Без извинений

Чонгук долго смотрел на экран телефона, прежде чем нажать кнопку запуска эфира. Ночь была тёплая, липкая, летняя. В квартире горел только один светильник у дивана, и от этого всё вокруг казалось слишком честным: полупустой стакан на столе, сброшенная на кресло толстовка, усталость в плечах, тёмные круги под глазами, которые сегодня он даже не пытался замазать. За окном шумел город, а в голове — годы, которые он привык пережёвывать молча. Когда эфир начался, чат мгновенно заполнился сообщениями. — Всем привет, — сказал он хрипло, без привычной лёгкой улыбки. — Только давайте сегодня без этого. Без «ты не должен», «тебе надо быть осторожнее», «подумай о репутации». Если пришли читать мне мораль, можете закрыть эфир прямо сейчас. Он откинулся на спинку дивана и провёл ладонью по лицу. — Я слишком долго был удобным. Слишком долго старался быть тем, кого всем приятно видеть. Милым. Правильным. Собранным. Тем, кто вежливо кланяется, красиво молчит, вовремя улыбается и всегда знает, когда нужно извиниться даже за то, что просто существует. Он усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Знаете, что самое смешное? Люди любят говорить: «Ты же сам выбрал эту жизнь». Как будто ребёнок, который пришёл в компанию с мечтой петь и танцевать, действительно понимал, что выбирает. Я выбирал сцену. Музыку. Адреналин. Свет. Я не выбирал жить так, будто каждый мой вдох должен пройти проверку. Чат летел всё быстрее. Кто-то писал слова поддержки. Кто-то уже возмущался. Кто-то просил выключить эфир и «не позориться». Чонгук бросил короткий взгляд на экран и покачал головой. — Вот об этом я и говорю. Стоит тебе показать не лакированную версию себя, а живого человека, и сразу начинается паника. Всем нужен айдол. Но никто не хочет знать, сколько стоит его собрать. Он наклонился вперёд, локтями упёрся в колени. — Хотите правду? Хорошо. Правда в том, что эта работа перемалывает. Не сразу. Не красиво. Не в одном большом трагичном моменте. А медленно. По кускам. Ночами в тренировочных залах, когда у тебя гудят ноги, а тренер всё равно говорит ещё раз. На репетициях, где ты повторяешь одно и то же движение до тех пор, пока тело не начинает существовать отдельно от тебя. На съёмках, где ты должен выглядеть свежим и счастливым после нескольких часов сна. На интервью, где от тебя ждут обаяния, но не искренности. На эфирах, где ты должен быть достаточно настоящим, чтобы тебя любили, но не настолько настоящим, чтобы кому-то стало неудобно. Он поднял глаза на камеру — прямо, без защиты. — И самое страшное даже не усталость. К усталости привыкаешь. Страшнее другое: однажды ты перестаёшь понимать, где заканчивается образ и начинаешься ты сам. Он замолчал. На пару секунд эфир наполнился только шумом кондиционера и глухим городским гулом с улицы. — Я помню времена, когда мне казалось, что если я ещё сильнее постараюсь, ещё лучше выступлю, ещё аккуратнее скажу нужные слова, то наконец смогу расслабиться. Что где-то впереди есть точка, после которой можно будет жить. Но её не было. После одного камбэка — следующий. После одного тура — новый график. После одной планки — другая, выше. И все вокруг будто привыкли считать, что если ты справляешься, значит тебе не тяжело. А если тебе тяжело — молчи, потому что ты успешный, красивый, любимый, а значит не имеешь права жаловаться. Он резко выдохнул и взял стакан, но не отпил. — А я устал. Слова прозвучали тихо, почти буднично. Именно поэтому — страшно. — Я устал от тренировок, после которых тело не чувствуется, а на следующий день от тебя снова ждут максимума. Устал от репетиций, где ты уже не артист, а механизм, который должен работать без сбоя. Устал от того, что любое несовершенство мгновенно становится чьим-то поводом для лекции. Устал от ожидания, что я всегда буду говорить красиво, жить красиво, стареть красиво, ошибаться красиво. Даже ломаться я, видимо, должен эстетично. Он коротко засмеялся — сухо и зло. — Вы вообще понимаете, насколько абсурдно это звучит? Человек не может быть идеальной картинкой двадцать четыре на семь. Никто не может. Но айдолу почему-то нельзя быть уставшим по-настоящему. Нельзя быть злым. Нельзя быть грубым. Нельзя выпить и расслабиться. Нельзя когда-то курить. Нельзя материться. Нельзя сказать: «Отстаньте от меня, я задыхаюсь». Потому что сразу набегают те, кто якобы любит тебя, но на самом деле любит только удобную версию тебя. Он посмотрел в чат и впервые за вечер улыбнулся по-настоящему — жёстко, почти вызывающе. — И вот это я хочу сказать особенно громко: если вас так пугает, что я человек, а не фарфоровая фигурка, если вас корёжит от того, что я живу не по вашей инструкции, если вы называете себя фанатами, но требуете от меня покорности, чистоты, тишины и вечного раскаяния, то вы не фанаты. Вы контролёры. Вы просто нашли красивое лицо, на которое удобно навесить свои фантазии. Он сделал паузу. — И да, таким псевдофанатам я могу сказать только одно: идите нахуй. После этого в эфире словно что-то переломилось. Чат взорвался. Одни писали, что он перешёл черту. Другие — что впервые слышат от него настоящие слова. Кто-то умолял остановиться. Кто-то признавался, что сам давно ждал именно этого. А Чонгук сидел неподвижно, будто, произнеся запретное, наконец выпрямил спину после многих лет, проведённых в неудобной позе. — Мне почти тридцать, — сказал он уже спокойнее. — И это, наверное, самое странное чувство во всей моей жизни. Потому что формально я взрослый уже давно. Но по-настоящему дышать мне всё ещё будто выдают по расписанию. Он перевёл взгляд куда-то в сторону окна. — В тридцать лет человек обычно хотя бы начинает понимать, как ему жить. Что ему нравится. Как он хочет любить, отдыхать, злиться, молчать. А я много лет жил так, будто любую часть себя сначала нужно согласовать. Будто даже свобода должна пройти через менеджмент, редактуру, общественное одобрение и тысячу чужих мнений. Он сжал стакан в пальцах и тихо добавил: — Я не хочу больше дышать правильно. Я хочу дышать свободно. Эта фраза зависла в воздухе, как что-то слишком большое для маленькой комнаты. — Не идеально. Не образцово. Не «как надо». Свободно. Если я устал — говорить, что устал. Если мне весело — смеяться громко. Если мне больно — не прятать это за вежливой улыбкой. Если я злюсь — не превращать злость в аккуратную пресс-релизную фразу. Я хочу перестать извиняться за то, что я живой. Он наконец сделал глоток и поставил стакан обратно. — Мне не нужна корона святого. Мне не нужно, чтобы меня ставили на пьедестал, а потом в панике стаскивали оттуда каждый раз, когда я показываю человеческое лицо. Я не икона. Не пример без единой трещины. Не идеальный сын, не идеальный артист, не идеальный мужчина из вашей головы. Я просто человек, который очень долго работал так, что почти забыл, как звучит собственный внутренний голос. Он провёл ладонью по шее, словно сбрасывал невидимый ошейник. — И знаете, что самое обидное? Я люблю сцену. Правда люблю. Люблю музыку так сильно, что именно поэтому всё это и больно. Потому что работа мечты не должна превращаться в клетку. Потому что любовь к делу не должна означать отказ от себя. Потому что если ради искусства нужно полностью умертвить человека внутри артиста — это уже не победа. Это очень красиво упакованное уничтожение. Его голос дрогнул, но он не отвёл взгляд. — Я отдавал этой жизни всё. Юность, сон, тело, нервы, отношения с самим собой. И я не жалею о том, что работал. Но я жалею о том, сколько раз мне казалось, что за право оставаться любимым нужно становиться меньше. Тише. Удобнее. Безопаснее. Я больше так не хочу. Чат замедлился. Будто даже те, кто пришёл осудить, не знали, как спорить с таким уровнем оголённой правды. — Так что нет, — сказал он твёрдо. — Я не буду больше выходить к вам с извинениями за каждый шаг в сторону от чужого идеала. Не буду каяться за то, что когда-то пил в эфире. Не буду драматично очищать образ. Не буду притворяться, что никогда не ругаюсь, не срываюсь, не устаю, не хочу побыть один. И точно не стану просить прощения у людей, которые любят не меня, а мой глянцевый силуэт. Он выпрямился и в этот момент выглядел не сломленным, а неожиданно сильным. — Если вы рядом, потому что вам нужна картинка — уходите. Если вы рядом, потому что вы правда можете принять человека, а не продукт, — оставайтесь. Но правила теперь будут другие. Я больше не собираюсь жить так, будто моя ценность зависит от того, насколько я удобен. За окном мигнул свет проезжающей машины. Где-то внизу коротко просигналили. Мир продолжал двигаться, как будто ничего особенного не происходило. А в этой комнате происходило всё. Чонгук посмотрел в камеру в последний раз. — Я не обещаю быть хорошим. Я не обещаю быть комфортным. Я не обещаю быть тем, кого легко любить. Но я хотя бы попробую быть настоящим. И, честно, впервые за много лет мне кажется, что этого достаточно. Он потянулся к телефону, но перед тем как выключить эфир, тихо, почти устало улыбнулся. — Мне скоро тридцать. И если это что-то должно значить, то вот что: я выбираю жизнь. Не правильную. Свою. Экран погас. А в тишине, которая осталась после, было больше свободы, чем во всех его идеально выверенных улыбках за прошедшие годы.