Горький пепел дымных трав

      Золотая лента среди бумаг взметнулась, как ядовитая змея. Маэдрос отшатнулся от неожиданности. И медленно протянул руку, касаясь самыми кончиками пальцев.       Говорили, что от Фингона ничего не осталось. Знамя — сгорело, доспехи вмяли в грязь и смешали с пеплом. Откуда лента? Он пригляделся и тихо выдохнул, заметив темные пятна крови.       Маэдрос оглядел свою комнату, заставленную тюками и ящиками. На столе громоздились башни книг и бумаг, в ларце издевательски блестели украшения. Кольца, заколки, драгоценные наручи… Какая нелепица. Нашли же, что спасать из Химринга. Как будто князь Маэдрос Высокий и без этого барахла не обойдется. И лента эта золотая.       Маэдрос опустился в кресло и долго смотрел в окно. Из глубин души поднималась тошнотворная муть, ядовитая, темная, рука сама собой сжималась в кулак. Поражение. Потери. Отступление до Амон Эреб. Снова потери. И золотая лента из волос Фингона.       Он поднялся рывком, схватил ленту, чтобы бросить ее в камин, и через силу удержал руку. Нельзя. Фингон был верным другом, эльфом чистейшей души и невероятного благородства, он же заслуживает уважения, верно? Хотя бы уважения, если уж светлой памяти сохранить не удалось. Маэдрос разжал пальцы и лента выскользнула из них, свилась на бумагах как змея и замерла, словно перед броском. Маэдрос посмотрел на нее почти с ненавистью. Фингон заслужил уважение, напомнил он себе, и взгляд сам собой упал на ларец.       На стол просыпались кольца и заколки, золотые, серебряные, с драгоценными каменьями и тонкой чеканкой. Маэдрос перебрал их, почти не глядя. Вот подарок гномов — в кучку налево. Вот еще митримская работа Куруфина — в кучку налево. О, а вот шпилька с пронзительно-синим камнем, Фингон одолжил ее еще у Митрим. Так и не забрал. Обратно в ларец.       Когда украшения закончились, Маэдрос захлопнул крышку ларца, подхватил его и вышел из комнаты. Можно было и позвать в осанвэ, можно было просто окликнуть из окна. Но размеренный шаг словно оттягивал неизбежное, давая время передумать, и как будто бы успокаивал муть на душе. Маэдрос выглядел Куруфина, конечно же, в кузницах, где еще мог он быть. Брат обернулся, почуяв взгляд. Маэдрос молча отступил в коридоры замка и, не оглядываясь, зашагал прочь. Остановился в каком-то закутке, заставленном ящиками. Поставил ларец на подоконник.       — Переплавь, — приказал он. — Ограни камни заново. Потом продай. Подари. Но этого быть не должно.       Куруфин, конечно, тут же сунул нос в ларец.       — Это…       — Ты меня услышал. И не вздумай ничего прятать или сохранять на случай, если я вдруг пожалею. И не пытайся похоронить вместо тела. Этого. Быть. Не. Должно.       Куруфин долго смотрел ему в глаза, пока, наконец, не кивнул.       — И чем быстрее, тем лучше, — сказал Маэдрос, прежде чем уйти.       Муть на душе всколыхнулась и обожгла злым ядом.       Смеяться после Ангбанда было до странности легко. Финдекано развалился на стуле, хохотал, запрокинув голову, а Майтимо молол какую-то чушь:       — …И вот я чихаю, а этот паук падает прямо в отвар. И целительница такая — вот тебе, князь, и дополнительное мясо.       — Отправлю тебе с обозом мешок комаров. На пропитание.       — Как говорится, чем богаты…       Переглянулись и снова захохотали. А потом Финдекано вдруг улыбнулся, светло и шало:       — Я люблю тебя.       — И я тебя, — рассмеялся Майтимо.       — Я люблю тебя, — повторил Финдекано и воздух разом сгустился. Он взял Майтимо за руку, поднес к губам и невесомо поцеловал. — Всегда любил.       — Я… — Майтимо растерялся. Сквозь ткань шатра долетали чужие голоса, тянуло вечерней прохладой, Финдекано сидел, склонив темноволосую голову, а Майтимо молчал, как дурак. И в горле разом пересохло. — Я… прости.       — Я знаю, — Финдекано еще раз поцеловал ему руку и бережно уложил ее на одеяло. — Но теперь ты тоже знаешь.       — Ты мне друг, — тихо сказал Майтимо.       — Мне хватит. Я… — в глазах Финдекано мелькнула тень. — Я за двоих.       А потом встряхнулся и бледно улыбнулся:       — Оставить тебя?       — Все равно приходи.       Финдекано посмотрел на него долгим взглядом, снова улыбнулся и легко вскочил.       — До встречи! — пожелал он и исчез, оставляя Майтимо наедине со странной и грустной правдой.       Он не спрашивал потом, как так получилось. Загонял куда подальше сострадание и страстно клял Моргота за Искажение. И невольно вспоминал Индис: что ж их так семье не везет на взаимность! Но Индис хотя бы дождалась. Ужасной ценой. Но дождалась. А Майтимо… А сам Майтимо долго пытался найти в душе ответный отклик. Хотя бы ради того, что Финдекано спас ему жизнь. Вспоминал рассказы родителей о том, как они познакомились, как поняли, что хотят быть друг с другом, как звенел голос матери, когда она говорила о Феанаро, и как нежно выговаривал отец имя “Нерданель”. Пытался представить, а как бы было, если б тогда губы Финдекано коснулись его губ, а не руки. Наверное, он смог бы обмануть себя, но лучший друг — да, именно друг! — заслуживал правды, и Майтимо честно признал, что не может отдать ему ничего, кроме дружбы. Стоило только представить нечто большее, и в глубине души начинало ворочаться… не возмущение даже. Сопротивление.       Тогда этого было достаточно, чтобы утвердиться в своем решении. И, в конце концов, ничего ведь не изменилось?

оОо

      Шкатулку с письмами Маэдрос нашел почти случайно. Взялся разобрать бумаги, взвешивал каждый лист в руке, решая, отправить ли его в камин или сохранить. Кому какое дело теперь до отчетов о продовольственном обеспечении Химринга тридцатилетней давности? Нет больше Химринга. В огонь. Но вот этот доклад он оставит. Может, удастся еще отбить Химринг. Может, будущим поколениям будет интересно. Может, просто рука не поднимается сжечь подшитые листы с подписью Карантира.       Под ворохом документов шкатулка и нашлась. Письма Фингона Маэдрос хранил отдельно и сам не понимал, почему. Друг писал о делах, о забавностях, сплетничал напропалую и всегда просил не затягивать с ответом. Иногда коротко, иногда на нескольких листах. Маэдрос наугад достал одно из писем и пробежал его глазами. Что-то из давних лет еще до Дагор Браголлах. О погоде, об охоте. Интересовался, как там Химринг. Спрашивал, может ли приехать, а то Маглор так расхваливал местные весенние рассветы, что уже самому хочется увидеть…       …А весенние рассветы над Химрингом были чудо, как хороши. Они вдвоем выехали из крепости глубокой ночью и направили коней на север к холмистой гряде, чтобы успеть туда до солнца. Маэдрос рассчитал все верно, и когда они поднялись на один из холмов, горизонт только-только начал наливаться золотом. Сначала солнце высекло черные отроги гор, потом бросило лучи на цветущие луга и травы вспыхнули искрами росы. Величественный Химринг вдалеке тянулся к небу, гордо встречал рассвет, и даже отсюда Маэдрос чувствовал его каменную мощь. И улыбался, любуясь своей крепостью. Нет, не крепостью. Твердыней.       Свежий холодный ветер. Прозрачная синева неба на востоке. Яркие гроздья звезд на западе, таких низких, что кажется — руку протяни и достанешь. Жемчуг ковылей и острое, яркое счастье, от которого хочется петь, пускать коня вскачь, лететь навстречу новому дню.       — Смотри, как красиво! — выдохнул Маэдрос.       — Очень… — Фингон смотрел на него сияющими глазами. — Очень красиво.       И как-то сразу стало понятно, что любуются им. Не первыми лучами солнца над миром, не гордым Химрингом, а им. Маэдрос вдруг увидел себя со стороны: сам сияет, волосы горят медью и кончики пляшут на ветру, как язычки пламени, а в глазах свет ярче звезд и губы яркие, зацелованные утренней прохладой… Фингон отвел глаза и видение исчезло.       Письма безжалостно полетели в огонь.

оОо

      Поступь самой долгой ночи зимы они услышали еще до первых заморозков. С севера подули ветра, ледяные и звонкие, и выстудили небо до белизны. Мимо Амон Эреб на юг, в Оссирианд, потянулись птицы и стайки животных. Их гнал страх перед чем-то, что было древнее Ангбанда и смертоноснее охотничьих стрел. Олени, волки, медведи, все они шарахались прочь от факелов и окриков, и, обезумев, мчались почти напролом. И пусть не в обычаях эльфов было пользоваться чужой бедой, в те дни закрома Амон Эреб доверху наполнились шкурами, мясом и рогами.       — Это сейчас тебе стыдно, — сказал Маэдросу Охто, охотник из синдар и давний знакомец. — А когда придет Черная Ночь, ты сам себе благодарен будешь. И раз приказ отдавать не хочешь, так хоть просто не мешай.       А потом земля начала чернеть, травы и листья побурели, и даже само солнце поблекло. С каждым днем становилось все холоднее и холоднее, сгущались сумерки и, наконец, день перестал быть отличим от вечера. Тонкая золотая полоска на горизонте едва разгоралась ненадолго, а потом гасла, только злые колючие звезды на небе сияли ярко. А когда пришла Черная Ночь, даже темные твари Ангбанда забились в норы и урочища и над Белериандом наступила тишина.       На Амон Эреб прятались кто как мог. Стены и дворы опустели, люди и эльфы укрылись в комнатах и каморках. Собирались компаниями, чтобы разговорами заглушить страх, отогнать потусторонний холод живым теплом и огнями свечей, и даже спать ложились вместе. Маэдрос решил, что не позволит северу испугать себя и на отдых устроился как и прежде — в одиночку, но в первую же ночь выскочил в коридор с факелом наперевес и столкнулся там с бледным Маглором. Они переглянулись и в комнату вернулись уже вдвоем. И еще долго переговаривались, пытаясь хотя бы отвлечься.       Вместе и правда оказалось легче.       На третью такую ночевку Маэдрос успел задремать еще до того, как прогорели свечи. Он слышал, как брат повозился на соседней подушке, кутаясь в тяжелые шкуры, и сам с неохотой ступил на мутные дороги Грез. Сейчас они были серыми и блеклыми, но все еще забирали усталость.       …Маэдрос понял, что лежит на спине, уставившись в непроглядный мрак. Издалека, из черноты за окном доносился неслышимый Голос, от которого замирало сердце, а нутро сжималось от ощущения невообразимой мощи. Тяжелый рокот вжал в шкуры, наполнил собой тело, камни, землю, сам воздух содрогнулся…       Это голос Хелкараксэ.       Маэдрос повернул голову. Маглор свернулся калачиком под своими шкурами и смотрел прочь невидящим взглядом.       Финдекано рассказывал, что когда они шли там, было так же. Только песни Льдов до Эндорэ обычно не долетают.       Маэдрос невольно содрогнулся. Уж если здесь, за много дней пути от Хелкараксэ так страшно, то каково эльфам было там? Как же они выдержали. Как же Финдекано, — Фингон! — выдержал… Опять Фингон. И после своей смерти пришел. Явился вместе с древним ледяным мраком о тысяче рук и глаз, которому и сам стал сродни. Маэдрос рывком сел и достал из-под шкур мешочек с огненными кристаллами. Кровать под плотным балдахином наполнилась теплым рыжим светом, отчего стало еще неуютнее. Как будто мрак за стенами крепости мог увидеть эти отблески и голодно потянуться к ним. Да и пусть! Маэдрос обхватил колени руками и хмуро уставился на тлеющие камни.       — Ты знаешь, что Фингон меня любил? — спросил он вслух.       — Все знали.       — Как обычно любят деву, — уточнил Маэдрос.       — Нет… об этом я не знал, — Маглор посмотрел на него. — А ты?       — А я его любил как друга… Кровь и тьма, почему мне так мерзко?! — Маэдрос ударил кулаком по кровати. — Я тысячу раз об этом думал! Вот скажи мне, Кано, ты хоть что-нибудь плохое можешь о нем вспомнить? По-настоящему плохое? И я не могу. А что дурного в любви? Это что, проклятие или обязательство? С меня он ничего не требовал. А знаешь, Кано, вот он погиб и чувствую себя так, словно оковы сбросил. Сам себе же противен за это! — Маэдрос с размаху рухнул обратно на подушки. — Помоги мне понять.       Фингон, сам ли он, память ли о нем, танцевал за окном с вьюгой и пел вместе с Хелкараксэ. Незримо заглядывал в окна Амон Эреб и улыбался, как всегда светло и ясно. Уйди уже, наконец, зло подумал Маэдрос. И закрыл лицо рукой: нельзя так. Не платят гневом за верность, а ненавистью за любовь. Кажется, он сказал это вслух.       — От тебя это только Фингон заслужил или я тебе тоже противен? — прохладно уточнил Маглор, усаживаясь на кровати.       — Ты — нет.       — А что же нет? Я тебя тоже люблю, знаешь ли. И тоже тебе верен.       Маэдрос прищурился, вдруг представив, как сейчас схватит брата за рубашку, рванет на себя и поцелует. Вот прямо в губы. Под носом тут же оказался кулак.       — А что же нет? — коварно спросил Маэдрос. — Сам же сказал, что любишь. И это, поверь, взаимно.       — Ты мне брат.       — Но и друг тоже.       Маглор одарил его выразительным взглядом, в котором читалось все, причем, весьма нелестное. И даже с печальным недоумением посмотрел, как на безнадежного дурака. А потом задумался.       — Соразмерность и созвучие, — выдал, наконец, он.       — Что, прости?       — Нельо, меня пугает уже то, что мы тут говорим о настолько простых вещах! — Маглор покачал головой и вдруг сжал переносицу подозрительно знакомым жестом. Маэдрос порой точно так же хватался за свою. — Если сейчас окажется, что мы под словом “друг” понимаем совсем разное… нет, хуже, под словом “брат”! — то я тебя… за словари посажу!       — За те, которые я сам же и составлял?       Маглор от души приложил его подушкой. От взмаха ткань балдахина шевельнулась и на миг приоткрылась, заставив братьев вздрогнуть и замереть. Они вслушались в страшную бурю, с рокотом грызущую стены крепости, переглянулись и тихо выдохнули.       — Думаю, я понимаю, о чем ты, — сказал Маэдрос, когда пригасшие кристаллы снова разгорелись. — Но все-таки скажи сам.       — Созвучие. Ты знаешь, что у тебя просят и что тебе предлагают. Соразмерность. Ты согласен отдавать не меньше и брать не больше. И когда в этом есть доверие, то тогда случается взаимность.       — Фингон не требовал от меня большего, чем дружба.       — Тогда что случилось в тот день, когда ты его возненавидел?..       Это был первый совет после Дагор Браголлах. Собрались на берегу Сириона на самом юге, все, кто уцелел. И долго молчали, глядя то друг на друга, то на пустые места, где раньше сидели Ангорд и Аэгнор, Бреголас и Финголфин, и другие, славные вожди, командиры и верные друзья. Маэдрос видел в чужих глазах немой вопрос: почему Ангрод, Аэгнор и Финголфин остались там, а вас все еще семеро? Почему они — пали, а вы — уцелели?.. Никто бы не сумел их в этом упрекнуть. Но и простить не могли.       И все же были подняты кубки за встречу и прозвучали погребальные песни. Маглор держал голос, не позволяя ему взметаться над единым хором, пока Ородрет вдруг не заорал на него: а что же, павшие уже не достойны, чтоб о них пели во весь свой щедрый дар? Давай, не стесняйся, раз уж выжил! Хоть так воздай им! Тогда рядом с Маглором встали Финрод и Фингон, и три князя трех Домов пели вместе за всех.       …Уже ночью Маэдрос нашел Фингона у кромки воды. Тот сидел на камнях, глядя на черные воды, и то и дело прикладывался к винному меху.       — Я думал, что смирился, — хрипло сказал Фингон. Со смертью отца, понял Маэдрос. — Ошибался.       Маэдрос молча присел рядом.       — Ты… ты сам — как? — Фингон растерянно развел руками. — Хоть когда-нибудь станет легче?       — И да, и нет. Ты не смиришься. Будешь жалеть о всем, что не успел, о разговорах, которые на потом откладывал и дооткладывался. Ругать его будешь за то, что вот взял и… побежал на смерть, дурак такой. Обижаться будешь, потому что вот зачем, неужели сразиться было важнее, чем выжить вот ради нас? Или мы любили недостаточно сильно, или сделали что-то не так, или что?.. — Маэдрос криво усмехнулся. — А потом все равно простишь. И еще гордиться будешь, с болью и допьяна.       — Будь проклят Моргот! — искренне выдохнул Фингон и зажмурился. По его щекам хлынули слезы. — Чтоб ему корона шею отдавила!       Они долго сидели в обнимку, пока плечи Фингона не перестали вздрагивать и он не отстранился, вытирая лицо рукавом.       — Я думал, у нас есть вечность, — сказал Фингон. — А у нас и дня, оказывается, нет.       — Сколько бы не было, все — наше.       Фингон посмотрел на него странным отчаянно-шальным взглядом:       — Да будет так.       Фингон больше не приезжал в Химринг — это было слишком опасно для короля, но когда в Хитлуме оказывался Маэдрос, то не отходил от него ни на шаг. Улыбался ему, открыто любовался, и даже испросил себе разрешения приходить по вечерам, чтобы помочь заплестись на ночь. А вдруг завтра не настанет, говорил Фингон, а так хоть попрощаемся. И сложно было ему отказать — в такой-то малости! Маэдрос напоминал себе, что сам теперь редко заплетается, потому что рядом постоянно крутятся братья, потому что в их семье достаточно присесть ненадолго и кто-нибудь обязательно полезет плести косички, и раз им можно, то почему нельзя другу?       После охоты, у костра, когда Фингон приваливался к его плечу, Маэдрос напоминал себе, что с его братьев сталось бы и на коленях разлечься без спроса. И что на их совместных ночевках легко можно было обнаружить, что стал кому-то подушкой. Если им — можно, то почему нельзя другу? Ведь это то же самое? Но ощущалось почему-то как совсем другое.       И совсем странно становилось, когда Фингон отпускал легкие шутки. Остроты ума ему было не занимать, Маэдрос заливисто хохотал, пока не понял, что сам-то он смеется, а Фингон с ним не веселье делит — а любуется им. Совсем как тогда, ранним утром в холмах у Химринга.       В последний раз они виделись незадолго до Нирнаэт. После всеобщего совета выбрались на короткую охоту. Она выдалась на удивление лихой, полной свежего ветра и ощущения, что у них все обязательно получится. Им скоро стало плевать на оленей и зайцев, оба пустили коней вскачь под ярким солнцем.       — Надеюсь, однажды я проснусь, и увижу все это снова! — воскликнул тогда Маэдрос. — И уже никакого Моргота. Чудесное будущее.       — Соглашусь, только если в нем будешь ты, — откликнулся Фингон.       Только тогда Маэдрос вдруг со всей ясностью понял: у него никогда не было друга.

оОо

      Черная Ночь отступала неохотно. И когда горизонт снова засиял золотом и страшный голос Хелкараксэ затих, Маэдрос, наконец, сделал то, что должен был многие годы назад — еще у Митрим. Лицом к лицу, глаза в глаза, давая право ответить…       Что ж, еще один опоздавший разговор.       Он поставил перед собой зеркало и зажег свечи. Налил вина в два кубка и один поставил на стол перед собой. Другим отсалютовал отражению и выпил. Говорили, что эльфы из Чертогов Мандоса могли смотреть на мир глазами живых, тех живых, которых любили при жизни. И Маэдрос вгляделся в зеркало, надеясь увидеть в своем по грозовому сером взгляде хотя бы отблеск яркой синевы.       — Фингон, — позвал он. — Финдекано! Не знаю, слышишь ли ты меня. И слушаешь ли… Я бы на твоем месте не стал. Но ты в любом случае имеешь право на объяснения и откровенность.       Маэдрос налил себе еще вина и снова поймал свой взгляд в отражении.       — Прежде я должен извиниться, — твердо сказал он. — За свою трусость. Ты мне и не обещал ничего там, у Митрим. Ты сказал, что ты — за двоих. И что моей дружбы тебе хватит. И я повел себя как распоследний трус, когда согласился на это. Хотя должен был не просто тебе отказать в любви, но и эти… — Маэдрос задумался, подбирая слово. — Недоотношения не начинать. Знаешь, мне было очень просто убедить себя в том, что ничего не изменилось. Я этого очень хотел. И сам же выкинул твои слова из головы. Ответил ложью на честность. Прости меня.       Он снова отсалютовал кубком отражению.       — Сначала я позволил любить себя по трусости, а потом — из жалости. Тогда, после Браголлах. Каждый день как последний день, и если я могу сделать кого-нибудь немного счастливее, что мне стоит? — Маэдрос покачал головой. — Но Маглор верно сказал про соразмерность и созвучие. Ты предлагал мне то, что я принимать не хотел… и все равно принимал. Я сам себя напоил до отвращения ядом диссонанса. Вот я молодец какой, правда? И ненавижу тебя теперь до одури. За ненависть извиняться не буду, — отражение в зеркале сверкнуло глазами зло и ярко, — потому что она искренняя. От всего сердца.       Маэдрос опрокинул в себя кубок, едва ли чувствуя вкус вина. Снова наполнил его до краев.       — Если… Когда выйдешь из Чертогов, — глухо продолжил он, — передай от меня поклон королеве Индис. За то, что о своей невзаимной любви она молчала. Раньше я видел в этом наивное благородство. Теперь понимаю, что это было мудростью. Ты же поступил иначе… что ж, теперь мы оба знаем, к чему это может привести. Пусть будет уроком и тем, кто придет вслед за нами.       Маэдрос поднял со стола золотую ленточку. Темные пятна на ней давно уже истаяли, стертые светлой памятью об ее хозяине.       — Я буду носить эту ленту на руке. Чтобы помнить, чтобы больше — никогда, — он помолчал. И снова посмотрел в зеркало. — Надеюсь, мы с тобой больше не увидимся. Ни под светом звезд, ни в Чертогах, ни в вековечной тьме. Прощай, Финдекано Нолофинвион, предавший и преданный.       Золотая лента ядовитой змеей обвила запястье и впилась, наконец, острым шитьем в кожу.