Тишина между выстрелами

Мертвые глаза. Безжизненные, стеклянные, пустые. Пиппа видела их повсюду — и наяву, и во сне. Его мертвые глаза, какими они стали в тот самый миг, когда в них угасла жизнь. Девушка видела мертвые глаза на чужих лицах, в глубине теней, а иногда — в зеркале у собственного отражения. Также как и выстрелы. Шесть, по очереди. В хлопанье двери, в стуке кружки, поставленной на стол, в любом резком или громком звуке. Во всем этом слышались те же проклятые звуки, за которыми воображение достраивало лежащего в собственной крови Стэнли и его хриплый, едва различимый голос, произносящий свое последнее слово: — Пиппа… Фитц-Амоби вытерла руки о брюки. На них снова была кровь Форбса. Алая, свежая, теплая. Казалось, еще немного — и она навсегда въестся в кожу девушки, став вечным напоминанием о тех событиях… Хотя нет, это просто ладони вспотели. Пиппа засунула их в карманы толстовки, на случай если на них все-таки начнут проступать кровавые пятна. Она шла по школьному коридору на урок истории — еще одно напоминание о прошлом. Фитц-Амоби не могла теперь спокойно ходить на эти уроки. Впрочем, она почти нигде не могла быть хоть немного расслабленной. Учитель Эллиот Уорд, который был для нее не только преподавателем, но и отцом ее лучшей подруги, оказался убийцей и человеком, державшим девушку на чердаке дома пять лет. Поэтому на истории Пиппа не могла остановить ногу, почти незаметно нервно подпрыгивающую под столом вверх-вниз. Психотерапевт в самом начале прописал ей курс валиума. Однако вскоре, как ни умоляла его девушка, отменил таблетки. Она до сих пор могла точно повторить его слова: «Вам нужно найти другой способ справляться с напряжением и стрессом. Лекарства в долгосрочной перспективе лишь затрудняют борьбу с посттравматическим синдромом. Вам они, Пиппа, не нужны, вы справитесь без них.» Он ошибался. Лекарства ей нужны, нужны как никогда, без них не уснуть. И все же Пиппа знала, что он прав — она делает себе только хуже. «Самое эффективное лечение — это разговорная терапия, поэтому нам стоит встречаться каждую неделю.» Она старалась как могла, но после восьмого сеанса сказала, что ей намного лучше. Мол, теперь все хорошо. Родные ей поверили. Даже Рави поверил. Пиппе же казалось, что если она придет еще хоть на один сеанс, то сдохнет. Как о таком вообще можно говорить вслух? В мире не существует подходящих слов. Застряв в своих тревожных мыслях, которые, к несчастью, снова шли по кругу, Фитц-Амоби не заметила девушку, вышедшую из-за угла, и врезалась в нее плечом. — Извини, — выдавила Пиппа, отступая на шаг. Она припоминала, что эта девушка из параллельного класса. Та была невысокой — примерно на полголовы ниже расследовательницы, с темными волосами и карими глазами, в которых, казалось, как и у Фитц-Амоби, что-то отсутствовало. Пиппа мало чего знала о Кавелл. Она переехала в Литл-Килтон полгода назад, держалась особняком, не лезла в чужие разговоры, не участвовала в школьной иерархии. Просто существовала где-то на периферии. Если бы это было чуть раньше, то расследовательницу, может, это и заинтересовало бы. Но сейчас ей хотелось любым способом избавиться от мертвых глаз Стэнли и его крови на руках. — Ничего, — ответила Вада. Но она не отвела взгляд сразу. На секунду дольше посмотрела на лицо Пиппы, на ее трясущиеся руки, которые та прятала в карманах. И в этом взгляде не было ни жалости, ни любопытства, которые уже успели надоесть. Там было что-то другое. Что-то, от чего у Пиппы на мгновение перехватило дыхание. Узнавание. А потом Кавелл просто кивнула и пошла дальше, оставив расследовательницу стоять посреди коридора с бешено колотящимся сердцем и странным ощущением, что ее только что увидели. По-настоящему. Спустя неделю Пиппа уже не могла. Не могла перестать видеть мертвые глаза, слышать выстрелы в каждом звуке, думать, что каждый силуэт в тени — Чарли Грин. Ей хотелось просто уснуть и проспать часов двенадцать без постоянных пробуждений, бессонницы и кошмаров, которые посещали каждый ее сон. Фитц-Амоби знала только один способ. Но он был безумен для ее прошлой версии, учитывая опыт с рогипнолом в чашке чая. Для прошлой версии. А не для версии, которая уже готова сойти с ума. После школы Пиппа шла домой как на иголках. Ей все время казалось, что члены семьи что-то заметят — или неестественную бледность, или трясущиеся руки, или кровь на них… Там нет никакой крови, но расследовательница всё равно, уже который раз за день, вытерла ладони о брюки. Она постаралась, как всегда, непринужденно поздороваться с родней, а затем пошла наверх к себе в комнату. Прикрыла дверь на тот случай, если кто-то будет проходить мимо. Никто не должен знать об этом. Ни родители, ни Рави. Никто. Усевшись за стол, Пиппа положила телефон между ноутбуком и черными наушниками. Открыла ящик — второй справа — и начала вытаскивать содержимое: коробку с булавками, перемотанную бечевкой, старую пару белых наушников, скотч… Достав большой блокнот, она добралась до низа ящика — фальшивого дна, сделанного из листа белого картона. Фитц-Амоби подцепила и приподняла его пальцами. Там лежали шесть телефонов, купленные в разных магазинах за наличные, с низко надвинутой на глаза кепкой. «На всякий случай» — говорила Пиппа себе тогда. Видимо, сейчас и пришел этот случай. Она достала один из телефонов — тот, что лежал левее всех и зажала кнопку до тех пор, пока экран не вспыхнул тусклым зеленоватым свечением. Ее руки подрагивали от напряжения. Фитц-Амоби намеревалась написать на единственный номер, который был забит на всех шести телефонах. Пиппа начала печатать, взяв телефон удобнее вспотевшими ладонями. Холодный дешевый пластик. Её палец завис над кнопкой отправки. Рогипнол. Чай. Комната, плывущая перед глазами. Она тогда поклялась, что никогда больше. Никогда. Но тогда она не знала, каково это — жить с мертвецом на руках. Девушка зажмурилась. Нажала: «Можно я сейчас зайду?» И спустя пару минут, показавшихся мучительной вечностью: «Да» Спустя минут десять Пиппа, надев леггинсы, белый спортивный топ и наушники, вышла на пробежку. Во всяком случае, так считала ее семья. Так и было до сегодняшнего вечера. Она выходила на маршрут побегать, измотать себя, чтобы ночью попытаться уснуть. Но сегодня это не поможет. Фитц-Амоби приблизилась к темно-красной двери дома номер тринадцать, сжала руку в кулак и постучала. Вскоре скрипнул засов, дверь открылась, и в щели мелькнуло лицо Люка Итона. Темнота квартиры наркодилера скрыла Пиппу. Вада прогуливалась недалеко оттуда. Это уже вошло в привычку — вечерние прогулки, время побыть одной, отдохнуть от социума. И почему-то ее путь всегда проходил мимо этого проклятого дома. Девушка узнала о местном наркодилере или «случайно», или «на всякий случай». Она уже не могла вспомнить. Ну или же просто признаться себе. Кавелл знала, кто такая Пиппа Фитц-Амоби. Все знали, даже новенькие в городе. Девушка, которая спустя пять лет раскрыла дело Энди Белл, а также недавно занималась поисками Джейми Рейнольдса, что привело к смерти Стэнли Форбса прямо на ее руках. Но Вада знала, что за всеми этими образами скрывается человек. Уставший, опустошенный человек, которого Вада увидела в тот день в глазах Пиппы, когда столкнулась с ней в коридоре. Она знала, потому что у нее был такой же взгляд год назад после стрельбы в школе. После этого Вада собирала себя по кусочкам, но будто даже сейчас некоторых не хватало. Родители переехали в Литл-Килтон, решив, что ей нужна «смена обстановки». Впрочем, девушка тогда была настолько закрыта в себе, что даже особо на это не отреагировала. В этом городе Кавелл по необходимости научилась заново ходить в школу, но она никогда не была там морально, словно находясь в другом месте. Школа была местом, где нужно было отмучаться и потом пойти домой. Все дни сливались в один черед — школа, дом, прогулка в одиночестве. Но сейчас произошло что-то другое. Отличное от сотни таких же прогулок. Вада заметила девушку, выходящую из дома Люка — ту самую девушку, с которой они столкнулись в коридоре; ту самую, с опустевшим взглядом, скрытым статусом «молодого детектива». Она оглянулась на дом и не заметила Кавелл до последнего. Снова. Но когда заметила — ее глаза расширились, как у оленя в свете фар. Словно Вада мгновенно обвинит ее в преступлении. Руки, с которых снова капала невидимая ни для кого, кроме Пиппы, кровь, судорожно попытались спрятать пакетик с ксанаксом в карман. Получилось не очень впечатляюще. Страх Фитц-Амоби был не столько в том, что кто-то увидел, хотя это тоже было страшно. А в том, что эта девушка будто все и так прекрасно знает. Читает по глазам, видит мысли, спрятанные на самой подкорке сознания. — Эй, — окликнула Кавелл, выводя Пиппу из транса. В ее глазах была серьезность, но и… Понимание? — Я не знаю, принимаешь ли ты советы, но я предупреждаю, что эта дрянь лишь ненадолго заглушит боль. А потом станет еще хуже, — произнесла Вада, кивая на пакетик с незаконно добытым успокоительным, который теперь лежал в кармане расследовательницы, в спешке спрятанный туда трясущимися руками. Фитц-Амоби была в замешательстве. С чего это какая-то девчонка, которая ее не знает, дает ей какие-то советы или предупреждения? С другой стороны, Пиппа все это понимала. Но, видимо, нужно было, чтобы кто-то сказал эти слова вслух для нужного эффекта. — Почему тебе не все равно? Ты случайная девушка с параллели. Ты меня не знаешь, и я не знаю тебя. И ты умудряешься давать какие-то советы? — с оттенком сарказма в голосе ответила расследовательница. — Плевать, что я тебя не знаю. Я знаю, что ты пережила. И я понимаю это чувство, — отозвалась Кавелл. Ей было абсолютно до лампочки, что она едва знает эту девушку. Идея не дать Пиппе опуститься в ту же глубокую темную яму, где побывала она сама, загорелась в ней как факел. — Все говорят, что понимают, — фыркнула Фитц-Амоби. — Но никто никогда не чувствовал кровь на руках и не слышал выстрелы, — расследовательница не хотела отвечать настолько откровенно, но сказанного слова не воротить. — Тебя просто хотят поддержать. Даже если не понимают полностью, — заметила Вада. — Но я действительно знаю, каково это. Даже слишком хорошо. Особенно что-то вроде звука выстрелов в хлопанье двери. Пиппа почувствовала, как внутри что-то оборвалось. Не в драматичном смысле — скорее, как будто последняя стена холодной защиты дала трещину. Она смотрела на эту незнакомую девушку, которая только что назвала то, о чём Фитц-Амоби никогда не говорила вслух. Выстрелы. В хлопанье двери. — Ты… — расследовательница запнулась. Пакетик в кармане будто жег бедро через ткань. — Откуда ты знаешь?.. — Это произошло не здесь. В моём старом городе была перестрелка. В школе, — медленно повернула голову Вада. — Год назад. — И поэтому ты переехала? — Поэтому. И поэтому же я знаю, что ты сейчас чувствуешь, — Кавелл сделала короткую паузу, словно задумавшись над следующими словами. — Я не буду читать нотации. Просто… не принимай это. Пожалуйста. Пиппа горько усмехнулась. — «Пожалуйста»? Серьёзно? Ты думаешь, я не пробовала держаться от этого подальше? Я не сплю, — её голос дрогнул, но она заставила себя продолжать. — Уже какие сутки. И когда я закрываю глаза, я вижу его лицо. Как он умирает. На моих руках. — Я знаю, — тихо ответила Вада. — Откуда ты можешь знать?! — почти выкрикнула Фитц-Амоби. Голос ее подводил, срываясь на последних словах. — Ты не была там! — Нет, — согласилась Кавелл, не повышая голоса. — Но я была на похоронах брата моего близкого друга. И знаю, что значит чувствовать себя убийцей, даже когда ты ни в чём не виноват. Расследовательница замолчала. Ей хотелось кричать, плакать, разбить что-нибудь. Или просто упасть на колени и сдаться. Но вместо этого она спросила: — И как ты с этим живёшь? Вада пожала плечами. Жест был почти безразличным, но глаза… Глаза говорили другое. — Обычно. Ну, не совсем, но я почти привыкла. Сейчас уже лучше, чем в первый месяц. А тогда я была точно там, где ты сейчас. И я хочу сказать тебе одну вещь, которую никто не сказал мне тогда, — она сделала шаг вперёд, сократив расстояние до вытянутой руки. — Ты не обязана быть сильной. Ты имеешь право развалиться на части. Но, пожалуйста, не разваливайся с этой дрянью в кармане. Потому что обратно ты уже не соберёшься. Пиппа смотрела на неё. На её спокойное, уставшее лицо. На тени под глазами — такие же, как у нее самой. На руки, которые Кавелл держала в карманах, возможно, скрывая их подрагивание, как и Фитц-Амоби. — Зачем тебе это? — прошептала расследовательница. — Мы даже не знакомы. — Потому что кто-то должен был сказать это мне тогда. И никто не сказал, — ответила Вада. — А я не хочу, чтобы ты прошла через то же дерьмо в одиночку. Пиппа медленно вытащила руку из кармана. Пакетик с ксанаксом — маленький, прозрачный, такой безобидный на вид — лежал на её влажной ладони. Она смотрела на него несколько секунд. Потом перевела взгляд на Кавелл. — Ты хотя бы скажи, как тебя зовут, — хрипло сказала она. — Если собираешься спасать меня от меня же. — Вада, — девушка чуть склонила голову. — Вада Кавелл. — Пиппа, — ответила Фитц-Амоби, хотя это было очевидно. — Я знаю. Расследовательница вздохнула, сжала пакетик в кулаке, словно пытаясь принять решение, а потом… протянула его Ваде. — Избавься, — сказала она. — Потому что если оставлю у себя, то приму. Сегодня. Я знаю, что приму. Кавелл взяла пакетик, едва коснувшись пальцев Пиппы, и спрятала его в свой карман. — Хорошо, — отозвалась она. — А теперь идём. Ты говорила, что не спишь. Я знаю одно место, где можно просто сидеть и смотреть на звёзды, пока не станет легче. — Станет легче? — с горечью переспросила Фитц-Амоби. — Нет, — честно ответила Вада. — Но станет не так одиноко. Они пошли рядом. Не разговаривая. Не касаясь. Просто две тени в сумерках, которые впервые за долгое время чувствовали, что нашли того, кто их видит и понимает. *** Звёзды, как выяснилось, не лечили. Но они давали паузу. Их «место» оказалось старым пожарным выездом за городом — бетонная площадка, с которой было видно усыпанное звездами небо. Вада привела туда Пиппу в тот первый вечер, и с тех пор они возвращались туда почти каждую ночь. Фитц-Амоби по-прежнему плохо спала. Но теперь у неё было правило: вместо того чтобы лежать в кровати, слушая, как бьётся сердце, она писала Кавелл. Иногда это было просто: «Не спишь?» Иногда — истеричное сообщение из шестидесяти слов без знаков препинания о том, что она снова проснулась от кошмара, содержащего мертвые глаза, кровь и шесть выстрелов. Вада никогда не отвечала через две секунды. Всегда выдерживала паузу в пару минут — ровно столько, чтобы Пиппа не чувствовала себя под микроскопом, но и не оставалась одна. А потом приходил ответ. Всегда короткий. Всегда тёплый. «Выхожу. Встречаемся у пожарки». И расследовательница шла. Потому что тишина рядом с Кавелл была другой. Не пустой, как в её комнате, а наполненной — дыханием, шорохом куртки, редкими словами, которые не требовали ответа. — Сегодня был плохой день, — сказала Фитц-Амоби, глядя в небо. Они сидели на краю бетонной плиты, свесив ноги. — Я зашла в ванную, и мне показалось, что плитка в душевой в пятнах крови. Снова. Я простояла там пять минут, пока не поняла, что это просто рисунок. Вада молчала. Иногда её тишина была лучше любых слов. — Я чуть не попросила у мамы её рецепт на снотворное, — продолжила Пиппа. — Сказала бы, что для Рави. Я уже придумала ложь. — Но не попросила, — тихо отозвалась Кавелл. — Не попросила. — расследовательница повернула голову, посмотрела на профиль Кавелл, освещённый луной. — Потому что подумала: а что бы ты сказала? — Сказала бы, что ты сильнее, чем думаешь. — Это клише. — Все работающие вещи — клише, — пожала плечами Вада. — Клише «выпей воды» работает. Клише «подыши» работает. Клише «я рядом» работает, если ты действительно рядом. Она говорила это таким будничным тоном, будто обсуждала погоду. И от этого Пиппе стало… тепло. Не обжигающе, как от стыда или паники, а глубоко, где-то в солнечном сплетении. — Почему ты не бесишь меня? — спросила Фитц-Амоби. — Все остальные бесят. Мама говорит «тебе нужно отдохнуть» — я хочу закричать. А ты говоришь те же вещи, но я почему-то слушаю. — Потому что я не говорю их, глядя на тебя с ужасом, — ответила Кавелл после паузы. — Я говорю их, глядя на тебя как на человека, который выжил. Не как на жертву. И не как на героиню. Просто выжившего. — Какая разница? — Жертву нужно спасать. Героиню — прославлять. А выжившему нужно только, чтобы кто-то посидел рядом и помолчал. Расследовательница почувствовала, как к горлу подступил ком. Она не заплакала — слёзы давно кончились, оставив вместо себя сухую, колючую боль. Но сейчас эта боль чуть-чуть отпустила. — Вада, — тихо окликнула она. — Мм? — Ты сказала, что после перестрелки… пила, курила, пробовала... Это. — Она не уточняла, что «это». — Как ты остановилась? Кавелл долго молчала. Пиппа уже подумала, что она не ответит. — Я не остановилась, — наконец сказала Вада. Она замолчала, собираясь с мыслями. — Я не хотела умирать. Я просто хотела перестать чувствовать. Но оказалось, что если перестать совсем, то ты уже и не живёшь. Ты просто существуешь. Как мебель. — И что ты сделала? — Перестала. Просто перестала. Взяла и сказала себе: «Вада, либо ты сейчас идёшь в душ, ешь суп и идёшь к психологу, либо ты и правда сдохнешь». Я выбрала суп. Фитц-Амоби невесело усмехнулась. — Суп — это твоя терапия? — Суп — это начало. А начало — это уже половина дела. Они снова замолчали. Где-то вдалеке лаяла собака, над головой медленно плыли облака, закрывая и открывая звёзды. Расследовательница вдруг заметила, что её руки не дрожат. И что она не слышит выстрелов в шуме ветра. Пока что. — Спасибо, — сказала она так тихо, что Кавелл, возможно, не услышала бы, если бы не сидела вплотную. — Не за что, — так же тихо ответила Вада. И тогда Пиппа сделала то, чего не планировала. Она медленно, давая Кавелл все возможности отстраниться, опустила голову ей на плечо. Вада не отстранилась. Наоборот — чуть склонила голову, коснувшись щекой макушки Фитц-Амоби. И в этой тишине, под звёздами, Пиппа впервые за долгое время закрыла глаза и не увидела мёртвого Стэнли. Она увидела темноту. Просто тёплую, безопасную темноту. Месяц спустя они стали неразлучны. Это заметили все. Рави сначала волновался, но, увидев, как расследовательница впервые за полтора месяца улыбнулась по-настоящему — не вымученно, а светло — отступил. Он даже перекинулся парой слов с Вадой и, кажется, одобрил. — Она странная, — сказал он Пиппе. — Но она тебя не ломает. Она тебя собирает. Фитц-Амоби тогда ничего не ответила, но запомнила эти слова. Они гуляли каждый вечер. Иногда разговаривали — о книгах, о школе, о том, что Кавелл не любит апельсиновый сок, а Пиппа не может смотреть фильмы, где кто-то истекает кровью, но при этом умудряется слушать криминальные подкасты. Иногда молчали. Молчать с Вадой было так же легко, как говорить. Но в какой-то момент расследовательница поняла, что ждёт их встреч не как спасения от кошмаров, а как… просто встреч. Ей нравилось, как Кавелл заправляет волосы за ухо, когда нервничает. Как она крутит что-нибудь в пальцах, чтобы занять руки. Как пахнет её толстовка — чем-то горьковатым и свежим, вроде мятного чая. Пиппа понимала, что происходит. И это пугало её сильнее, чем выстрелы. Потому что если она позволит себе это, то станет уязвимой. Уязвимость — это риск. А риск — это боль. А боль она уже научилась заглушать. Но ксанакса больше не было. И травы не было. И алкоголя не было. Была только Вада. *** Это случилось в дождливый вечер. Фитц-Амоби сидела на подоконнике в своей комнате, глядя, как струи воды стекают по стеклу. Она ждала Кавелл — та обещала зайти после тренировки. В дверь постучали. Негромко, как всегда. — Войдите. Вада вошла, мокрая, с растрёпанными волосами, прижимая к груди рюкзак. — Дождь достал, — разочарованно выдохнула она, стряхивая капли с куртки. — Твоя мама сказала, что я могу переодеться во что-то сухое. Дай какую-нибудь футболку? Пиппа кивнула, молча указывая на шкаф. Кавелл стянула мокрую толстовку, оставшись в чёрном топе. Расследовательница отвела взгляд, чувствуя, как щёки заливаются краской. Она не должна была смотреть. Не должна была замечать, как поднимается и опускается грудная клетка Вады, как блестит её кожа от дождевых капель, как… — Пип? — голос Кавелл был мягким, чуть озадаченным. — Ты в порядке? — Да, — слишком быстро ответила Фитц-Амоби. — Всё отлично. Просто… задумалась. Она слезла с подоконника и подошла к шкафу, доставая первую попавшуюся футболку — свою любимую, серую, слишком большую даже для неё самой. — Держи. Вада взяла футболку. Их пальцы соприкоснулись. Пиппа почувствовала, как по руке пробежал разряд — не электрический, а какой-то глубокий, внутренний, заставляющий сердце пропустить удар. — Ты дрожишь, — заметила Кавелл. — Тебе холодно? — Нет, — солгала расследовательница. — Это просто… ничего. Она отошла к окну, спиной к Кавелл, давая той переодеться и получила озадаченный взгляд в спину. Фитц-Амоби слышала шорох ткани, тихий смешок, когда Вада натягивала футболку через голову. — У тебя хороший вкус, — сказала Кавелл. — Мягкая. Пиппа обернулась. Футболка висела на Ваде мешком, сползая с плеча. Девушка смотрела на неё — на эту небрежность, на влажные волосы, на спокойные карие глаза, и вдруг поняла: она хочет её поцеловать. Прямо сейчас. Так сильно, что это ощущалось почти физически. — Вада, — голос девушки сел. — Мне нужно тебе кое-что сказать. — Говори. — Я… — Она запнулась. Слова застревали в горле, как осколки. — Я не знаю, как это объяснить. Но когда ты рядом, я чувствую себя… живой. Не как раньше. Не как до всего этого дерьма. А по-новому. И это пугает меня больше, чем Стэнли. Больше, чем Чарли Грин. Потому что я не знаю, что делать с этим чувством. Кавелл замерла. Её лицо оставалось спокойным, но расследовательница заметила, как побелели костяшки её рук, сжавшихся в кулаки. — Ты знаешь, — тихо сказала Вада. — Ты просто боишься признаться себе. — А если я признаюсь? — Пиппа шагнула вперёд. Расстояние между ними сократилось до вытянутой руки. — Что тогда? — Тогда… — Кавелл подняла на неё глаза. В них не было жалости. Не было страха. Был только тёплый, глубокий свет, которого Фитц-Амоби никогда ни в ком не видела. — Тогда я скажу, что чувствую то же самое. И что я тоже боюсь. Но что я никуда не уйду. Расследовательница стояла на грани. Сердце колотилось где-то в горле, руки дрожали — но это была не паническая дрожь. Это была дрожь предвкушения. — Поцелуй меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Я не могу первая. Я слишком боюсь сделать что-то не так. Вада медленно подняла руку и коснулась щеки Пиппы. Ладонь была тёплой, чуть шершавой, пахла дождём и той самой горьковатой свежестью. — Ты ничего не можешь сделать не так, — сказала Кавелл. — Потому что это ты. Она наклонилась вперёд. Поцелуй был мягким. Нежным, осторожным, спрашивающим, словно Вада боялась сломать что-то хрупкое, что, по сути, так и было. Губы Фитц-Амоби дрожали. Она вцепилась в футболку Вады на плечах, притягивая её еще ближе, и почувствовала, как Кавелл обхватывает её за талию, прижимая к себе. Мир вокруг исчез. Не стало дождя, не стало выстрелов, не стало мёртвых глаз. Остались только губы Вады, её дыхание, её руки, которые держали Пиппу так, будто она была чем-то драгоценным. Они слегка отстранились, восстанавливая дыхание, но не отпустили друг друга из объятий. — Я… — начала расследовательница и замолчала, потому что слова были не нужны. С Кавелл они никогда не были нужны. — Знаю, — шепнула Вада. Она улыбнулась — впервые за всё время их знакомства Фитц-Амоби увидела ее настоящую улыбку. Не сдержанную, не грустную, а светлую, открытую, почти счастливую. — Ты в порядке? — спросила Кавелл. Пиппа подумала. Нет, она не была в порядке. Она всё ещё слышала выстрелы, когда засыпала. Всё ещё видела кровь на руках, когда уставала. Всё ещё просыпалась в холодном поту, с именем Стэнли на губах. Но сейчас, в объятиях Вады, она чувствовала, что это не навсегда. — Буду, — ответила расследовательница. — Теперь буду. Три месяца спустя. Отношения двух девушек развивались медленно, словно спокойная река: тихо, без давления, в окружении тихой любви. Они не торопили друг друга. У них было достаточно времени на все. Они лежали на покрывале на том самом пожарном выезде. Звёзды над головой горели так же ярко, как в первый вечер. Но теперь Пиппа не смотрела на них — она смотрела на Ваду. — Ты пялишься, — беззлобно заметила Кавелл, не открывая глаз. — А ты красивая, — парировала Фитц-Амоби. — Терпи. Вада усмехнулась, повернула голову и открыла глаза. В них отражалось ночное небо. — Помнишь, как ты сказала, что суп — это начало? — спросила расследовательница. — Помню. — Я вчера приготовила суп. Сама. Впервые после… Этого. И не сожгла кухню. — Я горжусь тобой, — серьёзно ответила Кавелл. — И я горжусь собой, — ответила Пиппа. И поняла, что это правда. Она снова ходила к психологу. Всё ещё просыпалась по ночам, но теперь рядом всегда была Вада, которая обнимала её и шептала ей на ухо. Кровь на руках больше не казалась столь ужасающей. Она уже была не алой и свежей, а засохшей и бордовой. Мёртвые глаза Стэнли постепенно становились просто напоминанием о тех событиях, а не приговором. Да и появляться они стали реже. Фитц-Амоби знала, что путь не закончен. Что будут плохие дни. Что она никогда не станет «прежней» — той девочкой, которая лезла в расследования, не думая о последствиях. Но она больше не хотела быть прежней. Она хотела быть собой. С Вадой. — Эй, — позвала она. — Мм? — Я тебя люблю. Слова вырвались сами. Пиппа на секунду испуганно замерла, ожидая, что Кавелл отстранится, усмехнется, скажет, что слишком рано. Но Вада просто накрыла ладонь расследовательницы своей и положила голову ей на грудь, в которой ровный стук сердца разительно отличался от того быстрого ритма, что был раньше. Она тихо ответила: — Я знаю, — затем, спустя пару секунд. — Я тебя тоже. Они лежали под звёздами, слушая тишину, в которой больше не было выстрелов. Только дыхание, их общее тепло и отголоски боли, которая всегда остается, но становится чуть легче рядом с правильным человеком.