Пирсинг

‎Каникулы. Целых две недели у них прошли в отречении друг от друга из-за бесконечных праздников. Семья Байерсов и Уиллеров встречалась всего раз на рождественском ужине, и то Уилл с Майком даже не поговорили. Только короткие, неловкие взгляды через стол, заставленный тарелками с индейкой, которые Майк тогда предпочел не замечать. ‎ ‎Дастина постоянно куда-то таскала мать, Лукас был занят с Макс, Майк — с Оди. И вот, они наконец встречаются своей небольшой компанией в первый учебный день, и это ощущение привычной суеты кажется почти непозволительной роскошью. ‎ ‎— Эти две недели прошли словно вечность! — парировал Лукас, запивая паршивый столовский бутерброд Кока-колой. — Я думал, миссия «Семейные посиделки» меня доконает. ‎ ‎— Согласен. Я думал, умру от бесконечных праздников и родственников, — соглашался Майк, рассеянно ковыряя пластиковой вилкой непонятное месиво в тарелке. Рядом с ним сияла Оди, что-то увлеченно рассказывая Макс, и он чувствовал привычную тяжесть в плечах от необходимости выглядеть счастливым. Он скучал по ребятам. По дурацким спорам. По ощущению, когда можно просто сидеть молча и это не будет означать ничего плохого. ‎ ‎— А у меня от мамы вообще отбоя не было! — жаловался Дастин, размахивая руками. — Она решила, что раз я так вырос, мне срочно нужно культурное просвещение. Я теперь знаю столько про оперу, что готов сбежать в подземелья к Эдди. ‎ ‎Они продолжали разговаривать, перебивая друг друга, смеясь над старыми шутками, попутно доедая еду из столовой. Столовая гудела, пластиковые подносы грохотали, пахло пережаренным маслом и хлоркой. Майк чувствовал, как напряжение двух недель понемногу отпускает. ‎ ‎— Боже, ну где там Уилл? — не выдержал он, бросив взгляд на дверь. Внутри кольнуло какое-то странное беспокойство, которое он привык списывать на дружескую заботу. Они же лучшие друзья. ‎ ‎— Не знаю, честно. Он, вроде как, взял дополнительные по изо, — ответил Лукас, пожимая плечами. — Но скоро будет. Ты же знаешь Уилла, он мог увлечься и забыть про время. ‎ ‎Помяни черта — и вот, они уже видят Уилла, перебирающегося сквозь толпу учеников. Он двигался с какой-то непривычной, легкой уверенностью, ловко лавируя между стульями. На нем была старая джинсовка, а темные волосы отросли чуть длиннее, чем обычно, падая на лоб. Майк почему-то сразу это заметил, хотя раньше никогда не придавал значения стрижкам друзей. ‎ ‎— Уилл! Наконец-то! — воскликнул Дастин, едва дождавшись, пока тот поставит поднос. — Чего нового-то было? Мне Стив сказал, что ты там вообще разбунтовался. Ему Джонатан передал! — Дастин подался вперед, сверкая глазами. — Колись, что за бунт? ‎ ‎Уилл опустился на свободное место напротив Майка, и на мгновение их взгляды встретились. Майк ожидал увидеть привычную усталость или застенчивую улыбку, но во взгляде Уилла мелькнуло что-то острое, почти вызывающее. Уилл усмехнулся, откидываясь на спинку стула. ‎ ‎— Да… Есть такое, думаю, — ответил он спокойно, с ленцой. ‎ ‎— Ну так что у тебя?? — нетерпеливо поторопил его Лукас, отставляя банку с колой. ‎ ‎— Язык проколол. ‎ ‎Практически у всех сидящих за столом глаза встали по пять копеек. Лукас поперхнулся, Дастин замер с открытым ртом, а Оди и Макс переглянулись с круглыми глазами. Первым подал голос Дастин: ‎ ‎— Язык проколол? Это ж ахуеть можно! А мама знает? ‎ ‎— Да… Да, мама знает, — кивнул Уилл, и в его голосе проскользнула нотка гордости. — Джонатан отвез. А Хоппер — нет, но это пока. ‎ ‎— Покажи! — выпалил Майк. ‎ ‎Слова сорвались с губ раньше, чем он успел подумать. Голос прозвучал слишком резко, слишком требовательно, и Майк почувствовал, как к лицу приливает кровь. Он кашлянул, пытаясь придать лицу равнодушное выражение. Просто интересно. Все же интересно, это же не каждый день друзья прокалывают себе язык. ‎ ‎Уилл посмотрел на него — внимательно, чуть прищурившись, будто проверяя что-то. А затем, не торопясь, приоткрыл рот и высунул язык. ‎ ‎Майк ожидал чего-то глупого. Может, слишком вычурного или нелепого. Но то, что он увидел, заставило его забыть, как дышать. ‎ ‎На языке Уилла, чуть ближе к кончику, блестела небольшая шпилька из серебристого металла. Она смотрелась на нем… правильно. Словно этот кусочек стали всегда там был, являясь частью Уилла, о которой Майк просто не знал. Язык Уилла чуть дрогнул, когда тот пытался удержать его неподвижно, и шпилька качнулась, поймав блик от лампы дневного света. ‎ ‎У Майка пересохло во рту. ‎ ‎Он смотрел, как металл касается нижней губы, когда Уилл чуть меняет положение. Мысль, возникшая в голове, была настолько чужеродной и неуместной, что он тут же попытался ее раздавить. Интересно, какой это металл на ощупь? Холодный? Или уже нагрелся от тела? ‎ ‎— Ну, как тебе? — спросил Уилл, убирая язык и слегка улыбнувшись. Вопрос был адресован всем, но взгляд его задержался на Майке. ‎ ‎— П-прикольно, — выдавил из себя Майк, чувствуя, как его голос предательски сел. Он схватил свою Кока-колу и сделал большой глоток, чтобы хоть чем-то занять руки. — Выглядит… странно. ‎ ‎— Странно-круто, — тут же поправил Дастин, хлопнув Уилла по плечу. — Чувак, ты реабилитировался за две недели тишины! А как ты теперь есть будешь? ‎ ‎— Аккуратно, — пожал плечами Уилл, и компания снова взорвалась шумом, посыпались вопросы о том, больно ли было, как Джонатан отреагировал, что скажет Хоппер. ‎ ‎Майк сидел молча. Он пытался подключиться к разговору, но все его мысли были сосредоточены на языке Уилла. На этом блестящем шарике, который был скрыт за сомкнутыми губами, и который Майк теперь неосознанно пытался угадать, когда Уилл говорил. Он ловил себя на том, что следит за его ртом, за едва заметным движением, когда Уилл произносит слова с шипящими. ‎ ‎Рядом засмеялась Оди, коснувшись его плеча. Он вздрогнул, словно его застали за чем-то постыдным. ‎ ‎— Ты как? Выглядишь потерянным, — заметила она, наклоняясь ближе. От нее пахло ее обычными духами, цветочными и привычными. ‎ ‎— Да нормально, — Майк заставил себя улыбнуться ей в ответ, чувствуя, как внутри нарастает паника. — Просто… не ожидал от Уилла такого. Думал, он последний, кто решится на пирсинг. ‎ ‎Оди понимающе кивнула, и Майк с облегчением выдохнул. Ей хватило этого объяснения. ‎ ‎Но самому себе он лгал. Это был не просто неожиданный поступок. Это была какая-то неправильная, щемящая тяга. Ему хотелось снова увидеть этот блеск металла на фоне розовой плоти. Ему хотелось понять, чувствует ли Уилл это инородное тело постоянно, или уже привык. Ему хотелось спросить, не мешает ли это целоваться. ‎ ‎Эта последняя мысль ударила наотмашь, как током. Он встречается с Оди. Ему нравится Оди. У них все хорошо, правильно? Тогда почему его сердце колотится где-то в горле, а взгляд предательски возвращается к Уиллу, который сейчас оживленно спорит с Лукасом о заживлении? ‎ ‎Майк сжал пластиковый стаканчик так, что тот хрустнул. ‎ ‎Ему не должно это нравиться. Это не его вкусы, не его эстетика. Но этот прокол был как дверь в комнату, о существовании которой он даже не подозревал. И теперь Майк стоял на пороге, чувствуя странное, чужеродное, пугающее желание заглянуть внутрь. Посмотреть еще раз. Или даже дотронуться. ‎ ‎— Майк, ты чего завис? — голос Уилла вырвал его из оцепенения. ‎ ‎— А? Ничего. Просто… — Майк сделал паузу, чувствуя, что все смотрят на него. Он посмотрел на Уилла, на его чуть припухшие из-за свежего пирсинга губы, и сказал первое, что пришло в голову, стараясь, чтобы голос звучал ровно: — Просто думаю, как тебя теперь мама с этим проколом отпускать на ужины к нам будет. ‎ ‎Дастин заржал, Лукас закатил глаза, а Уилл снова посмотрел на Майка долгим, изучающим взглядом. А затем, медленно, словно специально дразнясь, облизнул губы, и Майк снова увидел этот проклятый блеск стали. ‎ ‎— Привыкнут, — тихо сказал Уилл, и в его глазах мелькнуло что-то, от чего у Майка перехватило дыхание. ‎ ‎Майк отвел взгляд, сделав вид, что ищет что-то в рюкзаке. Ему казалось, что эта неловкость видна всем, что кто-то сейчас обязательно заметит, как странно он себя ведет. Но ребята уже переключились на новую тему, обсуждая очередную партию в «Подземелья и драконы». ‎ ‎--- ‎ ‎Весь остаток дня он пробыл словно в трансе. Прокол Уилла не вылетал из головы. ‎ ‎Уроки пролетели мимо него сплошным белым шумом. Миссис *** что-то вещала у доски про Вторую мировую, но Майк слышал только обрывки фраз, а перед глазами стояло одно и то же: блеск металла, розовая плоть, медленное движение языка Уилла, когда тот облизнул губы. Майк сжимал ручку так сильно, что она едва не треснула, а в тетради вместо дат войны красовались бессмысленные каракули. ‎ ‎На физре он пропустил мяч, хотя тот летел прямо в него. Лукас высказался в том смысле, что у Майка, видимо, голова в облаках, и намекнул на Оди, подмигнув. Майк выдавил из себя кривую улыбку и сделал вид, что это действительно так. Пусть думают, что он переживает из-за свидания. Это лучше, чем правда. ‎ ‎А правда была в том, что он понятия не имел, что с ним происходит. ‎ ‎Даже дома, за ужином, он толком не поел — просто символически впихнул в себя пару вилок пюре с котлетой, механически пережевывая и не чувствуя вкуса. Карен бросила на него обеспокоенный взгляд, спросила, не заболел ли он. Майк буркнул что-то про усталость и, не дожидаясь вопросов, ушел к себе. ‎ ‎Он закрыл дверь, рухнул на кровать и уткнулся головой в подушку. ‎ ‎И тут же перед глазами снова вспыхнуло это воспоминание. Уилл, его язык. Этот чертов блестящий шарик, который качнулся, когда Уилл улыбнулся. И тот взгляд — долгий, внимательный, будто Уилл видел его насквозь, будто знал что-то, чего не знал сам Майк. ‎ ‎— Аааа! — вырвалось из него приглушенным стоном в подушку. ‎ ‎Хотелось закричать и начать размахивать ногами, как маленькая влюбленная школьница. Как Холли, когда она смотрит свои дурацкие сериалы по телевизору. Мысль была настолько абсурдной и унизительной, что он тут же перевернулся на спину, уставившись в потолок. ‎ ‎— Ты идиот, Уиллер, — прошептал он себе под нос. ‎ ‎Он встречается с Оди. Ему нравится Оди. Они целовались уже несколько раз, и это было… нормально. Приятно. Тепло. Оди пахла цветами, у нее были мягкие губы, и она никогда не давила на него, не требовала больше, чем он был готов дать. Она была идеальной девушкой. И Майк был благодарен ей за это. ‎ ‎Тогда почему он лежит здесь, уставившись в потолок, и думает о языке своего лучшего друга? ‎ ‎Майк зажмурился, пытаясь прогнать наваждение. Он представил Оди. Ее волосы, ее улыбку. Представил, как она смеется над его шутками. Это должно было успокоить, вернуть в привычное русло. ‎ ‎Но образ Оди упорно замещался другим. Темные волосы, падающие на лоб. Джинсовка с выцветшими нашивками. Руки, которые когда-то были маленькими и тонкими, а теперь словно стали увереннее, сильнее. И этот прокол. Этот проклятый прокол, который менял всё. ‎ ‎Он резко сел на кровати, обхватив голову руками. ‎ ‎Это просто зависть, убеждал он себя. Уилл сделал что-то смелое, что-то, что Майк никогда не решился бы сделать сам. Майк даже серьгу в ухе не проколол, хотя мать предлагала на двенадцатилетие. Это просто восхищение смелостью друга. Только и всего.. ‎ ‎Майк выдохнул, чувствуя, как паника отступает. Да. Именно так. Ему просто понравилась идея, что кто-то из их компании наконец сделал что-то по-настоящему крутое, что-то, что выделяло его из серой массы школьников. И неважно, что этот кто-то — Уилл, который всегда был тихим, ведомым. ‎ ‎Который, как выяснилось, не такой уж и ведомый. ‎ ‎Майк снова лег, натянув одеяло до подбородка. В комнате было темно, только тусклый свет уличного фонаря пробивался сквозь щели в шторах, отбрасывая на потолок причудливые тени. ‎ ‎Он почти убедил себя, что всё в порядке. Почти заставил поверить в свою версию про зависть и восхищение. ‎ ‎Но стоило закрыть глаза, как он снова увидел это. Уилл приоткрывает рот. Язык чуть высовывается, и Майк чувствует, как его собственный язык невольно повторяет движение, прижимаясь к нёбу, будто пытаясь нащупать воображаемую шпильку. Ему становится жарко, хотя в комнате от батарей несет привычным сухим теплом. ‎ ‎Он переворачивается на живот, утыкаясь лицом в подушку. ‎ ‎Интересно, это больно было? — шепчет какой-то предательский голос внутри. Интересно, он теперь постоянно это чувствует? Или привык уже? А если провести пальцем по металлу, он будет холодным или теплым? ‎ ‎— Заткнись, — бормочет Майк в подушку. — Заткнись, заткнись, заткнись. ‎ ‎Он не имеет права так думать. Это неправильно. У него есть девушка. Уилл — его друг. Лучший друг. С самого детства. Они пережили Апокалипсис, они прошли через всё, и их дружба — это единственное, что оставалось неизменным, когда всё вокруг рушилось. ‎ ‎А теперь Майк лежит и представляет, как бы это было — дотронуться до лица Уилла. Отвести его темные волосы, чтобы видеть глаза. Провести большим пальцем по скуле, спуститься к губам, разомкнуть их и… ‎ ‎Он перевернулся на спину, уставившись в потолок, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. ‎ ‎Это просто пройдет, решил он. Это какое-то временное помешательство. Пирсинг — это что-то новое, необычное, мозг просто перегрузился от неожиданности. Завтра он проснется, и всё станет как прежде. Уилл будет просто Уиллом, его другом, с которым можно играть в «Подземелья», спорить о комиксах и молчать, когда хочется молчать. ‎ ‎Завтра всё будет нормально. ‎ ‎Майк закрыл глаза, глубоко дыша, пытаясь успокоить разогнавшийся пульс. Он считал до десяти, потом до двадцати, потом просто лежал, слушая, как где-то внизу мать моет посуду, а отец переключает каналы телевизора. ‎ ‎Но в голове всё равно крутилось одно и то же. ‎ ‎Блеск стали, улыбка Уилла, взгляд, который обещал что-то, чего Майк не мог понять, но отчаянно хотел разгадать. ‎ ‎Он уснул только под утро, когда за окном начало сереть, а сознание наконец сдалось, провалившись в тяжелый, липкий сон, полный обрывочных образов и непрошеных желаний. ‎ ‎Ему приснился, кажется, самый эротичный в его жизни сон. ‎ ‎Всё началось с темноты. С особенной, густой темноты, которая бывает только во сне, когда не понимаешь, где находишься, но чувствуешь каждую клеточку тела с пугающей остротой. Майк лежал на чем-то мягком — на своей кровати, кажется, но всё было иначе. Простыни помяты, дыхание сбито, а сердце колотится так, будто он только что пробежал марафон. ‎ ‎А потом он почувствовал тяжесть. ‎ ‎Кто-то навис над ним, прижимая его к матрасу. Руки сильные, уверенные, сжимали его запястья, пригвождая их над головой. Майк дернулся было, но хватка оказалась железной. Не больно, но настойчиво. Так, что выбора не оставалось. ‎ ‎— Не двигайся, — раздался голос. Низкий, хриплый, знакомый до дрожи. ‎ ‎Уилл. ‎ ‎Майк открыл глаза — и увидел его прямо перед собой. Темные волосы упали на лоб, глаза блестели в полумраке, а губы были чуть приоткрыты. Он смотрел на Майка сверху вниз с выражением, от которого у Майка перехватило дыхание. В этом взгляде было что-то голодное, нетерпеливое, почти злое. ‎ ‎— Уилл, что ты… — начал было Майк, но договорить не успел. ‎ ‎Уилл наклонился и поцеловал его. ‎ ‎Грубо, напористо. Без той неловкой осторожности, которой Майк привык ожидать от первого поцелуя с девушками. Здесь не было места сомнениям и робости. Здесь была только власть, и Майк, к своему ужасу и восторгу, понял, что не хочет сопротивляться. ‎ ‎И тут он почувствовал его, ‎ ‎прокол. ‎ ‎Холод металла ворвался в ощущения резко, как удар тока. Штанга скользнула по его нижней губе, и этот контраст ледяной стали и жар чужого рта заставил его выгнуться дугой. Уилл углубил поцелуй, и Майк ощутил металл уже языком. Гладкий, твердый, чужеродный — но при этом такой правильный, словно этот кусочек стали всегда должен был быть между ними. ‎ ‎Шарик на конце штанги коснулся его нёба, и Майк всхлипнул. В этом звуке не было боли — только совершенно ошеломляющее, сокрушительное наслаждение, которое он не знал, куда деть. Каждое движение языка Уилла отдавалось во всем теле, заставляя пальцы на ногах подгибаться, а в груди разгораться пожар. ‎ ‎Металл был холодным. Но язык Уилла — горячим. И это сочетание лишало Майка способности соображать. ‎ ‎Он чувствовал этот прокол на вкус. Какой-то странный, ни на что не похожий привкус — стерильный и живой одновременно. И каждый раз, когда шарик касался его губ или языка, Майк вздрагивал, словно от прикосновения к оголенному нерву. ‎ ‎Руки Уилла все еще сжимали его запястья, не отпуская ни на секунду. Майк дернулся — не чтобы вырваться, а чтобы прижаться ближе, запутаться пальцами в этих темных волосах, которые он так и не решился потрогать днем. Но хватка была крепкой, и это безвластие, это полное подчинение почему-то не пугало. Освобождало. ‎ ‎— Уилл, — выдохнул он в губы, и это прозвучало скорее как мольба. ‎ ‎Уилл отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в глаза. Его губы блестели, дыхание было тяжелым, а в зрачках плясали чертики. Штанга на языке мелькнула, когда он облизнул нижнюю губу, и этот жест — такой небрежный, такой собственнический — заставил сердце Майка пропустить удар. ‎ ‎— Нравится? — спросил Уилл, и в его голосе сквозило что-то опасное. ‎ ‎Майк не мог говорить. Он только кивнул, чувствуя, как щеки заливает жаром. ‎ ‎Уилл усмехнулся — коротко, почти зло — и снова наклонился. На этот раз медленнее, дразняще. Металл коснулся уголка губ Майка, скользнул по щеке, оставляя холодный след, и спустился к шее. Майк выгнулся, когда холодное железо прижалось к пульсирующей точке на шее, а следом — горячий язык, обводящий контур штанги. ‎ ‎— А если так? — прошептал Уилл ему прямо в ухо, и Майк почувствовал металл на мочке, легкое давление, прежде чем губы сомкнулись на ней. ‎ ‎Майк застонал. Стон вырвался из груди глухой, низкий, совершенно незнакомый для него самого. Он никогда не издавал таких звуков. Никогда не чувствовал себя настолько… на грани. Словно его тело натянулось как струна, и одно неверное движение могло либо разорвать ее, либо заставить звучать. ‎ ‎Он дернул запястьями, и на этот раз Уилл отпустил. Майк немедленно запустил пальцы в его волосы, притягивая обратно, к губам. Он хотел снова почувствовать этот холод. Хотел исследовать языком форму штанги, понять, как она закреплена, сколько места занимает во рту Уилла. Он хотел… ‎ ‎Он проснулся. ‎ ‎Резко, как от удара. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание было рваным, а простыни — влажными от пота. Майк уставился в потолок, хватая ртом воздух, и чувствовал, как всё тело горит, пульсирует, требует продолжения того, чего никогда не было. ‎ ‎— Черт… — выдохнул он, закрывая лицо руками. ‎ ‎Он лежал так несколько минут, пытаясь унять дрожь. Но тело не слушалось. Каждый нерв, кажется, был обнажен, и Майк чувствовал себя так, будто его только что разобрали на части, а потом собрали заново, но неправильно. Не так, как было раньше. ‎ ‎Он с трудом сел на кровати, свесив ноги. В комнате было темно и тихо, только часы на тумбочке показывали половину четвертого. За окном — ни звука. Весь мир спал, а Майк сидел, обхватив голову руками, и пытался переварить то, что с ним только что произошло. ‎ ‎Ему казалось, что он всё еще чувствует этот прокол на губах. ‎ ‎Странный, пугающий, электризующий холод. Он провел дрожащими пальцами по нижней губе, ожидая нащупать след от металла. Но там было только горячая, чуть припухшая кожа. ‎ ‎— Это был просто сон, — прошептал он вслух, пытаясь придать словам убедительность. — Просто сон. Это ничего не значит. ‎ ‎Но голос прозвучал неуверенно даже для него самого. ‎ ‎Потому что он врал, и знал это. ‎ ‎Этот сон значил слишком много. Значил то, что он пытался похоронить в себе с самого детства, то, что он задвигал так глубоко, что почти поверил, будто этого никогда не было. ‎ ‎Он хотел этого. Хотел не просто посмотреть, хотел почувствовать. ‎ ‎В комнате было прохладно, но Майка продолжало трясти. Он обхватил себя руками, пытаясь успокоиться, и вдруг поймал себя на мысли, что пытается воспроизвести ощущения из сна. Как это было — чувствовать тяжесть тела Уилла сверху. Как его запястья держали — крепко, не оставляя выбора. Как металл скользил по коже, оставляя холодные дорожки, которые тут же вспыхивали жаром. ‎ ‎Он снова закрыл глаза, и сон накатил обратно, словно волна, готовая поглотить его с головой. Майк резко их распахнул, встал, прошелся по комнате. Остановился у зеркала, висящего на двери шкафа. ‎ ‎Из темноты на него смотрел бледный, растрепанный парень с огромными глазами и припухшими губами. Выглядел он так, будто его только что целовали. По-настоящему. ‎ ‎— Что со мной происходит? — прошептал он своему отражению. ‎ ‎Ответа не было. ‎ ‎Майк вернулся в кровать, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок. Сон больше не шел — мозг отказывался отключаться, прокручивая одни и те же кадры: Уилл, нависающий над ним, холод металла, жаркий шепот в ухо. ‎ ‎Он перевернулся на живот, уткнувшись лицом в подушку, и почувствовал, как к глазам подступают слезы. Отчаяния? Стыда? Он не знал, он вообще ничего не знал. ‎ ‎У него была девушка. Была нормальная, правильная жизнь. Была Оди, которая ничего не требовала, ничего не подозревала, и которая была лучшим, что могло случиться с ним после всего того ада, через который они прошли. ‎ ‎но ему нравился Уилл. ‎ ‎Нравился не как друг. Не как брат, которым они друг друга называли. Нравился так, что сердце выпрыгивало из груди при одной мысли о нем, что руки начинали дрожать, а во рту пересыхало. ‎ ‎И этот прокол — этот блядский, безумный, совершенно неожиданный прокол — стал тем спусковым крючком, который разрушил хрупкую стену, за которой Майк прятался годами. ‎ ‎Он зажмурился, чувствуя, как слеза скатывается по щеке и впитывается в наволочку. ‎ ‎— Завтра всё будет по-другому, — прошептал он в темноту. — Я сделаю так, чтобы всё было по-другому. ‎ ‎Но даже сам не поверил своим словам. ‎ ‎Потому что знал, завтра он снова увидит Уилла. Увидит его темные волосы, его улыбку, его губы. И этот прокол, который теперь будет преследовать его не только наяву, но и во сне. ‎ ‎Холод металла на его губах всё еще казался реальным. ‎ *** ‎В школе они снова пересеклись. ‎ ‎Майк заметил его еще в коридоре — за тридцать футов, сквозь толпу учеников, снующих между шкафчиками. Это было как какое-то шестое чувство, которое раньше никогда не включалось так остро. Он просто шел к своему шкафчику, а потом что-то щелкнуло в затылке, и взгляд сам собой метнулся влево, туда, где Уилл разговаривал с каким-то парнем из художественного класса. ‎ ‎Честно, Уилл словно даже стал выглядеть по-другому. Увереннее. Красивее. ‎ ‎Он стоял, чуть опершись плечом о стену, и что-то рассказывал, сопровождая речь жестами рук. Не теми нервными, сжатыми движениями, которые Майк помнил с детства — когда Уилл всегда как будто пытался стать меньше, незаметнее, слиться с фоном. Нет, теперь его жесты были широкими, расслабленными, почти небрежными. Он говорил и улыбался — открыто, без той привычной застенчивости, которая раньше заставляла его отводить взгляд. ‎ ‎И одежда.. ‎ ‎Майк вдруг обратил внимание на то, как Уилл одет. Темно-синяя фланелевая рубашка, заправленная в потертые джинсы, которые сидели идеально — не мешковато, как у всех, а именно так, как надо. Поверх — простая черная футболка с длинным рукавом, из-под которой выглядывал воротник. Волосы, чуть отросшие, падали на лоб мягкими волнами, и весь этот образ выглядел таким… продуманным. Словно Уилл наконец начал подбирать одежду, в которой смотрелся как модель. ‎ ‎Майк стоял как вкопанный, сжимая учебник по физике, который даже не помнил, как достал из шкафчика. Он смотрел, как Уилл смеется над чем-то, как запрокидывает голову, обнажая шею, и как солнечный свет из окна коридора падает на его лицо, подчеркивая скулы, о существовании которых Майк, кажется, раньше даже не подозревал. ‎ ‎Этот же образ, эти же вещи. Уилл носил их и раньше. ‎ ‎Майк вдруг понял, что прокручивает в голове воспоминания прошлого года, и везде, где был Уилл, были эти джинсы, эта рубашка, эта черная футболка. Он носил их на переменах. На домашних ужинах. На их партиях в ДнД. И Майк смотрел на него тогда — и не видел ничего особенного. Ну, Уилл. Ну, друг. Просто Уилл в своей обычной одежде. ‎ ‎А сейчас? ‎ ‎Сейчас у Майка пересохло во рту. ‎ ‎Потому что ничего не изменилось. Уилл не стал носить что-то новое. Он не сменил прическу, не начал одеваться иначе. Изменился сам Майк. Или, может быть, он наконец-то увидел, по-настоящему. Без фильтра, который все эти годы заставлял его мозг подставлять подпись «просто друг» на любое изображение Уилла. ‎ ‎— Эй, Майк? — голос Оди вырвал его из ступора. ‎ ‎Она стояла рядом, заглядывая ему в лицо с легким беспокойством. Только сейчас Майк заметил, что она подошла — наверное, окликала его не первый раз. ‎ ‎— Ты чего застыл? Урок скоро начнется. ‎ ‎— А? Да, ничего, — выдавил он, чувствуя, как предательски краснеют щеки. — Просто задумался. ‎ ‎Оди проследила за его взглядом, посмотрела в сторону Уилла, и на ее лице промелькнуло что-то, что Майк не смог прочитать. Она ничего не сказала, только взяла его за руку — просто, привычно, как делала всегда — и потянула за собой. ‎ ‎— Пойдем, опоздаем. ‎ ‎Майк позволил увести себя, но на полпути не выдержал и обернулся. Уилл как раз закончил разговор и поворачивал голову в их сторону. Их взгляды встречились. ‎ ‎Уилл улыбнулся. Легко, непринужденно. Кивнул, как делал всегда при встрече, и в его глазах не было ничего, кроме обычной дружеской теплоты. ‎ ‎А Майк снова увидел это. Язык мелькнул между губ на секунду, и блеск металла полоснул по глазам, как отражение солнца от лезвия ножа. Сердце пропустило удар. ‎ ‎Он отвернулся так резко, что едва не споткнулся о собственный рюкзак. ‎ ‎— Ты сегодня какой-то дерганый, — заметила Оди, когда они сели за парту. ‎ ‎— Не выспался, — буркнул Майк, открывая тетрадь, хотя понятия не имел, какой сейчас предмет и что писать. ‎ ‎Оди посмотрела на него с сомнением, но спорить не стала. Она вообще редко спорила, редко задавала вопросы, редко давила. Это была одна из вещей, которые Майку в ней нравились — Спокойствие. Отсутствие необходимости что-то объяснять. ‎ ‎Сейчас это казалось ему самым большим облегчением на свете. ‎ ‎Он просидел весь урок, уставившись в одну точку на доске, и понятия не имел, о чем говорил учитель. Перед глазами стояла картинка, от которой хотелось то ли закричать, то ли спрятаться под парту. ‎ ‎Уилл не изменился. Он был таким же, как всегда. Это Майк вдруг увидел то, что было у него перед носом все эти годы. ‎ ‎Сколько же? Сколько он смотрел и не видел? ‎ ‎Он вспомнил их детство — бесконечные часы в подвале, карты, кубики, фигурки. Уилл всегда сидел ближе всех, всегда смотрел на Майка, когда тот придумывал новые сюжеты, всегда смеялся его шуткам громче всех. Майк помнил, как они спали в одной палатке во дворе, как делились секретами, как Уилл плакал у него на плече. И тогда Майк чувствовал только одно — желание защитить, уберечь, сделать так, чтобы Уилл больше никогда не плакал. ‎ ‎Он думал, это дружба. Настоящая, крепкая, та, что бывает раз в жизни. ‎ ‎А теперь? ‎ ‎Теперь, когда он смотрел на Уилла, у него внутри всё переворачивалось. И Майк ненавидел себя за это. ‎ ‎На перемене они встретились с ребятами у столовой. Дастин уже что-то рассказывал про нового учителя химии, Лукас пытался вставить слово про баскетбольную команду, но Майк почти не слушал. ‎ ‎Уилл стоял напротив, прислонившись к стене, и слушал с легкой улыбкой. Иногда он вставлял реплики, иногда качал головой, и каждое его движение казалось Майку замедленной съемкой. Как Уилл заправляет прядь волос за ухо. Как складывает руки на груди. Как прикусывает губу, задумавшись, и штанга на языке чуть давит на нижнюю губу изнутри. ‎ ‎Майк заметил, что смотрит на его губы уже несколько секунд, и резко перевел взгляд на Дастина. ‎ ‎— …а он говорит: «Мистер Хендерсон, если вы думаете, что серная кислота — это напиток для утоления жажды, то у меня для вас плохие новости», — Дастин заржал собственной шутке, и все подхватили. ‎ ‎Майк выдавил смешок, чувствуя, как деревянно это звучит. ‎ ‎— Ты чего такой тихий сегодня? — спросил Уилл, и голос его прозвучал прямо перед Майком, потому что Уилл переместился ближе, пока все смеялись. Теперь они стояли в шаге друг от друга. ‎ ‎— Не выспался, — повторил Майк свою утреннюю отговорку, чувствуя, как пересыхает в горле. ‎ ‎— Кошмары? — Уилл нахмурился, и в его глазах промелькнуло беспокойство. То самое, знакомое до боли. Уилл всегда переживал за него. Всегда. И сейчас это простое «кошмары?» ударило Майка под дых, потому что Уилл спросил это с такой легкостью, с такой привычной заботой, будто ничего не изменилось. ‎ ‎Но всё изменилось. ‎ ‎Для Майка изменилось всё. ‎ ‎— Нет, — ответил он слишком быстро. — Просто так. ‎ ‎Уилл кивнул, и на секунду его взгляд задержался на лице Майка дольше, чем обычно. Будто он что-то искал. Будто чувствовал, что происходит что-то странное, но не мог понять, что именно. ‎ ‎Майку захотелось провалиться сквозь землю. ‎ ‎— Слушайте, — сказал он, отступая на шаг. — Мне нужно в библиотеку. Книгу сдать, я быстро. ‎ ‎— Я с тобой, — тут же сказал Уилл, делая движение следом. ‎ ‎— Не надо, — выпалил Майк, и это прозвучало резче, чем он хотел. Уилл замер, в глазах мелькнуло что-то похожее на испуг, и Майк сразу пожалел о своих словах. — Я просто… я быстро, правда. Встретимся на истории. ‎ ‎Он развернулся и почти побежал по коридору, чувствуя спиной взгляд Уилла. Или это только казалось. Он уже ничего не мог понять. ‎ ‎Майк заскочил в туалет, закрылся в кабинке и сел на закрытый унитаз, обхватив голову руками. ‎ ‎— Идиот, — прошептал он. — Ты полный идиот. ‎ ‎Он сидел так, пока не прозвенел звонок, а потом вышел, умылся холодной водой и побрел на урок. Уилл уже сидел за партой, когда Майк вошел в класс, и посмотрел на него с вопросом во взгляде. ‎ ‎Майк сел через ряд, хотя всегда сидел рядом с Уиллом. Сказал, что ему нужно видеть доску, потому что забыл очки, хотя очки носил редко и только для чтения. ‎ ‎Уилл ничего не сказал. ‎ ‎Но когда Майк украдкой бросил взгляд в его сторону, он заметил, что Уилл больше не улыбается. Он смотрел в тетрадь и что-то писал, но его плечи были чуть напряжены, а между бровей залегла знакомая складка — та, что появлялась, когда он расстраивался, но не хотел показывать вида. ‎ ‎Майк сжал ручку так, что побелели костяшки. ‎ ‎Он причинял Уиллу боль. Своим отстранением, резкостью, своей ебучей паникой. Уилл, который ничего не сделал, который просто стоял и улыбался, как улыбался всегда, который спросил про кошмары, потому что заботился, который… ‎ ‎Который не заслуживал того, чтобы Майк вел себя как последний кретин. ‎ ‎Но Майк не знал, что делать. Он не знал, как сидеть рядом с Уиллом и не смотреть на его губы, не вспоминать сон. Не чувствовать холод металла, который преследовал его даже сейчас, в школьном классе, пахнущем мелом и старыми книгами. ‎ ‎Он не знал, как быть другом человеку, который ему снится по ночам. ‎ ‎*** ‎ ‎Дома то же, что и вчера. ‎ ‎Ужин прошел в привычном ритуале: Карен пыталась вытянуть из него хоть слово о том, как прошел день, Тед бубнил что-то про налоги, Холли ковырялась в тарелке. Майк отвечал односложно, съел половину порции, чувствуя, как еда встает комом в горле, и попросил разрешения уйти. ‎ ‎— Ты ничего не ешь последнее время, — заметила мать, и в ее голосе прозвучала тревога. — Майкл, ты не заболел? ‎ ‎— Нет, мам. Просто не голоден. ‎ ‎Он поднялся к себе, закрыл дверь и рухнул на кровать, даже не переодеваясь. ‎ ‎Ту самую, где этим утром он проснулся в холодном поту, чувствуя на губах призрачное прикосновение металла. Теперь простыни были свежими — мать сменила их, пока он был в школе, — но ему казалось, что запах того сна все еще витает в воздухе. ‎ ‎Майк уставился в потолок. ‎ ‎Мысли. ‎ ‎Они кружились в голове, как рой разъяренных насекомых, жалящих без остановки. Уилл. Его улыбка, его взгляд, прокол, сон, который не выходил из головы. Оди, которая смотрела на него с надеждой, а он не мог дать ей того, чего она ждала. Не мог, потому что внутри него теперь жило что-то, что не имело к ней никакого отношения. ‎ ‎Он перевернулся на живот, зарылся лицом в подушку, и позволил себе наконец подумать о том, от чего убегал весь день. ‎ ‎Это не пройдет, не исчезнет само собой. Не рассосется, как утренняя головная боль. ‎ ‎Уилл ему нравился. ‎ ‎Не как друг, не как брат. Как человек, к которому хотелось прикоснуться. Которого хотелось видеть каждую секунду. Который снился по ночам в таких снах, от которых Майку хотелось провалиться сквозь землю от стыда. ‎ ‎Он лежал так, пока за окном не стемнело окончательно. Сначала он просто слушал тишину. Потом — как мать выключает телевизор внизу, как отец поднимается наверх, как Холли бежит в ванную перед сном. Дом постепенно затихал, погружаясь в ночной сон, а Майк всё лежал и смотрел в одну точку. ‎ ‎Он попытался представить завтрашний день. Увидеть Уилла снова, сидеть с ним на уроках, слышать его голос, смотреть, как он смеется, и притворяться, что ничего не изменилось. ‎ ‎Сможет ли он? ‎ ‎Майк не знал. Он вообще ничего не знал. Только одно: обратной дороги не было, та стена, которую он строил годами, рухнула в одночасье, и под ее обломками обнаружилось нечто, что он прятал так глубоко, что почти забыл о его существовании. ‎ ‎И теперь ему предстояло научиться жить с этим. ‎ ‎В темноте комнаты часы на тумбочке показывали одиннадцать. Майк перевернулся на спину, прикрыл глаза и вдруг поймал себя на том, что его язык касается нёба, словно пытается нащупать штангу, которой у него никогда не было. ‎ ‎Он резко открыл глаза, чувствуя, как сердце снова начинает колотиться где-то в горле. ‎ ‎— Прекрати, — прошептал он в пустоту. — Просто прекрати. ‎ ‎Но голос внутри шептал другое. Голос внутри хотел одного: чтобы завтра наступило быстрее. Чтобы он снова увидел Уилла, увидел его улыбку. Увидел этот проклятый блеск металла. ‎ ‎*** ‎ ‎Сон намного хуже. Настолько хуже, что, когда Майк осознал, где находится, у него перехватило дыхание еще до того, как он открыл глаза. ‎ ‎Снова мягкая кровать — его кровать, он узнал эту пружину, которая всегда чуть впивалась в бок, и этот запах пыли от старых комиксов на полке. Но Майк чувствовал себя иначе. Воздух касался кожи там, где не должен был касаться, простыни скользили по обнаженным бедрам, и ему не нужно было смотреть, чтобы понять: он совершенно, господи, голый. ‎ ‎Паника должна была накрыть его с головой. Но не накрыла. ‎ ‎Потому что в следующую секунду он почувствовал холод. ‎ ‎Чьи-то руки скользнули по его телу, и от этого прикосновения Майк выгнулся, не в силах сдержать дрожь. Пальцы были прохладными — настолько, что казались почти ледяными на его разгоряченной коже, и этот контраст обжигал. Руки двигались медленно, изучающе, словно читали его тело как карту, которую знали наизусть, но каждый раз находили что-то новое. ‎ ‎Они прошлись по его груди, задевая ребра, скользнули выше, и Майк услышал собственный сдавленный выдох, когда подушечки пальцев коснулись его сосков. Сначала просто очертили круги, легкие, почти невесомые, потом сжали. ‎ ‎— Ах… — вырвалось у него прежде, чем он успел прикусить язык. ‎ ‎Пальцы сжали сильнее, и Майк почувствовал, как это отдается где-то внизу живота, горячей, тянущей волной. Его тело было худощавым — кожа да кости, как часто говорила мать, когда пыталась заставить его есть больше. Ребра выступали под тонкой кожей, позвонки можно было сосчитать, и грудь была почти плоской, без грамма лишнего. Сожмешь слишком сильно — оставишь синяк. ‎ ‎И тот, чьи руки сейчас властвовали над его телом, это прекрасно знал. ‎ ‎Пальцы разжались, и вместо них Майк почувствовал губы. Теплое дыхание коснулось его шеи — влажное, ритмичное, заставляющее каждый волосок на теле встать дыбом. А затем поцелуй. Мягкий, почти нежный, у самого основания шеи, где бился пульс. ‎ ‎Майк выдохнул, расслабляясь. ‎ ‎Еще один чуть ниже, на ключице. Еще, на грудине. Губы двигались медленно, неторопливо, и Майк чувствовал, как его тело плавится под ними, как напряжение уходит из мышц, сменяясь тягучим, сладким томлением. ‎ ‎— Уилл… — прошептал он, и имя прозвучало как молитва. ‎ ‎В ответ — легкий укус. Не больно, но достаточно чувствительно, чтобы Майк дернулся и услышал тихий смешок. Смешок Уилла, который вибрировал прямо у его кожи. ‎ ‎А затем началось то, от чего у Майка помутилось в голове. ‎ ‎Мелкие, частые, почти ритмичные укусы. Уилл прокладывал дорожку от его ключицы вниз, и каждый укус оставлял за собой мгновенную вспышку боли, которая тут же тонула в жаре, разливающемся по телу. Он кусал его за грудь, за ребра, за тот чувствительный участок чуть ниже грудной клетки, от которого ноги Майка сами собой разъехались в стороны. Касался губами, дразнил языком, а потом — зубами. Легко, но с нажимом, оставляя след. ‎ ‎Майк потерял счет. Пять, десять, двадцать. Каждый новый укус посылал импульс прямо в низ живота, заставляя его бедра подниматься навстречу, выгибаться, искать чего-то, чего он даже не мог назвать. Чертовски много. Слишком много. ‎И ему нравилось. Господи, ему так нравилось. ‎ ‎Это заводило. Каждый укус был как обещание, как напоминание о том, чьим он сейчас был. И Майк, задыхаясь, отдавал себя полностью. ‎ ‎Уилл пробирался все ниже. Поцелуи становились влажнее, язык оставлял горячие дорожки на коже, а укусы — короткими, почти нетерпеливыми. Он миновал живот, провел губами по выступающей тазовой косточке, и Майк услышал, как собственное дыхание сбилось на прерывистый, жалкий всхлип. ‎ ‎Он чувствовал теплое дыхание на внутренней стороне бедра. На паху. Прямо там, где Майк был твердым и болезненно чувствительным, готовым взорваться от любого прикосновения. ‎ ‎Уилл провел языком по всей длине — один раз, медленно, от основания до кончика, и этого касания хватило, чтобы Майк выгнулся дугой, вцепившись в простыни так, что побелели костяшки. Язык был горячим, влажным, и на секунду Майк почти забыл, как дышать. ‎ ‎Но вместо того, что он ожидал — вместо того, о чем он молил в этой липкой, горячечной полудреме, — Уилл отстранился. ‎ ‎Майк издал звук. Что-то среднее между стоном разочарования и жалобным скулежом. Он не узнавал свой голос, не узнавал себя. ‎ ‎— Раздвинь ноги шире, Майки. ‎ ‎Голос Уилла прозвучал низко, хрипло, с ноткой приказа, от которой по позвоночнику Майка пробежала судорога. ‎ ‎Майки. ‎ ‎Блять. ‎ ‎Нарочито детское прозвище, то самое, которым его называли в детстве, когда они строили форты из одеял и сражались с воображаемыми демонами. Сейчас оно прозвучало иначе, грязным, неправильным, запретным — и от этого возбудило до чертиков. ‎ ‎Майк почувствовал, как кровь приливает к лицу, как шею заливает жаром стыда, но его ноги уже слушались не головы. Они раздвинулись шире, бедра раскрылись, подставляясь, и он чувствовал себя абсолютно уязвимым, абсолютно открытым. ‎ ‎Он чувствовал чужое дыхание возле сжимающего кольца мышц. ‎ ‎Теплое, прерывистое, и каждый выдох касался того места, которого не касался никто и никогда. Майк дрожал, не в силах остановить эту дрожь, и простыни под ним были влажными от пота. Он вцепился в подушку, зажмурился, и мир сузился до одного единственного ощущения — дыхания Уилла там, где он был самым уязвимым. ‎ ‎— Уилл, — выдавил он, и голос сорвался на полуслове, превратившись в сдавленный стон. ‎ ‎Пальцы скользнули по внутренней стороне бедра, разводя его еще шире, и Майк повиновался без сопротивления. Он бы сейчас сделал всё, что угодно. Всё, что скажет этот голос. ‎ ‎— Ты даже не представляешь, как давно я хотел тебя таким, — прошептал Уилл, и его голос был где-то совсем рядом, так близко, что Майк чувствовал вибрацию каждой буквы. ‎ ‎Язык коснулся его — сначала просто пробуя, легко, как пробуют на вкус что-то новое, и Майк дернулся так, будто его ударило током. Он не знал, что это место может быть настолько чувствительным. Не знал, что это может ощущаться настолько остро. Язык Уилла был горячим и влажным, а потом к нему присоединилось и то самое — холод металла, штанга, которая скользнула по сжатому кольцу мышц, и этот контраст температуры заставил Майка выгнуться так сильно, что хрустнул позвоночник. ‎ ‎Металл был ледяным. Язык — огненным. И это сочетание лишало его способности думать, оставляя только ощущения. ‎ ‎— Ты даже не представляешь, Майки, — повторил Уилл, и Майк услышал в его голосе улыбку, — как я хочу тебя. ‎ ‎А потом язык проник внутрь. ‎ ‎Майк вскрикнул. Звук вырвался из груди глухой, низкий, совершенно незнакомый, и он не узнавал его. Он не узнавал ничего. Свое тело, свой голос, свои ощущения — всё было чужим, новым, пугающим и желанным одновременно. ‎ ‎Язык двигался внутри него медленно, ритмично, и каждый толчок отдавался в позвоночнике, в затылке, в кончиках пальцев. Майк сжимал простыни, разжимал, снова сжимал, и его бедра двигались навстречу сами собой, без его воли. ‎ ‎Холод металла касался его изнутри, и каждый раз Майк вздрагивал, чувствуя, как это маленькое прикосновение стали переворачивает всё внутри. ‎ ‎— Не останавливайся, — выдохнул он, и голос его был чужим — низким, хриплым, полным такого откровенного желания, что он сам испугался этого звука. — Пожалуйста, не останавливайся! ‎ ‎Уилл замер на секунду, и Майк почувствовал, как его улыбка касается внутренней стороны бедра. А затем он начал двигаться быстрее, глубже, и одна из его рук скользнула вверх, сжимая бедро Майка так сильно, что завтра там обязательно останется синяк. ‎ ‎И Майк хотел этого. Хотел эти синяки, хотел следы на своем теле, которые будут напоминать об этом, когда он проснется. ‎ ‎Потому что он знал, что это сон. Где-то глубоко, на самом дне сознания, понимал, что сейчас он лежит в своей кровати, один, и всё это происходит только в его голове. ‎ ‎Но он не хотел просыпаться. ‎ ‎Никогда не хотел просыпаться. ‎ ‎Майк отдался ощущениям полностью, позволяя волне накрыть его с головой. Язык Уилла, металл, жар, разливающийся по телу, руки, сжимающие его бедра, дыхание, прерывистое и горячее. Он чувствовал, как приближается что-то огромное, неизбежное, как напряжение внутри растет до предела, готовое разорвать его на части. ‎ ‎— Уилл, я… — начал он, но не успел закончить. ‎ ‎Резкий, пронзительный звук ворвался в сон, разрывая его на куски, как бритва по тонкой плоти. ‎ ‎Будильник. ‎ ‎Майк распахнул глаза. ‎ ‎Сердце колотилось где-то в горле, тело горело, простыни были сбиты в комок, а внизу живота пульсировала тяжелая, нерастраченная энергия. Он лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как реальность возвращается к нему медленно, неохотно, как незваный гость. ‎ ‎Снаружи чирикали птицы. Где-то в доме зашумела вода — мать встала. ‎ ‎А Майк лежал, прижимая ладони к лицу, и чувствовал, как стыд и желание переплетаются в нем в такой тугой узел, что становится трудно дышать. ‎ ‎— Что ты делаешь со мной, Уилл? — прошептал он в пустоту. ‎