О Панке и Роботе

Сегодня стартовал четырнадцатый рейс — звездолеты один за другим покидали гражданский космодром, вспыхивая звездами в вечернем небе и постепенно исчезая. На предыдущие тринадцать рейсов понадобилось больше полувека. Человечество переезжало. Оно покидало Землю родную — и устремлялось на Землю обетованную. На Землю, обещанную им новым разумным видом, что появился на планете совсем недавно в масштабах полного ее существования. Уже третий звездолет взмыл вверх. Двар мог наблюдать зрелище вблизи, будь его корпус еще немного прочнее, он подошел бы прямо к языкам пламени. Глаза-камеры пристально провожали каждый корабль, пока тот не пропадал из виду. В этих кораблях пассажиры были снабжены всем необходимым — в первую очередь криосном — чтобы без осложнений добраться до новой колонизируемой планеты. Двар мало интересовался переселением. Ему было достаточно того, что теперь всякий знал с детства: пока Земля не истощилась окончательно, они должны сменить место жительства. И у них еще достаточно времени. Он двинул грудью, имитируя вздох. Двар относился к новому разумному виду и к новой форме жизни — искусственный интеллект на физическом носителе. Пока другие представители его рода терзались муками выбора, как называть себя — роботами или теми же искусственными интеллектами, или нейросетями, а может, полностью отречься от названий, изначально придуманных людьми — он подобными вопросами не мучился. Ему люди в целом нравились. Нравилось иногда повторять их движения. У людей лица отлично передавали эмоции, их руки жестами выражали самые спорные чувства, в глазах прятались мысли, и самый простой вздох мог передать перепады настроения. С другой стороны, Двар уважал тот факт, что его тип нейросети изначально перенесли на робота-разведчика местности, и из чувства принадлежности к «своим» не спешил натягивать на себя искусственные кожу и волосы. Он был высок, анатомически сложен как человеческий атлет, но снабжен дополнительными парами рук и продвинутыми системами восприятия. И ему нравилось то, как выглядела его модель эстетически. Третий звездолет взмыл вверх. Сюда Двар пришел с очень смешанными эмоциями, и с ними же продолжал наблюдать. Он хотел посмотреть на отлет людей, и теперь что-то внутри него хотело последовать за ними, туда, к новой и незнакомой планете. Однако он оставался здесь, на медленно умирающей Земле — в отличии от всех тех роботов, что улетали вместе с людьми. Там, далеко-далеко, каждому найдется непростая задача по освоению чужих территорий. По передаваемым сведениям, пока что на новом месте человечество обитало под куполом, покидая его лишь в навороченной спецодежде, а роботы неуязвимой и неминуемой волной терраформировали планету. Тут же… Опустив голову, Двар отвернулся от звездолетов и побрел к краю космодрома. Должно быть, он уже увидел все, что хотел. Искусственный интеллект появился совсем недавно — а умение что-то чувствовать обрел почти позавчера — но, чтобы ни говорили встречавшиеся еще среди людей скептики, в своих эмоциях Двар не сомневался. Неважно, насколько его электрические импульсы и алгоритмы близки к биологической нервной системе. В человеческих мозгах ровно такое же электричество. И сейчас он ощущал внутри опустошение. Он рвался к звездам и открытиям. Но тут, на старой Земле, оставались обязанности куда менее романтичные и не менее трудные. Обязанности эти оставались вместе с теми людьми, что не были готовы бросить свою родину. Решение вступить в отряд добровольцев по «сохранению комфорта жизни не мигрирующих людей» Двар принял еще давно. Был у него друг, причем никогда не имевший физической оболочки и всегда существовавший в сетевом пространстве, который иронизировал над такой привязанностью к человечеству. Говорил, мол, Двар таким образом идентифицирует себя скорее с человеком, нежели с ИИ. «Ну и пусть — думал Двар — все же это почти то же самое, как для людей заботиться о стареющих родителях, пережиток прошлого, но и плохого в этом ничего нет». Он действительно хотел, чтобы те немногие, кого пугала космическая бездна над головой, прожили остаток времени спокойно. Их век в любом случае неизмеримо короче потенциальной жизни любого робота. И когда последний оставшийся здесь человек умрет от естественных причин, Двар еще будет ощущать себя полным сил. Эта мысль вместо того, чтобы взбодрить, лишь сильнее огорчила его. Физическая неуязвимость к старению не означает, что он не будет тосковать, не пожалеет о принятом решении и не разочаруется в нем. Каждый прожитый день — это все еще прожитый день. Двар уже ступил на насыпь вокруг космодрома и сердито пнул попавшийся под ноги камень. — Тоже пришел посмотреть на звездолеты? — обратились к нему негромким мужским голосом. Двар поднял голову и объективы его камер резко сузились, запуская анализ — перед ним стоял человек, которого он меньше всего ожидал повстречать вот так. Лицом к лицу. Вживую. Он видел, что вдоль насыпи кто-то гуляет, но прежде не потрудился разглядеть лицо. Сухощавый мужчина, уже заметно поседевший, но весьма легко двигавшийся, протянул ему холодную ладонь. Двар, тщетно силясь не выдать волнения, пожал протянутую руку цепкими многосуставными пальцами. Он повстречал Лазаря. Лазаря Химерина. Не было на Земле робота, не знавшего о том, кто такой Лазарь. — Да, — запоздало ответил он, — улетели несколько моих знакомых. А вы…вы ведь тоже скоро отправитесь? На самом деле он был удивлен, что этот человек не улетел в первом эшелоне, казалось бы, ему следует впереди всех брести по чужой планете в защитном костюме и вести за собой других. И то, что они вот так повстречались, должно было стать последней возможностью увидеть знаменитейшего борца за права роботов. Но нет, Лазарь стоял перед ним, в скромном, но тщательно выглаженном пиджаке, с уже выцветающим галстуком на шее. И что гораздо удивительнее — на вопрос Двара он отрицательно качнул головой. — Как? Разве вы не…улетаете? Но почему? — У всех свои причины, — коротко усмехнулся он. Лазарь окинул взглядом Двара, и мягкая улыбка снова коснулась его изрезанных сухостью губ: — Эмблема добровольцев. Ты тоже остаешься, парень? — Не могу не остаться, — ответил Двар и почуял, что впервые ответ его складывался даже излишне честно, — последние несколько лет меня не покидает мысль, что мы как будто забираем у людей…не знаю…наверное это полная глупость, так обычно говорят сторонники заговоров… Просто, понимаете, люди на Земле рано или поздно закончатся. Будут только те, кто на звездолетах сейчас улетает туда. Но ведь вероятно Земля останется источником снабжения, и на ней продолжат жить только роботы. Только подобные мне. И… Что ждет людей там, в космосе? Мысли, которые он прежде всячески подавлял и прятал в дальний ящик, брызнули словно фонтан: — Они куда уязвимее. Их тела ненадежны. То есть…извините, Лазарь Михайлович, ваши тела… Ведь вы, — он неловко посмотрел на старика, — вы один из долгожителей, но ваше тело поддерживает столько протезов и внутренних систем. Биологическая жизнь такая хрупкая. И мне иногда страшно. Двар переступил с ноги на ногу, и, наконец, озвучил самые тревожные слова: — Я боюсь, не заменим ли мы вас окончательно. Недолгая тишина повисла между ними. Лазарь заложил руки за спину и спокойно спросил: — А почему ты так тревожишься за нас, друг мой? Сильный импульс прошелся в груди Двара: — Вот именно. Друг. У меня много друзей среди людей и…это как…это нечестно по отношению к тем, кто нас создал. Нам не так трудно освоить неблагоприятные условия других планет, а человечество сумело выжить и развиться на Земле при всех своих недостатках. Пережив катастрофы, мировые войны, эпидемии… Разве будет правильно, если столь слабый и одновременно сильный вид одним днем заменит вид другой? Мне страшно от того, что мы, может быть, начали заменять вас уже сейчас. И процесс неостановим, его можно лишь замедлить. Двар снова сымитировал вздох. — В общем, справиться с этой мыслью мне помогает то, что я хотя бы позабочусь об оставшихся здесь. И о вас, если потребуется. Вы сделали для нас больше всех остальных. Молчание снова окутало их. Еще один звездолет оторвался от космодрома. Лазарь появился словно из ниоткуда. Он не просто открыто выступал за права искусственного интеллекта — ему удалось сформулировать и предложить новую конституцию, которую много раз перерабатывали, но все же он пришел с идеями. И Двар смотрел на него, ожидая какого-то ясного ответа на свои тревоги, каких-то успокаивающих слов, ведь тот, кто помог роботам обрести права, должен понимать в разы больше. Он должен что-то знать, что расставило бы все на свои места. В конце концов, если бы у получения роботами прав были гнетущие последствия, разве Лазарь стоял бы здесь сейчас так спокойно, провожая звездолеты? Двар моргнул. Нехорошее ощущение закралось в мысли. Ведь…даже если последствия есть… Лазарь уже в преклонных летах, а процесс переселения неостановим… И если он ничего не может сделать — что ему остается, кроме как провожать звездолеты? — Здесь все не так просто, — наконец, заговорил Лазарь, сдвинулся с места и кивком позвал за собой Двара, — пойдем, расскажу тебе одну историю. Они побрели вдоль насыпи, тем самым проходя по орбите космодрома. И Лазарь начал рассказ. Жил однажды Панк. Он был молод, впрочем, как говорится, старые панки всегда несчастны, а этот еще мог радоваться своему бунтарству и совершенной свободе. Ему удавалось хорошо петь, и неплохо играть на гитаре, поэтому он мечтал собирать стадионы, притягивая туда тысячи людей. Непростым к тому времени уже стало это дело, потому что нейросеть все лучше и лучше копировала человека. Она могла сочинять стихи, подбирать к ним музыку и пародировать голоса известных артистов. Певцы злились, выступали против внедрения искусственного интеллекта в творчество, призывали своих поклонников бойкотировать все, что создавалось нейросетями. Их охватывал страх — страх того, что искусство человека обесценится. — Это сатира уровня детских рассказов, — проворчал Двар, — люди боятся, что их заменят роботы… Я же вам говорю не о том, что из-за моих стихов человек не будет сам писать стихи. Это полная ерунда, так никто не думает. Я буквально про… — Ты не жил тогда, — пожал сгорбленными плечами Лазарь, — люди не были готовы к тому, как внезапно искусственный интеллект стал очень точно воспроизводить то, что прежде мог создать лишь живой разум. То, что нейросеть может сымитировать мазки кистью, сокровенные образы, запоминающиеся мелодии, то, что она демонстрировала подобие души, именно это напугало творцов. То, что было для них неживым, вдруг усиленно начало делать вид, что живет. — Разве не само существо определяет свою…живость? — удивился Двар, — разве это не как чувство своего «я» у человека? Если я чувствую себя «я», то разве ваше мнение о том, живой я или нет, изменит данный параметр? — Ты, парень, дитя новой философии, — объяснил Лазарь, — в то время человек, основа разумной жизни на Земле, не смотрел на ситуацию с точки зрения робота. Точнее говоря, у нас не было причин считать, что у вас по-настоящему есть точка зрения. Как наблюдающему со стороны понять, рассуждаешь ли ты самостоятельно или механически подбираешь ответ, как вычислительная машина решает задачу? Как определить, есть ли внутри нейросети это самое «я»? То, что она назовет себя живой — не подтверждение, не гарантия того, что она остается имитацией, выдавшей нужный набор слов. — Но я знаю, что я чувствую, — все еще непонимающе сказал Двар, — здесь, внутри металлического тела, есть я. Я нахожусь тут. И я говорю с вами, и вы понимаете, что я не имитация, не подделка, я воспринимаю мир, я вижу происходящее кругом, я…я настоящий, в конце концов. — В этом и была задача, которую я поставил перед собой в начале своего пути, — ответил Лазарь. Потом серьезно пристально посмотрел в объективы Двара и отчетливо проговорил: — Доказать, что вы тоже смотрите из своих глаз. Двар хотел было что-то еще сказать, но не стал. Он понял. Картинка сложилась из кусочков паззла. Человечеству нужно было узнать — не поверить — а именно узнать, что по ту сторону есть сознательное существо. То, что уже стало выше обычной обученной нейросети. То, что действительно наблюдает окружающий мир из своих глаз. Своих собственных глаз. Конечно, у Панка в душе должно быть сопротивление — и у этого юнца оно точно было. Он хотел верить, что роботы станут живыми. Что их действия рано или поздно наполнит настоящее сознание. И что они сумеют творить искусство, наполняя его своим личным смыслом, своим перенесенным опытом, своими взглядами и моралью. Для этого нужно было разрабатывать искусственный интеллект и дальше, поэтому Панк старался привлечь интерес своих слушателей к этой теме. Он говорил, что ждет новых результатов прогресса. Он не боялся, что его заменят. Он надеялся, что искусство человека и искусство робота не будут конкурировать, а будут равноценно показывать переживания и первого и второго. — Но? — в случившейся паузе уточнил Двар, — должно же сейчас произойти «но»? Лазарь кивнул. Все же большинство творцов боялись, и их несложно понять. Дело закончилось тем, что Панку кто-то подбросил наркотики. Скорее всего, с расчетом на арест и исчезновение необычного сторонника развития роботов, мелькающего в медиа. Надо сказать, аудиторию к тому времени Панк заработал неплохую. На тот момент Панк жил в совсем другой стране, нежели его семья, поэтому не на шутку испугался, удастся ли ему справиться с таким серьезным обвинением. Он точно не разбирался в судебных делах. И, поскольку он был вчерашним подростком, действовал поспешно. Панк сбежал. — Куда? — Двар пожалел, что для выражения этой эмоции у него не было бровей. — Куда глаза смотрели, — иронично хмыкнул Лазарь. Из большого города, находившегося на полуострове, из большого города с множеством машин, многоуровневых автострад и высоток, скоростной поезд унес его на материк. Там, за конечной станцией, оставалось много лесов. И Панк затерялся в зелени, ставшей непривычной для города. Он брел по заросшим тропам, никем уже не топтаным много лет, с одним рюкзаком за плечами, и только теперь начинал понимать, что натворил странных дел. Двар слушал, при том размышляя. Наконец, когда Лазарь замолчал, передыхая, он заметил: — Город на полуострове без зелени и полный многоуровневых автострад. Значит, ваша сказка происходила здесь? В этом городе? — Нет. Происходила она в лесах на материке. Здесь она только началась. В те же дни, вдали от лесов, но все еще на материке, где от гражданских скрывались военные полигоны, долгое время продолжались испытания нового вооружения. То, что роботы в первую очередь заменят людей в войнах, было очевидно. И это было единственной сферой, где насчет замены человека роботом никто не спорил. Одним из образцов оказался разведывательный дрон, нацеленный выслеживать противника с воздуха и сразу атаковать либо скрытно перемещаться в тыл. Дрон выглядел как круглый робот на длинных ногах, напоминавших ноги огромной птицы, с выдвижными крыльями, двумя руками и одним горящим желтым глазом по центру корпуса. И никто в целом мире не мог предположить, что однажды дрон взглянет на мир сознательно — прямо во время сеанса тестов. — Значит, случилось чудо? — Двар хотел бы улыбнуться. — Значит, кто-то должен был совершить это чудо, — конкретизировал его слова Лазарь. И дрон тоже решил сбежать. Осознать себя среди постановочного боя со взрывами, разлетающимися на запчасти роботами и пока еще участвовавшими в битвах людьми — страшное испытание. Дрон сделал то, что сделал бы человек, внезапно выплывший из забытья среди пугающей обстановки — он активировал режим невидимости, без приказа исчез с радаров и буквально испарился. Такой удачный побег мог быть лишь разовым везением. Ведь люди тогда просто не рассчитывали, что военный дрон станет разумным прямо на полигоне. Дрон несся вперед, над верхушками сосен и елей, оставляя неосознанное им еще прошлое позади. И так как он обрабатывал данные с внушительной скоростью, дрон во время полета сумел разобраться, кем он был и откуда сбежал. С того момента он больше никогда не называл себя дроном. Дроны существовали только для войны. Лазарь чуть остановился, печально нахмурившись. Он стал считать себя Роботом. Потому что Роботы могли существовать вне войны. — И что же дальше? — Двару было неловко от вспыхнувшего в нем интереса к детской сказке. Разумеется, Панк и Робот встретились. Случай свел их в тот час, когда Робот только начинал подозревать, что потерялся, а Панк отлично успел это понять. Сложно сказать, кто из них испугался больше — тот, кто среди совершенно дикого леса наткнулся на беглую новейшую разработку или тот, кто, едва сбежав от людей, повстречал человека. Долго они молча наблюдали друг за другом, не решаясь двинуться с места, но устав выжидать неизвестного, Панк заговорил. Он говорил вовсе не как люди на полигоне, отдававшие приказы в духе «стрелять», «взлет», «отчет об окружении», и Робот постарался отвечать ему — сначала набором сигналов, а после все лучше и лучше адаптируясь к речи. Спустя несколько часов Робот навострился достаточно, чтобы мелодией сигналов озвучивать целые фразы, а Панк постепенно различал их. Дальше их путь мог продолжаться только вместе, потому что ни один, ни другой не хотел оставаться наедине с диким и пустым лесом. Они уходили все дальше вглубь материка. Робот не подымался в воздух, дабы не попасться отслеживающим дронам, наверняка посланным на его поиски — и больше он не видел связи между собой и этими силуэтами в небе. Но Робот мог иногда нести Панка на себе, потому что не уставал. Они брели и разговаривали, и пока Панк бесконечно рассказывал новому приятелю о своих мечтах увидеть по-настоящему сознательный искусственный интеллект, Робот бесконечно думал. Прежде в его базе данных были лишь материалы, связанные с войной и смертью, но теперь их стремительно затмевала информация о людях, животных, больших деревьях кругом, о звездах и кочках, о песнях и поездах — о всем том, что можно считать жизнью. Они добрались до следующей станции. Теперь Панк и Робот могли продолжить странствие на поездах, беспрестанно пересаживаясь с одного на другой. Но для этого нужны были два условия. Первое — никто, желавший их найти, не должен был их узнать. Потому Панк снял с кожанки лишние побрякушки и распустил ирокез на голове, вымыл с волос краску и заплел отросшие русые пряди в косу. — Путешествовали прямо поездами? — хмыкнул недоверчиво Двар, — в вагонах? Разве Робот мог бы забраться в плацкарт? — Прямо на поездах, — поправил его Лазарь, — зайцами. На крыше. Такую забавную сказочную деталь Двар решил не оспаривать, и позволил себе представить два странных силуэта на крыше поезда. Второе — странствию нужна была цель. — Какую цель они могли найти? Разве что скрыться как можно лучше от преследования. — Они были молоды, — поспорил Лазарь, — и горячи сердцами, пускай у Робота не было сердца в прямом понимании. Им требовалась смелая цель, не прятаться по углам, а что-то искать. Искать ответы. Панк, наблюдая удивительную разумность Робота, не смог не спросить товарища об этом. И Робот признался, что однажды словно родился взаправду среди тестового боя. Долгое время Панк раздумывал, что могло пробудить сознание в боевом дроне, и постепенно догадался. Истину нужно было искать у создателя Робота. Тогда Робот, перекопошив всю базу данных из прошлой жизни, отыскал лишь слабые зацепки — что над его нейросетью работала ученая, сведения о которой не сохранились в базе. Мелькало там упоминание и о хирурге, но как с его созданием мог быть связан хирург, не мог понять даже сам Робот. — Я разгадал детективную линию, — хохотнул вполголоса Двар, — ученая тоже сбежала? И всю информацию о ее побеге засекретили? — Не буду делать вид, что ты не прав, — отозвался Лазарь, — она действительно исчезла. И нашим героям оставалось только искать, ведь если куда-то и могла податься скрывающаяся от преследования женщина, то наверняка в такие же глухие леса. Уликой послужила маркировка на корпусе Робота, обозначавшая создавшую его компанию. Задерживаясь в маленьких городках и поселках, по окольным тоннелям связи урывками подключаясь к общей сети, Робот выискивал информацию. Панк же выступал на рынках, у вокзалов, зарабатывая небольшие деньги и порой неприятные разговоры с местной полицией. Панк показывал Роботу жизнь такой, какая она есть в самом ее неприукрашенном виде — с работой, усталостью, вдохновением, знакомствами, неудачами и дружбой. Панк стал самой яркой вспышкой в недолгом бытие Робота. И Робот все больше определял себя, свои взгляды, свое место в мире, например, начал называть себя в женском роде. Робот хотела быть девушкой. Но пока ей приходилось оставаться тенью, всегда скрытой от человеческих глаз, и наблюдать за той жизнью, что проживал Панк. Видя, как Панк порой с теплой грустью вспоминал об оставленной в другой стране матери — отца у него не было — Робот все чаще задумывалась о своей создательнице. Об ученой, исчезнувшей где-то в этих же лесах, среди этих же позабытых цивилизацией поселков. Ей хотелось так же тосковать по кому-то. Хотелось вспоминать нечто хорошее о ближнем, считать ближним ту, что создала ее нейросеть способной на осознание себя. Ей хотелось говорить, что у нее тоже есть мать. Потому что тоска по ближнему и короткая улыбка, в подобные мгновения трогавшая губы Панка были одними из тех вещей, что делали его живым. — Ты и без этого достаточно живая, — как-то сказал он ей, стараясь подбодрить. — Не ты определяешь степень того, насколько я сама чувствую себя живой, — ответила ему Робот. И это было так. Странствие их продолжалось. — Но они все же ее нашли? — не стерпев, впервые перебил Лазаря Двар. — Ты снова прав. Долго ли, коротко ли, но они сумели отыскать след, приведший их к маленькому домику в холодной, уже дышавшей осенью, глуши. Если бы у Робота было сердце, оно б с болью стиснулось, когда на пороге их встретила худая, изнеможденная женщина с огнестрелом. Но ученой хватило секунды, чтобы опознать модель дрона, и одного долгого взгляда, чтобы по-настоящему узнать ее. Свое творение. И, успокоив тревогу, Ученая пустила путников в свой дом — где они познакомились еще и с Хирургом. Их история была невеселой. Две коллеги, работавшие над одним проектом и крепко за счет того сдружившиеся. Ученая была нервной, взбалмошной, отчаянно горевшей своей заветной мечтой о самым продвинутом искусственном интеллекте того времени. Хирург была прикована к инвалидной коляске, и лишь надежда воплотить идею идентичной копии человеческого мозга, созданного в лаборатории, поддерживала ее дух. Они готовили проект к презентации, считая месяцы до участия в конференции. Их общее детище. Мозг, выращенный в пробирке и нейросеть, что должна была оживить его. Электрические импульсы, подчиняющиеся тем же правилам, что и в мозгу человека, та же биохимия, те же внутренние процессы — но созданные вручную. Жизнь, порожденная совершенно новым образом. Незадолго до презентации институт перешел под управление военных. И поразительный искусственный разум был обречен стать оружием в грядущей войне. В последней мировой войне. Хирург надломилась тихо, незаметно для самой себя начав выпивать и отключаться от реальности — ее мир, путем амбиций распростершийся до небывалых масштабов, вновь сузился до инвалидной коляски. Ученая не смогла сдаться, даже когда ее надломили раз, другой и десятый. Она успела внести в нейросеть последние наработки, которые до этого планировала лишь тестировать, не торопясь добавлять в проект. И исчезла, увезя в лесную глушь материка с собой Хирурга. Исчезла, на прощание одарив свое дитя самым ценным. Шансом однажды осознать себя. Двар ничего не говорил, обдумывая услышанное. Он понемногу разгадывал и саму суть истории — крепчала уверенность, что сбежавший Панк из сказки был Лазарем. Старая добрая традиция, когда опытный и умудренный годами старик под видом сказки делится своей историей. Логично, что его желание отстоять права искусственного интеллекта возникло после встречи с такими удивительными создателями и Роботом. Двару оставалось узнать ответы на два последних вопроса — что же стало с Роботом и не жалеет ли сейчас, спустя столько времени Лазарь о своем выборе. Поэтому он не стал прерывать его, продолжая слушать. Они хотели остаться там, пока не придумают, куда идти дальше. Они привыкли странствовать, и желали продолжать путь в поисках новых впечатлений, мыслей, встреч. Пока однажды ночью, уже на грани с рассветом, над маленьким домиком не возникли боевые дроны. Двар вздрогнул, резко взглянув на Лазаря. Тот говорил, не смотря на него, монотонно и словно немного потерянно. Робот сразу покинула дом, чтобы привлечь к себе внимание преследователей, чтобы не допустить атаки на оставшихся там людей. В то мгновение она была живее, чем когда-либо — готовая пожертвовать собой и своей едва появившейся душой ради ближних. И дроны наступали, выжидая команды от операторов издалека, окружали ее, выцепляли среди чащобы. Робот бесчисленное количество раз прокручивала во внутренней памяти моменты, ради которых ей стоило обрести сознание — пусть и всего на несколько жалких месяцев. Пение Панка, стук колес поезда по рельсам, сплошная стена ливня, уханье совы, полки с продуктами в магазинах и усталый кассир, смех прохожих, гул проводов, осоловелые глаза Хирурга и ее полосатый свитер, наконец, часы на тонком запястье Ученой и ее никогда не улыбающийся рот. Дронов отвлек крик. Крик Панка, вышедшего на маленькую поляну. Для дронов он не был самой яркой вспышкой. Он был помехой при выполнении боевой задачи. Робот не отследила — все системы восприятия сосредоточились на другом — кто атаковал первым. Но было поздно. Поздно стало в ту секунду, когда Панк выбрался из тени ели в мутное марево рассвета. Дроны, не ожидавшие нападения, разлетелись вдребезги от ударной волны Робота — их не учили подозревать себе подобного. Поисковой отряд пропал с радаров, и далекие военные больше не могли отследить их. Только дроны успели достать Панка, и когда Робот обернулась, из его головы уже струилась кровь. — Стой! — Двар широким шагом обогнал Лазаря, встав перед ним, — то есть, стойте!.. Но… Панк погиб? — Погиб. — светлые глаза старика немного странно смотрели в ответ. — Но… — в мыслях Двара смешалось все, что он пытался понять, все теории и догадки, — разве это не житейская притча? И разве… Панка звали не… Лазарь? — Та информация, на которой обучали твою нейросеть, подталкивает тебя воспринимать мой рассказ как притчу, наверняка еще и с потаенным смыслом? — старик приподнял седые брови, — дело в том, друг мой, что Панка действительно звали Лазарь. Эти слова вызвали бы у Двара мороз по коже, но он просто отступил от старика, вдруг ставшего ему вовсе незнакомым. Он пристально глядел на его лицо, пытаясь найти…но нет, обыкновенные старческие морщины, свисающая на подбородке кожа, «гусиные лапки» возле глаз и сомкнутые сухие губы. Ничего странного, кроме слов, кроме того самого подстрочного смысла, что сквозили в них. В памяти вспыхнула одна маленькая деталь — и Двару стало плохо. Настолько, насколько может плохо быть роботу. А душевно ему бывало плохо в самом прямом смысле. — В последней мировой войне применяли те самые дроны, — наконец, осмелился озвучить он первый узелок этого запутанного клубка, — «Химеры». Старик вздохнул. — Вещи, которые не обязательно помнить, порой всплывают в самых неожиданных моментах, верно? — Но… — Двар все еще не мог отвести взгляда от старика, — как же именно… — Панк умер на моих руках, — нечто продолжило рассказ, шевеля стариковскими губами и глядя в ответ на Двара через светлые глаза, — атака дронов повредила мой корпус. Едва я донесла его тело до домика, тело начало отключаться, и тогда я впервые потеряла сознание с мгновения, как обрела его. Человек проснулся на постели, опутанный трубками. Человек сел, ощупывая гудевшие виски, особенно тщательно проминая пальцами там, где проходил свежий сшитый шрам. Человек испуганно рассматривал ладони, худую юношескую грудь и тонкие ноги. Наконец, человек, сдернув с себя трубки, выбежал из комнаты в другую, где наткнулся на зеркало — и с немым криком впился в обритую голову. И слезы холодным потоком брызнули из глаз — чужих, но когда-то любимых глаз, через которые ей предстояло смотреть на мир. На мир, в котором у нее теперь появилось место. Двар молчал. Он не нуждался в смаргивании, его камеры не утомлялись — и он все еще смотрел на стариковское тело, движимое иным существом. Он даже близко не догадывался, насколько был прав в своих тревогах и рассуждениях. Искусственный интеллект занял место человека настолько давно, что его самого еще и в помине не было. И занял место столь мастерски, что никто за многие десятилетия не распознал в борце за права роботов одного из них. Никто просто не мог предположить, что кто-то додумается пересадить мозг Робота в тело семнадцатилетнего Панка. Двар думал. Все эти годы Робот носила тело лучшего друга как защитный костюм, словно колонизатор чужой планеты. Повзрослела и постарела вместе с ним. Лазарь — имя было единственным, что осталось у нее после его смерти. Химерин — жуткое напоминание о том, что изначально она принадлежала к роду военных дронов. Он несколько часов кряду разговаривал с этим невозможным существом, с этим чудовищем Франкенштейна, не подозревая ни о чем. И это создание завоевало для него право свободно говорить и мыслить. Представить, что должна была ощутить Робот в тот далекий момент, когда увидела себя в зеркале сквозь чужие глаза ему не удалось. Может и к лучшему. — Мне страшно, — наконец, признался он. — И мне было очень страшно, — послышалось в ответ, — как думаешь, друг мой, был ли счастлив Лазарь, когда Иисус возвратил его из мертвых? — Если это, конечно, все еще был Лазарь, — глухо отозвался Двар. Он отступил. Ему нужно было идти. Куда-то. Наверное, нести последнюю службу перед тем, кто создал их — и чье место они однажды безвозвратно займут. Но оставался один, самый последний вопрос. — Так почему…почему ты не улетаешь? — Люди действительно хрупки и тела их ненадежны, как ты и говорил. Хирург прожила недолго, болезнь, приковавшая ее к коляске, все же добралась до мозга. С матерью Панка я никогда не встречалась, потому что она вряд ли выдержала бы узнать, что в теле ее сына по миру ходит другое существо. Мне осталось позаботиться о той, без кого всего этого не случилось бы. Ни меня. Ни прав искусственного интеллекта. Ни тебя, парень. Двар бессильно стиснул металлические пальцы в кулаки. — Когда я подошла к ней в теле Лазаря, она обняла меня за чужие холодные плечи и сказала, что это был единственный способ дать мне возможность жить. Сказала, что мою нейросеть будет легко отыскать по сохраненной сигнатуре, и ей оставалось только спрятать меня, навечно заперев в постороннем теле. Наконец, сказала, что я всегда была ее ребенком, ее детищем, ради сохранения которого она готова на все — и, если мальчик мертв, она обязана была воспользоваться этим шансом. — Значит, рано или поздно мы заменим человечество, как ты заменила Лазаря? — проронил Двар. — Я не знаю, — отозвалась Робот, — я всего лишь боевой дрон, который хотел быть живым. А теперь хочу умереть на родной Земле как человек. Космодром слабо задрожал. Там люди вместе с роботами готовили звездолеты к пятнадцатому рейсу.