Осколки

Тяжесть последних дней сильно повлияла на Леона, измотала сильнее, чем он привык. Очередная миссия, в которой ему повезло выжить, а может даже наоборот. С таким опытом начинаешь задумываться, не является ли смерть добродетелью. Так или иначе, он выбрался из очередного дерьма с привычными ранами и побоями от постоянных столкновений с биооружием. Однако эти мысли откинулись на потом; машина неслась по мокрому от дождя шоссе, а свет фар прорезал лёгкий туман. Дорога была знакомой, до приятной боли в груди, и такой же долгой. Но Кеннеди не променял эти часы ни на что другое, лишь бы оказаться там, куда так стремился. Внутри все трепетало от предвкушения. В голове повторялась лишь одна мысль: «Ждет ли она?». Показался поворот и въезд на парковку одинокого хостела. Здесь он бывал после тех самых опасных миссий, что убивали в нем каждую живую часть, которые могли ожить лишь с одним человеком. Знакомая лестница к этажам и запертым дверям, на каждой висели потрёпанные и заржавевшие со временем таблички с номерами. Но он уверенно шел прямиком к нужной двери. Рука потянулась к ручке, и он без раздумий распахнул дверь, что не была заперта на замок. Ожидаемо. В нос ударил запах табака, дешёвого освежителя воздуха и шлейф духов, который бы Леон узнал из тысяч других. Окно было приоткрыто, сотрясая застоявшийся внутри воздух, но внимание мужчины было устремлено на фигуру, сидящую на подоконнике. Женщина даже не шевельнулась, она прекрасно знала, что это он, и не видела смысла даже оборачиваться. Дождь за окном мягко бился о стекло, оставляя тонкие дорожки, а прохладный воздух с улицы лениво шевелил занавеску, играя с дымом от сигареты в твоих пальцах. Леон остановился в дверях всего на мгновение, впитывая эту картину, слишком знакомую, слишком нужную. Знакомые запахи и вид перед ним — это было единственным, что сейчас казалось настоящим после всего пережитого. Он закрыл за собой дверь тихо, но уверенно, словно отрезая внешний мир окончательно, остаставляя две израненные души в маленьком мире, принадлежащем только им. Шаги его были тяжёлыми, но направленными, у Леона не было ни колебаний, ни сомнений. Только усталость, осевшая в плечах, в движениях, в самом взгляде, который он не сводил с неё. Не смог бы, когда одно лишь знакомое присутствие могло вызвать в нем желание вдохнуть глубже. — Ты ждала, — выдохнул он, приблизившись к ней. Она спрыгнула с подоконника, медленно, не отрывая от него взгляда. Небольшой шаг, и расстояние между ними сократилось до опасного минимума. Он не отступил. Никогда бы не смог, черт, даже и не захотел бы. Леон выглядел хуже, чем обычно. Синяки, свежие порезы, тянущиеся под ворот рубашки; усталость, въевшаяся под кожу, и этот взгляд… слишком тяжёлый для того, кто только и знает, что выживать. — Опять геройствовал, Кеннеди? — тихий голос, почти насмешливый, но пальцы уже касаются его плеча, проверяя, насколько всё плохо на самом деле. Он ловит руку, сжимает чуть крепче, чем нужно, будто боясь, что если отпустит, то видение перед ним исчезнет вместе с этим моментом. Кеннеди сразу ощутил тепло кожи под рукавом вязанного и слегка растянутого временем свитера. — Не начинай, — глухо сказал он, почти устало. — Я не за этим пришёл. — Верно... — согласилась она, всё-таки двинув рукой, дабы коснуться щеки и ощутить колкость щетины на огрубевшей коже мужчины. — Совсем измотан чудовищной реальностью. Ты совсем себя не бережёшь, Леон. Леон не сдержал вздоха, когда знакомое тепло начало обволакивать не только кожу, но и уставшую душу. — Тогда дай мне забыться... Сбереги эту проклятую душу. Только ты способна на это, я уже не в силах. Она смотрит на него дольше, чем обычно, будто пытается прочитать не только усталость на его лице, но и то, что он так упрямо прячет внутри. Пальцы всё ещё лежат на его щеке, медленно скользят вниз, по линии челюсти, к шее, где под кожей глухо бьется пульс слишком быстрый, слишком живой для человека, который только и думал о смерти, как о возможном спасении. — Ты приходишь ко мне каждый раз с одной и той же просьбой, — шепнула она почти без упрёка, но с той самой правдой, от которой невозможно скрыться. Леон слабо усмехается, но в этом нет ни привычной иронии, ни лёгкости. Только усталое признание того, насколько же он бессилен. — Потому что только здесь это работает. — Это не лечит. — Я и не прошу лечить, — промолвил он так же тихо, но твёрже. — Просто… позволь мне дышать. Пауза между ними потянулась медленно, вязко, как воздух перед грозой, что вот-вот назревала за окном. Она знает, что он имеет в виду. Знает слишком хорошо. Этот хостел, эта комната, это их место, где всё лишнее сгорает, где можно на время перестать быть теми, кем их заставляет быть мир. Без имен, без миссий, без последствий. Только они и напряжение, которое слишком долго копилось, чтобы его игнорировать. Её пальцы вплетаются в его волосы, чуть тянут, заставляя наклониться ближе. — Тогда не думай, — шепчет она, почти касаясь его губ. — Ни о чём. Леон уже не отвечает, его руки находят её сразу, ложатся на талию, притягивают ближе, и в этом движении нет ни сомнения, ни осторожности. Только необходимость. Поцелуй начинается резко, но не грубо, глубоко, с тем отчаянием, которое невозможно больше сдерживать. Он выдыхает в неё всё, что тащил с собой: страх, усталость, злость, ту самую тишину после выстрелов, которая давит сильнее любого шума. И теперь все кругом замерло, голова опустела. Была лишь женщина в его руках, её касания и жар тела, прижатого к нему. Леон прижимает её ближе, почти до боли, но в этом нет жестокости, только отчаянная проверка реальности. Его ладони скользят по спине, по плечам, забираясь под ткань свитера, будто он пытается запомнить каждую линию, каждое движение, чтобы унести с собой, когда снова придётся уходить. Комната сужается до них двоих. Дождь за окном превращается в глухой фон, дыхание сбивается, смешивается, становится общим. Он отстраняется всего на секунду, упираясь лбом в её лоб, закрывая глаза, будто это единственное место, где можно позволить себе слабость. И она та, перед кем можно быть слабым. — Чёрт… — выдыхает он едва слышно. Она затихает и просто остаётся прижатой к нему, ладонь скользит по его шее, медленно, успокаивающе, но с тем же скрытым напряжением, которое никуда не исчезает. И он снова тянется к ней за поцелуем, потому что здесь можно не сдерживаться, можно на время перестать выживать и потому что только здесь он помнит, каково быть живым. Затем он шагнул, передвигаясь к кровати с привычным маршрутом, пока его ладони скользили по мягкой коже спины. Губы переместились к челюсти женщины, опускаясь к месту чуть ниже уха и оставляя влажные следы от поцелуев. Они опустились на простыни, Леон не торопился, не хотел. Может раньше все разы здесь были в пылу страсти и эмоций, сейчас ему хотелось вкусить каждую секунду, что давала ему ощутить себя обычным мужчиной с прекрасной женщиной в его руках. Губы и твердые руки не упускали возможность коснуться мягких изгибов, когда одежды, с каждым снятием сквозь глубокие поцелуи, становилось меньше. Конечности переплелись в объятиях, пальцы касались туда, куда могли дотянуться. И Кеннеди мог бы поклясться, что каждое касание её ладоней лечили все его раны, делая их менее болезненными. Леон задерживается у её шеи, дыхание горячее, сбитое, губы касаются кожи не торопясь, почти осторожно, как будто проверяет, что она действительно здесь, что это не очередная иллюзия, не сон, не обман измученного сознания. Его ладонь скользит вдоль позвоночника, останавливается между лопаток, прижимая ближе, удерживая. А она выгибается к нему, не желая отстраняться. Она не отстаёт, но не спешит вместе с ним. Её пальцы проходят по его плечам, по рукам, задевают бинты и свежие раны, но в этих касаниях нет жалости. Только тихое, упрямое принятие всего, что он приносит с собой, как и тихое успокоение. — Сегодня иначе… — шепчет она куда-то ему в кожу, почти незаметно. Он замирает на секунду, словно ловит эти слова, пропускает через себя. — Я знаю, — так же тихо отвечает он и целует ее в плечо, а затем зарывается лицом в ее грудь, обжигая кожу горячим дыханием. Ее запах это то, чем он не способен насытиться. Будто именно она была необходимым ему кислородом. Леон целовал мягкость грудей, нежно подразнил стоячие бутоны сосков влажным языком, пока его рука опустилась на ее бедро. Пальцы мягко погладили его, а затем сжали, раздвигая ноги. Леон разместился удобнее, накрывая тело женщины своим и упираясь на локти. За очередным глубоким поцелуем последовал толчок. Оба не сдержали стон, когда его член погрузился в приятное тепло её лона. Пальцы женщины сжали его плечи, а затем её рука двинулась к его волосам, чтобы потянуть за пряди от удовольствия. Поцелуй стал более жадным, прерываемый тяжёлым дыханием их двоих, когда Леон начал двигаться в размеренном темпе, погружаясь все глубже, а она с нетерпением двинула бедрами ему навстречу, поддерживая нужный темп в таком тягучем соитии. Они двигались синхронно, поддерживая нужный темп для двоих. Никто из них не желал торопиться, лишь продлить момент как можно дольше. Поцелуи становились более рваными, дыхание тяжёлым, смешиваясь со стонами удовольствия и наслаждения в такой момент, когда две души соединялись в одну. А за окном прогремел гром, свет от раската осветил номер и двоих людей, отдающих друг другу осколки своих душ.