Мы уже как семья

Утро в квартире молодой пары никогда не начиналось тихо. Сначала просыпался Джисон. Обычно слишком рано для выходного и всегда – с ощущением, что весь мир уже обязан бодрствовать вместе с ним. В тот день было так же. За окном только начинало светлеть, город ещё спал, а маленькие босые ноги уже шлёпали по полу коридора. Чан проснулся первым. Сквозь сон он почувствовал, как что-то тяжёлое осторожно карабкается на кровать, а потом маленькие ладони цепляются за его плечо. – Чааан-а… – шёпотом, который почему-то был громче обычного разговора. Чан приоткрыл один глаз. Джисон сидел между ними растрёпанный, тёплый после сна и очень довольный собой. – Почему ты не спишь? – хрипло спросил Чан. – утро! Очень логично. С другой стороны кровати недовольно заворчал Минхо, уткнувшись лицом в подушку: – Сейчас ночь. – Нет, – уверенно возразил Джисон. – Птички уже есть. Чан тихо засмеялся, качая головой. Сони был поразительно смышленным. Минхо только сильнее натянул одеяло: – Забери своего ребёнка. – Моего? – фыркнул Чан, глядя на омегу и выгибая бровь. – Он разбудил именно меня. Значит, твой. Джисон, не слушая их, радостно рухнул поперёк кровати, прижимаясь сразу к обоим. – кушать! – Нет, – одновременно ответили они, вновь пытаясь заснуть. Малыш нахмурился, подумал пару секунд… а потом просто начал тыкать Минхо в щёку. – Мино... – Сони. – ну Мино… Ли открыл все же глаза и увидел перед собой этот щенячий взгляд, которому он позволял все. Чан не выдержал и тихо рассмеялся, пряча лицо в подушке. – Как быстро ты сдался, Минхо. Минхо посмотрел на них обоих с видом человека, которого предали. – Вы ужасные. – Ты нас любишь, – сонно заметил Чан. Минхо замолчал на секунду, а после тихо пробурчал: – К сожалению. *** Уже через некоторое время на кухне пахло кофе и чем-то сладким. Пока Минхо пытался окончательно проснуться, Чан готовил завтрак, а Джисон путался под ногами, «помогая» настолько активно, насколько это вообще возможно для почти трёхлетнего ребёнка. – Я тоже умею! – возмущался он, стоя на стуле у стола. – Ты уже чуть не уронил яйца, – спокойно напомнил Минхо. – Но не уронил же. – Это пока. Чан только качал головой, переворачивая панкейки: – Не спорь. У вас одинаковый характер, это бесполезно. Минхо тут же поднял взгляд: – У нас абсолютно разный характер. – Конечно-конечно, – невозмутимо кивнул альфа. – Поэтому вы оба сейчас спорите одинаковым тоном. Джисон гордо повторил: – Одинаковым! – Вот, видишь, – вздохнул Чан, а Хо закатил глаза, но уголки его губ всё равно дрогнули. *** После завтрака квартира постепенно ожила окончательно. Джисон носился по комнатам с игрушечным динозавром, периодически нападая на мебель и на Чана, который героически изображал жертву. Хо сидел на полу среди разбросанных деталей конструктора и делал вид, что совсем не вовлечён в игру. – Мино-я, смотри! – Джисон подбежал к нему с криво собранной башней. – Она сейчас упадёт. – Не упадёт! – и ровно после этой фразы башня с грохотом оказалась на полу. Повисла пауза. – Это был спецэффект, – серьёзно сказал Ли. Джисон засмеялся так громко, что сам едва не свалился рядом. Чан смотрел на них из кухни и вдруг поймал себя на странном ощущении. Спокойствие. Настоящее. Без тревоги, без ожидания, что всё обязательно разрушится. Он так давно этого не чувствовал, что сначала даже не узнал. *** Ближе к обеду они пошли гулять. Джисон категорически отказался ехать в коляске и гордо шагал сам, правда, каждые пять минут требуя взять его на руки. – Ты говорил, что взрослый, – напомнил омега. – Я устал быть взрослым. – Настроение всей нашей семьи, – альфа фыркнул, а Ли тихо засмеялся, соглашаясь На детской площадке Джисон быстро нашёл себе друзей, а они остались чуть в стороне, наконец радуюсь небольшой передышке. Омега сидел на лавочке, наблюдая за ребёнком, пока Чан фотографировал что-то вокруг – солнечные блики, качели, случайные моменты. – Ты всё ещё снимаешь людей так, будто боишься упустить что-то важное, – тихо заметил Минхо. Бан перевёл взгляд на Джисона, который в этот момент смеялся где-то у горки. Потом – на самого Минхо. – Сейчас чуть меньше. И этого ответа оказалось более чем достаточно. Вечером они готовили ужин вместе. Точнее, пытались. Потому что Джисон снова «помогал», Минхо спорил с рецептом, а Чан просто пытался не дать кухне превратиться в катастрофу. – Почему у тебя всё нормально получается? – недовольно спросил Минхо, наблюдая, как альфа спокойно режет овощи. – Потому что я не воюю с едой. – Я не воюю. Чан молча посмотрел на нож, воткнутый прямо в разделочную доску, а после вновь перевёл взгляд на омегу. – Ладно, немного воюю. Джисон радостно засмеялся: – Мино злой! – Предатель, – пробормотал Минхо, скрывая лёгкую улыбку. *** Когда Джисон уснул, квартира снова затихла. Они сидели на диване слишком близко друг к другу, уставшие после длинного дня. Телевизор работал где-то фоном, но никто не следил за происходящим на экране. – Можно спросить кое-что? – тихо произнёс Минхо. Чан поднял взгляд: – Конечно. Ли чуть помедлил. – Я понимаю, что это личное, но… Почему у вас с Хенджином разные фамилии? На мгновение Чан застыл. Не резко – скорее неожиданно. Будто не ожидал именно этого вопроса. Потом тихо усмехнулся: – Никогда не думал, что тебя это заинтересует только сейчас. – Я раньше не решался спрашивать о личном, – честно ответил омега. – Справедливо. Чан опустил взгляд на свои руки и некоторое время молчал, словно решая, насколько глубоко готов впустить его в эту историю. – Вообще… раньше у нас была одна фамилия. Минхо нахмурился: – Была? Чан кивнул: – Хван. Тишина стала внимательной. – Тогда почему ты Бан? Чан выдохнул и откинулся на спинку стула. – Потому что это фамилия нашей матери. Минхо удивлённо моргнул: – Вашей матери? – Мама была Бан Сора, – тихо сказал Чан. – А отец – Хван. Когда мы были маленькими, у нас, естественно, была его фамилия. Он замолчал на секунду. – Но отец… был ужасным человеком. Минхо ничего не сказал, позволяя ему продолжать. – Когда мама умерла, всё стало ещё хуже. Хенджину тогда было пятнадцать, мне – восемь. Отец пил, влезал в долги, постоянно исчезал. Иногда на несколько дней. Иногда дольше. Голос Бана оставался ровным, но в нём появилось что-то глухое. *** Это произошло зимой. Чан помнил холод – пронизывающий, липкий, забирающийся под тонкую куртку. Они тогда сидели на остановке возле старого административного здания. Хенджин держал в руках какие-то бумаги, уже помятые от того, как сильно он их сжимал. Он выглядел злым. Нет – бешеным. – Хен… – тихо позвал тогда маленький Чан, сидя рядом и болтая ногами. – Мы домой не пойдём? Хенджин не ответил сразу. Только продолжал смотреть куда-то перед собой. Потом вдруг резко повернулся к мальчику, натянув улыбку и сев перед ним на корточки: – Ты хочешь носить его фамилию? Чан растерянно моргнул: – Чью?.. – Его. Даже тогда Хенджин никогда не называл отца «отцом». Только «он». Чан не понял вопроса. Он вообще мало что понимал в те годы. – Но у нас одинаковая фамилия… – тихо сказал он. Хенджин сжал челюсть так сильно, что на скулах заходили желваки, но не желая напугать брата, быстро взял себя в руки, выдыхая. – Не будет. – Почему? – Потому что хотя бы один из нас не должен быть похож на него. Эти слова прозвучали слишком взросло. Слишком тяжело для пятнадцатилетнего подростка. Чан нахмурился: – Но ты же тоже Хван. И вот тогда Хенджин впервые замолчал так надолго. Мимо проехал автобус, люди разговаривали где-то рядом, хлопала дверь магазина, а он сидел неподвижно, сжимая бумаги дрожащими пальцами. – Я тоже поменяю, но немного позже, – тихо сказал он наконец. Хенджин посмотрел на него – уставший, злой, с покрасневшими от недосыпа глазами. – Ты будешь Бан, Чан-а – перебил он резко. – Как мама. И впервые за весь день в его голосе прозвучало что-то мягкое. – У тебя должна остаться хотя бы одна нормальная часть нашей семьи. Чан помнил, как смотрел на него тогда, совершенно растерянный. – А ты?.. Хенджин усмехнулся криво, устало, но ничего не ответил. Сейчас, спустя годы, Чан понимал – это была ложь. Пятнадцатилетний Хенджин уже тогда нёс на себе слишком много. *** Чан тихо усмехнулся своим воспоминаниям и поджал губы, опуская взгляд на чашку. – Он тогда начал таскать меня по инстанциям, ругаться со взрослыми, собирать документы. Я тогда вообще не понимал, что происходит. – Подожди… пятнадцатилетний подросток сам менял тебе фамилию? – Да, спасибо подпольным организациям, – кивнул Чан. – Потому что считал, что отец не имеет права оставаться хоть в чём-то связанным со мной. Минхо медленно выдохнул. Это было слишком… похоже на Хенджина. Отчаянно. Упрямо. Через силу. – Он хотел дать тебе фамилию матери? – Угу, – Чан слегка улыбнулся, но очень грустно. – Сказал, что мама любила меня больше всех и что я должен носить её имя, а не имя человека, который нас разрушил. На кухне стало совсем тихо. – А сам он почему не сменил? – спросил Минхо. Чан отвёл взгляд. – Потому что было поздно. – В смысле? – Он собирался. Правда собирался. Но потом… – Чан замолчал, слабо качнув головой. – У него начались проблемы с подработкой, документами, опекой надо мной. Ему постоянно говорили, что с его характеристикой и поведением у него могут отобрать возможность заботиться обо мне вообще. Минхо напрягся: – И он оставил фамилию отца ради тебя? Чан коротко кивнул. – Он сказал, что кто-то из нас должен остаться Хваном, чтобы было проще с бумагами и проверками. А меня он хотел от этого имени отрезать полностью. Минхо почувствовал, как внутри неприятно сжалось. – Он никогда никому этого не рассказывал, да? – тихо спросил он. Чан усмехнулся: – Конечно нет. Хенджин скорее бы умер, чем начал говорить о чувствах нормально. Минхо тихо фыркнул: – Да, это точно. Они ненадолго замолчали. За стеной тихо заворочался Джисон, и оба автоматически прислушались, но ребёнок снова затих. – Знаешь, что самое смешное? – вдруг тихо сказал Чан. – Что? – Я долго ненавидел фамилию Бан. Минхо удивлённо поднял взгляд. – Почему? Чан провёл пальцем по краю кружки: – Потому что мне казалось, будто Хенджин специально делает нас менее семьёй. Будто он оставляет себе одну жизнь, а меня отправляет в другую. Пауза. – А потом понял, что это было наоборот. – Наоборот? Чан кивнул: – Он пытался защитить хотя бы что-то от нашего отца. И этим «что-то» оказался я. Минхо долго смотрел на него, не находя слов. Перед глазами вдруг слишком ясно встал Хенджин – упрямый, злой, вечно напряжённый мальчишка, который в пятнадцать лет пытался быть взрослым настолько сильно, что начал ломать себя ради младшего брата. – Это всё равно не отменяет того, что он наделал потом, – тихо сказал Минхо. – Не отменяет, – спокойно согласился Чан. – Но делает его чуть более понятным. Но несмотря на это, я жутко злился на него всю свою жизнь. И почему-то после этих слов тишина между ними стала не тяжёлой, а мягкой – словно они оба впервые увидели Хенджина не только через боль, но и через любовь, которую он так и не научился показывать правильно.