык, влажно и горячо.       — Я думал о тебе, когда ложился спать, — шептал Хёнджин, целуя его шею, поднимаясь к уху. — Я представлял, как ты входишь в меня. Медленно...       Феликс резко выдохнул, когда язык Хёнджина прошёлся по краю его уха. Внизу живота всё сжалось в тугой и тупой узел, а домашние штаны стали неприлично тесными. Он всё ещё держал омегу за бёдра.       — Ты с ума сошёл, — прохрипел Феликс, открывая глаза.        — Сошёл, — легко согласился Хёнджин, проводя носом по скуле альфы, вдоль челюсти, вниз к шее. Он втянул воздух, чувствуя тяжёлый, пряный запах груши. Затем омега взял руку Феликса и нарочито медленно потянул её вверх по своему бедру, заставляя пальцы альфы скользнуть под резинку трусов, Феликс дёрнулся, но руку не убрал.       — Хёнджин…       — Тсс, — Хёнджин прижал палец к его губам, а затем этот же палец отправил себе в рот, облизал медленно, не отрывая глаз. — Ты хочешь меня, хён. Я чувствую насколько ты возбужден сейчас. Каждый раз, когда я двигаюсь, ты дёргаешься.       Омега двинул бёдрами, проезжаясь своей промежностью по твёрдому стояку Феликса. Тот застонал сквозь стиснутые зубы, запрокинув голову, и руки сами смяли тонкую ткань трусов омеги.       — Такой послушный альфа, — прошептал Хёнджин, кусая его за кадык. — Такой сильный, а даже скинуть меня не может. Или не хочешь? — он лизнул место укуса.        Феликс зарычал, его хватка на бёдрах Хёнджина стала невыносимо сильной, наверняка останутся синяки.       — Ты играешь с огнём.       — Хорошо, я обожгусь, — улыбнулся Хёнджин, наклоняясь так, что их губы разделял миллиметр. — Трахни меня уже. Я хочу, чтобы ты вошёл в меня так глубоко, чтобы я забыл, как меня зовут. Хочу кричать так, чтобы соседи стучали по стенам. Хочу кончить только от того, как ты будешь двигаться во мне, даже не касаясь моего члена, — он взял лицо Феликса в ладони и заставил смотреть на себя. — Скажи, что ты тоже этого хочешь, хён. Скажи, что хотел взять меня на том столе, где мы с тобой занимались математикой.        Феликс смотрел на него, растрёпанного, с горящими глазами, с прикушенными от нетерпения губами, и вдруг дёрнулся, словно его ударило током. Пальцы, только что сжимавшие бёдра омеги, ослабли.       — Хёнджин, — голос Феликса сорвался. — Прекрати. Я... я не пил сегодня подавители.       — И что? — Хёнджин моргнул, и уголок его губ пополз вверх. — Я тоже не пил.       Феликс сглотнул, в комнате вдруг стало очень душно. Душно от того, как сильно он сопротивлялся и как сильно альфа внутри него хотел этого омегу.        — Ты понимаешь, что это значит? — прохрипел Феликс. — Если мы сейчас не остановимся...       — Я прекрасно понимаю, хён, — Хёнджин снова придвинулся, проводя кончиком носа по его щеке. — Это значит, что ты не спрячешься за таблетками. И я не спрячусь. Ты будешь чувствовать меня, каждый спазм, то как я сжимаюсь вокруг тебя, потому что моё тело будет умолять твоё, — голос омеги упал до вязкого, почти невнятного шёпота.       Феликс выдохнул так, будто ему врезали под дых, понимание того, что подавители не притупят реакцию, не смажут грани, что он войдёт в омегу, беззащитным перед собственной природой, должно было напугать. Должно было остановить.       Вместо этого у него потемнело в глазах, и остался только Хёнджин. Его запах — сладкая мята — ударил в ноздри. Как же он вкусно пах… Феликс реально был готов завыть от восторга.        — Будь ты проклят, — выдохнул Феликс чужим, севшим голосом, и сорвался.       Он вцепился в затылок Хёнджина, запустив пальцы в его волосы, и притянул к себе, впиваясь в губы. Феликс лизнул нижнюю губу омеги, втянул её в рот, прикусил до тихого, сдавленного стона Хёнджина. Это было так, будто Феликс перед глазами увидел взрыв сверхновой, вот так бы он описал поцелуй с Хёнджином.        Хёнджин громко застонал, не стесняясь. Его бёдра сами дёрнулись, трущиеся промежностью о твёрдый член Феликса, и омега почувствовал, как смазка пропитала тонкую ткань, делая скольжение мокрым, грязным и совершенно точно идеальным. Феликс вжал омегу в себя так сильно, что Хёнджин выгнулся дугой, утыкаясь грудью в его грудь.       — Хён... — выдохнул Хёнджин в перерыве между укусами. — Ещё... ещё, пожалуйста...       Феликс не слышал. Вернее, слышал только одно, а именно то, как бьётся сердце омеги, как сбивается его дыхание, как мышцы под его пальцами дрожат от нетерпения. Он резко встал, подхватив Хёнджина под бёдра, и тот автоматически обхватил его талию ногами, вцепившись в плечи. И чёрт возьми, как же это было правильно.       Так они и двигались к кровати: слепые, жадные, не разрывающие поцелуя. Феликс почти уронил его на матрас, навис сверху и только тогда оторвался от губ, чтобы посмотреть.       Хёнджин под ним был прекрасен. Растрёпанный, с припухшими, искусанными губами, со слезами нетерпения на ресницах. Футболка задралась, открывая бледную, уже покрывающуюся мурашками кожу живота. Трусы промокли насквозь, и тёмное пятно расползалось по ткани, предательски выдавая, как сильно омега хотел этого.       — Сладкая мята, — прохрипел Феликс, наклоняясь и проводя носом от ложбинки на груди Хёнджина вниз, по животу, вжимаясь лицом в его пах. Вдохнул глубоко, как наркоман, закрыв глаза. — Боже, как ты пахнешь... Я хочу утонуть в этом запахе.       — Тогда утони, — выдохнул Хёнджин, откидывая голову на подушку и вцепляясь в простыни.       Феликс сорвал с него трусы и замер на секунду, рассматривая. Всё влажное, розовое, набухшее, капелька смазки повисла на входе и медленно потекла вниз, к постели. У Феликса потемнело в глазах во второй раз. Он рухнул на него, как зверь на добычу. Впился губами во внутреннюю сторону бедра, целуя, кусая, оставляя багровые следы. Хёнджин выгнулся, когда губы Феликса наконец коснулись его там.        — А-ах! — вырвался у омеги сдавленный крик. — Феликс... хён... что ты...       Альфа не отвечал, он вжался языком в самую чувствительную точку, лизнул широко, от входа до набухшего члена, и застонал. Хёнджин задрожал, забился под ним, вцепившись в его волосы, не то отталкивая, не то притягивая ближе. Феликс выбрал второе. Он обхватил его бёдра, разводя шире, и принялся вылизывать всерьёз, медленно, глубоко, с нажимом, как будто пробовал на вкус каждый миллиметр.       — Слишком... слишком хорошо, — всхлипнул Хёнджин. — Нет... я хочу кончить на твоём члене... с узлом... пожалуйста, хён...       Феликс поднял голову, глаза у него были тёмные, почти чёрные.       — С узлом? — прохрипел он. — Ты с ума сошёл. У меня нет презервативов. Я... я последние три недели…        Хёнджин моргнул, и на его лице расцвела медленная, довольная улыбка.       — А у меня есть, — сказал он так спокойно, будто речь шла о чём-то будничном.       — Что?       — В рюкзаке, — Хёнджин кивнул в сторону угла комнаты, где валялся его чёрный рюкзак. — Купил, пока ты спал.        — Ты... — Феликс застыл, потом медленно повернул голову к рюкзаку, потом обратно к Хёнджину, — …купил презервативы. Пока я спал. Зная, что мы будем...       — Я надеялся, — поправил Хёнджин, проводя пальцами по его груди.        Феликс нехотя оторвался от него, слез с кровати и прошёл к рюкзаку и расстегнул молнию. Среди учебников, тетрадей и пары ручек лежал небольшой пакет из аптеки. Он вытащил его, заглянул внутрь. Смазка и презервативы, но не обычные. На коробке жирными буквами было написано: «Extra wide».       Феликс замер, перечитал дважды. Потом тихо, почти беззвучно рассмеялся.       — Господи, — сказал он, поворачиваясь к Хёнджину, который уже успел снять с себя футболку и лежал на кровати совершенно голый, с ленивой, самодовольной улыбкой на припухших губах. — Господи, с кем же я связался.       — С тем, кто знает, чего хочет, — ответил Хёнджин, разводя ноги чуть шире. — Иди сюда, хён.       Феликс усмехнулся с каким-то обречённым восхищением, затем сорвал с себя футболку, стянул домашние штаны вместе с боксерами, и Хёнджин увидел его члён: твёрдый, с каплей предэякулята на головке, с набухающим у основания узлом.       — Я так понимаю, что ты уже не девственник, раз так хорошо разбираешься в презервативах? — Хёнджин быстро закивал, Феликс порвал упаковку презерватива и натянул его привычным движением. — Как там про тебя мне говорили? Ангелочек? Ты точно не ангел, Хёнджин.        Он опустился на кровать, навис над омегой, прижался всем телом, член скользнул по влажному входу, размазывая смазку, заставляя обоих застонать.       — Пожалуйста, — выдохнул Хёнджин, вцепляясь в его плечи. — Не дразни.       — Я без подавителей, Хёнджин, — Феликс замер у входа, глядя ему в глаза. — Если я начну...       — Я тоже без, — перебил Хёнджин, ерзая под альфой от напряжения. — Я хочу твоего узла, Феликс! Не заставляй меня больше ждать, иначе я серьёзно обижусь на тебя!        Феликс закрыл глаза, выдохнул и вошёл одним движением, потому что омега был слишком возбужден и готов. Хёнджин вскрикнул, запрокинув голову, его ногти впились в спину альфы, а ноги обхватили его талию, притягивая ещё ближе. Внутри было горячо, влажно и тесно.       — Ох... еба... — прошептал Феликс, утыкаясь лбом в плечо Хёнджина. — Ты... невероятен.        — Если бы не тупил, давно бы это понял, — выдохнул Хёнджин, царапая его спину.        Феликс начал двигаться, сначала это были глубокие, размеренные толчки, от которых у Хёнджина подрагивали ноги. Потом быстрее и жёстче, каждый вход заставлял омегу выгибаться, а каждый выход скулить и тянуть его обратно. Отсутствие подавителей делало своё дело: инстинкты взяли верх над рассудком, и Феликс вбивался в податливое тело с такой силой, что кровать жалобно скрипела в такт каждому толчку. Хёнджин вцепился в его плечи, оставляя на коже красные борозды от ногтей, но альфа этого даже не замечал.       — Ты малолетний придурок, Хван Хёнджин, — прохрипел Феликс, утыкаясь носом в изгиб шеи Хёнджина и глубоко вдыхая сладкую мяту. — У меня от тебя башку сносит. Ты хоть понимаешь, что делаешь со мной?       Хёнджин всхлипнул, запрокидывая голову и подставляя свою беззащитную шею. Где-то на задворках сознания билась мысль, что он должен бояться такой грубости, но его тело предательски отвечало, выгибаясь навстречу.       — А ты что со мной делаешь? Я из-за тебя эту чёртову математику полюбил, — прошептал Хёнджин между стонами. — А я, напоминаю, омега с творческим складом ума!       Вид этого омеги и его слова подействовали на Феликса, как красная тряпка на быка. Он зарычал и одним резким движением перевернул Хёнджина на живот, задирая его бёдра вверх. Омега даже пискнуть не успел, как альфа снова вошёл в него, теперь ещё глубже, под таким углом, что Хёнджин закричал в голос, сжимая простыни до побелевших костяшек.       — Да! — выкрикнул Хёнджин, подаваясь бёдрами назад и насаживаясь на член альфы до самого основания. — Да, да, да! Феликс, прошу тебя, быстрее!        Узел начал набухать раньше обычного, организм, не приглушённый подавителями, реагировал на омегу острее.       — Чувствуешь? — Феликс зажмурился, замедляясь и делая особенно глубокий толчок, задерживаясь внутри. — Я сейчас…       Феликс застонал и замер, содрогаясь всем телом. В тот же момент Хёнджин закричал, его собственный оргазм накрыл его волной, только от ощущения того, как узел альфы раздувается внутри.       — С тобой всё хорошо? — прохрипел Феликс, начиная двигаться короткими, почти незаметными толчками, вбиваясь в сжимающиеся вокруг узла стенки, параллельно целуя поясницу и плечи.        Хёнджин не мог ответить, даже через тонкий латекс омега ощущал тепло и ритмичные сокращения. Они замерли, тяжело дыша, Феликс осторожно, насколько позволял узел, повернул их на бок, прижимая Хёнджина спиной к своей груди, не разрывая связи. Омега всё ещё мелко подрагивал в его руках, его дыхание совсем сбилось, а на щеках блестели слёзы от переизбытка эмоций.       Сил не было у двоих, они пролежали в тишине около пяти минут, пока Хёнджин в его объятиях постепенно перестал дрожать.       — Тебе удобно? — прошептал Феликс, касаясь губами влажного виска Хёнджина.       — Ммм, — только и смог выдавить омега, блаженно прикрывая глаза. — Никогда не думал, что быть связанным — это так… прикольно.       Феликс усмехнулся, чувствуя, как внутри всё переворачивается от этих слов, его альфа внутри довольно заурчал. Он осторожно повёл бёдрами, совсем чуть-чуть, просто чтобы убедиться, что узел всё ещё крепко держит. Хёнджин тихо застонал, и Феликс замер.       — Прости.       — Не извиняйся, — Хёнджин повернул голову, заглядывая ему в глаза через плечо и улыбнулся. — Десятый урок мне больше всего понравился, хён.       Феликс сглотнул. Чёрт возьми, этот омега умел простыми словами выбивать почву из-под ног.       — Тебя же дома потеряют! — мозг Феликса включился, он дёрнулся, но Хёнджин быстро вернул его на место. — Уже вечер…       — Я сказал маме, что сегодня останусь у своего альфы, — просто ответил омега. Феликс снова дёрнулся. В каком смысле он сказал маме?! — Она давно у меня спрашивала, нравится мне кто-нибудь или нет, поэтому как только ты появился в нашем доме, я сказал, что мне нравится один альфа. Ну, где-то на третьем уроке я это понял, но сказал на первом.        — Ты невозможный, — прошептал Феликс с каким-то обречённым восхищением. — Ангелочек, который покупает презервативы «Extra wide», пока я сплю.        Они уснули прямо так, а поздним вечером Феликс сходил в свой любимый 7-Eleven и купил Хёнджину праздничный торт со свечами, день рождения всё-таки. Сынмин на него смотрел, как на последнего придурка, но Феликсу было абсолютно похуй. Он был счастлив, а Хёнджин был в миллион раз счастливее.