Д....я
14 июня 2026 г., 21:49
— Я же просил тебя не курить в комнате.
Лина лениво закатила глаза, даже не удостоив его полноценного взгляда. Слова Чана в очередной раз пролетели мимо ушей, как сквозняк, что гулял по подоконнику и путался в её спутанных, давно не чесанных волосах. Светлые пряди, с отросшими темными корнями, торчали из армии мелких заколок в форме звездочек. Помятая футболка сползла с одного плеча. Острые колени обтянула кожа с синяками.
Хотя бы открыла окно. Только замерзнет.
— Я же просила тебя не быть таким зану-у-удой, — распевая, протянула она.
Лина поднесла сигарету к губам, зажала фильтр кончиками пальцев с облупившимся черным лаком, и демонстративно медленно выпустила густую струю дыма.
Серое облако расползлось по комнате тонкой вуалью. Хотя бы не ему в лицо — и на том спасибо.
На мгновение ветер стих.
Чан, подавив желание спорить в тяжёлом вздохе, опустился рядом с ней на подоконник и прислонился виском к холодному стеклу. По коже сразу пробежали мурашки, возвращая ясность, которой ему катастрофически не хватало в последнее время.
Он посмотрел на неё.
Лина была красивой. Слишком простое, даже обидное слово для того, что он в ней видел. Но другого у него не находилось после двенадцатичасовой смены. Он смотрел на её аккуратную шею, по которой, словно штрихи тушью, рассыпались мелкие родинки, а рядом с ними — лениво растянувшийся нарисованный тигр, большую часть времени прячущийся под косметикой и показывающийся лишь вне работы. Похожий на саму Лину. Шея плавно переходила в округлые плечи, на мягкой коже которых ещё оставались едва заметные розоватые следы от бретелек. Его взгляд скользнул ниже — ему нравилось в ней всё: и упругость груди, и плавный изгиб талии, и те самые легкие складки на животе, которые она так старательно прятала под мешковатой одеждой. Нравились её крепкие бедра с хаотичной россыпью мелких шрамов — следы детских падений и дурацких споров — и вечные, никак не проходящие синевато-желтые синяки на коленях.
Наверное, лучше бы Чан просто имел сверхспособность видеть сквозь одежду, чем знал, что Лина позволяет ему видеть. Будь то внешние кровоподтёки или внутренние.
Он судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле, и заставил себя поднять взгляд выше. К её лицу. К выточенным линиям, длинным, чуть загнутым вверх ресницам, под которыми скрывались усталые глаза с полопавшимися сосудами — опять читала в темноте, пока он был на работе. Тушь под нижними веками давно осыпалась и размазалась серыми тенями. Нос, острый и прямой, украшала крошечная, почти незаметная родинка на крыле. А губы были удивительные: верхняя, нарушая симметрию, была чуть полнее и выразительнее нижней.
Внутри Чана прорастало что-то необъяснимое, горячее и в то же время щемяще-тоскливое.
Ему шёл четвёртый десяток, и он давно пережил тот возраст, когда гормоны и чувства сбивают с ног. Он давно отвык от нелепого, унизительного для взрослого мужчины состояния влюблённого дурака. Но это казалось таким необходимым.
В его восхищении Линой была причина. И даже не одна. Её характер поражал — ранимая натура с врожденной язвительностью. Она могла оттолкнуть одним словом, а через минуту сжать в объятиях так сильно, что перехватывало дыхание. Кто знает, возможно, именно в этом и был её замысел. И Чан, к собственному удивлению, ловил себя на том, что готов подчиниться любой её прихоти.
Иногда ему всерьёз казалось, что его приворожили. Иметь такое влечение к человеку немыслимо. Голодно желать проводить с ней каждую секунду, трогать — хотя бы взглядом, удерживать, никогда не отпуская, ни с кем не деля.
Они знали друг друга пять лет. Пять лет — и два последних года он был безответно влюблен, как пятнадцатилетний мальчишка. Влюблен в свою лучшую подругу, которая была младше на четыре года. Влюблен окончательно и бесповоротно.
И сейчас это чувство пугало его так же сильно, как их первая встреча в узком офисном коридоре, где он, неуклюжий и рассеянный из-за хронического недосыпа, пролил на её светлую блузку горячий кофе. Тот хищный взгляд исподлобья он запомнил навсегда и чудом тогда выжил. Хотя пережить поток нецензурных ругательств оказалось ничуть не проще.
Чан моргнул, возвращаясь в реальность, когда понял, что все это время глупо улыбался.
Лина прищурилась, заметив это. В её темных глазах мелькнуло подозрение, смешанное с привычной иронией.
— На что пялишься? — спросила она резко, выгнув бровь.
Хорошо хоть пепел стряхивала в пластиковый стаканчик из-под остывшего кофе, а не на пол. Пусть курит, думал он. Пусть делает и говорит, что хочет. Если он может просто сидеть рядом и любоваться ей — этого, кажется, достаточно.
Как же нелепо он устроен.
Человек, привыкший держать все под контролем, вдруг растворился в одном её взгляде. Он ощущал, как отступает усталость, как расправляются затёкшие плечи, как каждый позвонок хрустит, как из глаз исчезает сухость, как губы трескаются, а щеки болят от улыбки. Самой разнеженной и обнаженной. Какой порой, в редкие минуты, бывала сама Лина.
Но улыбка медленно сползла с его лица, когда он заметил ее руки. Точнее, то, как она прикрывалась ими. Это не было стеснением наготы перед ним.
Каждый раз слышать, как она наглухо закрывается от всех, могло бы тешить его эго, если бы Чан не знал истинную причину. Если бы она сама подпускала его ближе. Но с каждом днем слоев одежды становилось все больше. Руки нервно прятали то живот, то грудь, а изо рта вырывалось все больше ругательств и язвительности, когда он пытался прикоснуться к ней. Шипела, как загнанная в угол кошка, и неестественно выгибала спину.
И сердце от этого неприятно ныло. Не было ничего тяжелее, чем наблюдать, как человек, которого ты любишь, медленно сгорает в своей неестественности, задыхаясь под гнётом навязанных и совершенно несправедливых убеждений.
— Устала, — тихо сказала Лина, подтягивая колени к груди и утыкаясь в них острым подбородком.
Сигарета догорела до фильтра и отправилась в импровизированную пепельницу.
Чан снова улыбнулся, но теперь мягко и понимающе. Он запустил пальцы в её волосы — тяжелые, влажные у корней, сальные, потому что сил на душ не осталось. Завтра им обоим снова надо будет идти на работу.
— Ты умница, — прошептал он. — И сегодня ты хорошо постаралась.
Лина прикрыла глаза.
Сегодня она была удивительно хрупкой и нежной, и Чан не мог не радоваться этому явлению. Такие дни случались редко.
Но он любил её любой.
***
В настоящей дружбе, как любят говорить, нет места ни зависти, ни ревности. Так обычно рассуждают те, кто никогда по-настоящему не был привязан к другому человеку. Кто-то совершенно неопытный и недалекий. Кто-то, кто не копался в чужих интонациях, выискивая лишние смыслы, кто не вздрагивал от случайных прикосновений. Или кто-то, кто по глупости не влюблялся в собственных друзей. Делить с кем-то своего человека — немыслимо. Даже если у тебя нет на него никакого права. А в Лине жило слишком много всего, когда дело касалось Чана. Слишком много противоречий, слишком много неразобранных, туго спутанных между собой эмоций, которые душили её изнутри и не давали покоя ни днём, ни ночью. И если однажды она сможет разложить этот хаос по полочкам — это будет её личной победой. — Ты выпендриваешься, — буркнула она, делая жадный глоток. Вода пролилась мимо губ, стекла по подбородку, но она этого даже не заметила. Они провели в зале уже почти два часа, и для Лины это было на грани её возможностей. Мышцы гудели, легкие горели, а влажные от пота волосы, убранные в хвост, липли к вискам и шее. Она украдкой завидовала его нечеловеческой выносливости, тому, как ровно и глубоко он дышал после очередного подхода, в то время как сама она глотала воздух ртом, словно выброшенная на берег рыба. Единственным утешением оставалась злорадная мысль, что в следующий раз они будут бегать. И вот тогда она уж точно утрет ему нос. Хоть в чем-то окажется лучше. Чан, разумеется, выкладывался на полную, как и всегда, как и во всем. Эта дурацкая привычка доводить любое дело до абсолюта — бесила. Но сейчас было то, что раздражало куда сильнее. Лина ловила себя на том, что следит вовсе не за техникой выполнения упражнений. Впрочем, следила не только она. Она замечала это краем глаза, и от каждого такого наблюдения внутри что-то неприятно скручивалось в тугой узел. Целый зал — и женщины, и даже некоторые мужчины — то и дело бросали в его сторону заинтересованные, оценивающие взгляды. Чёрная майка слишком плотно облегала его тело. Или это тело слишком вызывающе проступало сквозь влажную от пота ткань. Она не понимала, в чем именно было дело, а главное — не желала понимать. Лина стиснула зубы так сильно, что заныли скулы, почти злясь на собственные дурацкие мысли. На этот липкий, противный осадок, который разъедал её изнутри всякий раз, когда чужой взгляд задерживался на Чане дольше положенного. — Конечно, — спокойно кивнул Чан, наконец отрываясь от тренажера с тяжёлым вздохом; он выпрямился, разминая затёкшие плечи, и потянулся за своим полотенцем. — Я же изо всех сил стараюсь понравиться женщинам. Он улыбнулся и перевёл на неё чуть насмешливый взгляд. Дурак. Самый настоящий, непроходимый дурак. — Тогда старайся лучше, — отрезала она, тут же отворачиваясь, чтобы он не заметил, как дрогнули её губы. — Иначе никто на тебя так и не клюнет. Хотя прекрасно понимала: лучше уже некуда, и кто-то уже давно клюнул, но признать это она не могла. Почему у неё не было этого упрямство? Этой уверенности в себе? Тогда, возможно, все было бы проще. И не пришлось бы париться в толстовке, натягивая рукава до самых пальцев. О ревности в дружбе не могло идти и речи — так сказал бы любой сторонний наблюдатель. Но Лина, если бы её спросили, сказала бы иначе. Иногда ей хотелось перегрызть глотку каждому, кто осмеливался отнимать у неё Чана. Время, которое могло принадлежать им двоим — их разговорам, их привычным перепалках, их молчанию. Порой она была готова наброситься и на мужчин, и на женщин. На последних, конечно, чуть реже, из солидарности, но легче от этого не становилось. О романтических чувствах не могло быть и речи. Нет. Ни при каких обстоятельствах. Она не прыгнет в этот вагон, который запросто может сойти с рельсов и окончательно разрушить их странную, хрупкую связь. Она не имела права так рисковать. И все же… Почему она ревнует? Лина не заметила, как он оказался прямо перед ней. Чан опустился на корточки и его шершавые ладони легли на её бедра поверх плотной ткани лосин. Лина вздрогнула и застыла, стоило его тёплым рукам слегка сжаться. В привычном шутливом жесте, но Лине сейчас было совсем не до смеха. — Как скажешь, милая. В дружбе могла быть ревность и зависть. Но оставалось ли это дружбой?***
Она могла стараться лучше. Эта мысль упрямо преследовала её. За эти годы действительно можно было многое изменить. Избавиться от лишнего — от складок на боках, от округлостей, которые, по мнению глянцевых журналов и случайных комментаторов, не имели права на существование. Сжаться, перекроить себя, подогнать под чужие ожидания, сделаться удобной и правильной. Но у неё не получалось. От каждой попытки исправить себя тошнило. Без контроля жизнь шла под откос. И если удерживаться от резких высказываний, грубого тона и острого взгляда не выходило, сколько бы она ни пыталась прикусывать язык до крови, хотя бы можно было бы скрыть это за ласковой улыбкой ярко накрашенных губ и слоями правильно подобранной одежды. Но у неё не выходило и это. Избавиться от собственного тела было невозможно, как и сменить пол. Менструация застала её врасплох, несмотря на то, что она постоянно следила за циклом. Лина до последнего надеялась, что это случится позже или хотя бы не сегодня. Только не в тот день, когда она в очередной раз решила «наладить личную жизнь». Само решение казалось сомнительным с самого начала. От него попахивало отчаянием и чем-то фальшивым. Но она все равно согласилась, потому что так было правильно. Потому что иначе не дотягиваешь до какой-то условной нормы, придуманной неизвестно кем, но почему-то обязательной для всех. Для всех женщин её возраста, её положения и её внешности. Каждое свидание было одинаковым. Она приходила, садилась напротив очередного претендента, который после потребует разделить счет напополам, слушала его самодовольный голос, кивала в такт пустым словам, иногда растягивала губы в дежурной улыбке и отсчитывала минуты до долгожданного, противного, выученного ещё от матери «отойду попудрить носик», когда хотелось прописать с кулака в чужой. А после сбегала через окно туалета, оставляя дорогие каблуки в кабинке. И каждый раз не чувствовала ничего, кроме колючего отторжения и облегчения от того, что всё закончилось. Никто и никогда не окажется к ней настолько близко. Было безопаснее избегать всех змей, даже безобидных ужиков, чтобы случайно не упасть на клыки ядовитой гадюки. Смотреть на них только через толстое стекло террариума. И самой, не дай бог, не обратиться змеёй с токсином в клыках, способной отравить любого, кто приблизится слишком неосторожно. Боль скручивала изнутри безжалостными спазмами, голова плыла и тошнота подступала к горлу. Идеальное состояние для встречи с человеком, который раздражал ещё до того, как открывал рот, и читая сообщения которого, уже становилось дурно. Живот слегка вздулся — обычное дело в эти дни, но от этого не менее унизительное. Одежда, которая ещё вчера сидела нормально, теперь обтягивала, подчёркивая все то, что Лина привыкла прятать. Некрасиво. Она резко дернула ткань вниз, будто это могло что-то исправить. — Ух ты, куда нарядилась? Чан стоял в проёме, прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. Почему она не закрыла дверь? Неразумно переодеваться нараспашку, когда живешь с мужчиной. Пусть даже с лучшим другом. Пусть даже с Чаном. Впрочем… ей было плевать. Почти. — Уже никуда. Она с раздражением стянула с себя очередной комплект одежды и бросила его на пол, оставаясь в черном топе. До встречи полчаса. Тридцать минут, чтобы собрать себя по кускам. Лина тяжело опустилась на край кровати, прикусив нижнюю губу. В последнее время её голова болела слишком часто, и порой она этого даже не замечала. Становилось легче только после мятного чая и чужих рук на талии во время совместного ужина. После поцелуя в щеку перед работой и вечного «я заеду за тобой» в конце дня. Было ли это дружбой? Не думать. — В чем проблема? — Чан нахмурился и оттолкнулся от косяка, подходя ближе. — Проблемы бы не было, будь я другим человеком. Они были честны друг с другом. Всегда. Чан сел перед ней на корточки. Наверное, это было его любимой позой. Да, он точно любил ползать у её ног, как самый настоящий щеночек. Лине это нравилось. Нравилось запускать пальцы в его светлые кудри, когда он сидел перед ней на коленях, когда ластился к ней, трясь щекой, нравилось обнимать его. Лучше бы сейчас она пошла гулять с ним. Бросила бы всё, отменила это дурацкие правильное свидание, и они бы просто бродили по парку, пили кофе из бумажных стаканчиков и спорили о какой-нибудь ерунду. Странные мысли. Опасные. Ведь Чан ей не нравился. Совсем нет. Его ладони зачем-то потянулись к её животу. Она рефлекторно втянула его. Бесполезно. Он все равно заметит. Он всегда замечает. Несколько слов о том, что у неё назначена встреча с каким-то очередным «нормальным вариантом», который на деле вызывал лишь чесотку в кулаках, и Чан тут же изменился в лице. Между бровей пролегла глубокая складка. — Ты буквально истекаешь кровью сейчас, — тихо сказал он, осторожно заправляя прядь её волос за ухо. Неужели он следил за ней? Его голос стал серьезнее: — Будь я на твоем месте, я бы заставил этого идиота, как минимум, целовать себе ноги за то, что вообще пришёл. — Но ты не на моем месте, — ответила она чуть резче, чем хотелось. «И никогда не будешь» — осталось вертеться на кончике языка. В итоге ей все же пришлось собраться. Она выбрала самый терпимый из вариантов, но к зеркалу так и не подошла. И краситься не стала, даже несмотря на сильное желание залить глаза чёрной тушью, чтобы ослепнуть.***
Слезы встали плотным комом в горле, перекрывая дыхание. Она устала. Устала по-настоящему. Не стоило идти на это дурацкое свидание. Надо было остаться дома, запереть дверь на все замки и не впускать никого. Но она в очередной раз проигнорировала собственную интуицию и теперь расплачивалась за это сполна. Возможно, всё дело было в гормонах и боли, только болел не живот, болело что-то между рёбер. Хам, наглец и подонок. Она была готова выплюнуть самые противные, самые жестокие ругательства прямо ему в лицо, потому что так было нельзя. Потому что он перешёл границу, которую никто не имел права переступать. Она ненавидела это. Ненавидела до скрежета зубов, когда кто-то воспринимал ее, как объект, как бездушную вещь, когда кто-то считал, что имеет право на её неприкосновенность. Она не должна была туда идти. Тогда бы не было этого мерзкого, унизительного замечания про её вес, брошенного невзначай, с улыбочкой, от которой сводило скулы. Не было бы грубых рук, от которых на плечах остались красные следы, не было бы поспешных, липких поцелуев, меток «из одолжения», которых она не хотела. Она ушла. Вовремя ушла, вырвалась, сбежала, и поняла, что не хочет ничего так сильно, как вернуться домой. Вернуться к безопасности. К нему. Лина захлопнула входную дверь. Кажется, Чан что-то готовил на кухне. До неё донёсся приглушённый стук ножа по разделочной доске и пряный запах специй. Ей следовало быстрее скинуть обувь, проскочить мимо него тенью и закрыться в своей комнате, чтобы он не видел этого дурацкого, жалкого состояния. Но ступни болели невыносимо, и она, споткнувшись, схватилась за шкаф в прихожей, едва удержав равновесие. Создала слишком много шума. И это было совсем некстати. Чан выглянул из-за косяка и его взгляд мгновенно изменился. Он прошёлся по ней — от растрепанных волос до босых, стёртых в кровь ног, — и в нём не осталось ни капли привычной расслабленности. Стянув с плеча кухонное полотенце, он отбросил его на стол и направился к ней. — Лина… Нет. Пусть не подходит. Пусть не трогает её. Ни её плечи, ни её руки, ни её лицо. Ни её сердце, которое сейчас колотилось где-то в горле, ни её слезы на щеках, непрошенные слезы, от которых хотелось избавиться. Она не хотела, чтобы он видел. Но ком перекрыл горло, а руки начали трястись. И она осталась стоять на месте, вжавшись спиной в дверь, совершенно забыв, что вообще-то собиралась уйти. — Котёнок, что случилось? Нет, он не должен был приближаться. Но все равно подошел. И Лина, окончательно разбив остатки своей гордости, уткнулась лицом в его теплую грудь, из которой доносилось успокаивающее сердцебиение. Такое же, как в те вечера, когда она засыпала прямо на нём во время просмотра фильма. Невесомый поцелуй в макушку, ладонь запуталась в её волосах, другая скользнула по спине — и она ломается сильнее. — Он обидел тебя? — голос Чана потемнел. — Котенок, не молчи. Пожалуйста. Ей хотелось завыть. Завыть от злости и стыда, который почему-то прилип к ней, и сжаться в его крепких руках. Она обнимала его за спину и не переставала всхлипывать, пряча лицо. Как же хотелось выпить. За окном продолжал шуметь нудный дождь. Обычная погода для осени. Лина сидела на кухонном диване, поджав под себя ноги, и грела о кружку с мятным чаем обе ладони. Бессмысленно, ведь ей не было холодно. Разве что внутри. На плечах висела чужая кофта. Его кофта, слишком большая, растянутая на локтях, пахнущая его парфюмом. Так странно, что от этого пришло спокойствие. Но, наверное, это нормально в дружеских отношениях, как и все остальное. Лине отчаянно хотелось так думать. Хотелось убедить себя, что ничего не меняется. Чан сидел рядом, сжимал кулаки и едва держал себя в руках, слушая то, чего больше всего боялся. Его челюсть свело от напряжения, а в груди закипела знакомая, почти животная злость. Немыслимо. Какой-то жалкий слизняк возомнил себя на пойми кем. Он бы сломал ему руки, которые касались Лины. Губы разбил бы в кровь, превратил бы его самодовольную физиономию в месиво. Потому что всё это было грязным, отвратительным, но не делало грязной ее. Она всегда оставалась чистой. Чистой, невинной и ослепительно яркой. И он не позволит никому погасить ее огонь. — А ещё я натерла ноги, — вдруг произнесла она, и в её голосе прозвучало такое искренне сожаление, что это пробило насквозь всю его ярость. Чан коротко выдохнул, и ему до безумия захотелось рассмеяться. От непосредственности и распирающего чувства внутри. Потому что Лина выглядела сейчас по-домашнему бесподобно: растрепанная, заплаканная, в его огромной кофте, которая свисала едва ли не до середины бедер, с голыми ногами, — шорты прятались где-то под кофтой, — которые она тут же стыдливо поджала под себя, стоило ему опустить взгляд. Наверное, это называлось желанием защитить. Уберечь и подарить покой. Наверное, это было нормальным в дружбе. Он не выдержал. Слишком резко поднялся, зная, что она будет сопротивляться. Просунул руки под ее колени и спину и с легкостью поднял, целуя в лоб. Границы пересечены. Он знал это. Так же знал, что Лина нуждалась в его опоре. В очередном подтверждении, что с ней все в порядке. Она тихо вскрикнула от неожиданности, рефлекторно вцепившись в его плечи. Не хотела, и сама жалела об этом. Так по-детски, так беспомощно. Ведь должна была быть храброй, гордой и сдержанной. Но остатки этого покоились в грязной луже, в которую она наступила по дороге домой и запачкала рваные колготки. — Ещё вопросы? Странно. Его глаза были так близко, и руки под коленями вызывали мурашки. Её дыхание сбилось. В Чане было все то, что она искала, возможно, даже то, к чему стремилась всю свою жизнь, сама того не осознавая. Именно поэтому это было опасно. Смертельно опасно. Она не должна была идти на поводу у мыслей, которые клевали её голову, как голодные стервятники. Разве это было правильно? Так смотреть на человека, на своего друга? Она должна была отвернуться, спрыгнуть с его рук и, как всегда, закрыться в комнате. Но не смогла. Потому что его взгляд был таким же желанным. Её губы врезались в его спешно, едва попав друг на друга. И Лина тут же отстранилась. Между ними повисла тишина. Чан не двинулся. Даже не моргнул. Они же все еще друзья? Этот вопрос повис в воздухе, не успев сорваться с губ. Лина замерла в его руках, сбитая с толку собственным телом, которое её предало. Что на неё нашло? Она совсем застудила голову под этим проклятым дождём? Наверное, стоило надеть шапку, даже не смотря на то что за окном плюсовая температура. Пальцы всё ещё лежали на его плечах, которые она хотела оттолкнуть секунду назад, но вместо этого лишь сильнее вцепилась в его футболку, сминая её в кулаках. Чан медленно опустил голову, и его прерывистое дыхание скользнуло по её щеке, задело мочку уха и спустилось к шее. Он не торопился. Спусковой крючок в сознании подсказал ему, что теперь это было бессмысленно. Если Лина коснулась его сама — все уже было решено. В нём больше не было той взрывной, животной ярости, что кипела минуту назад. Не было желания размазать лицо человека, которого он не знал, по асфальту. Теперь все его внимание сконцентрировалось на ней. Только на ней. И на её верхней, пухлой, искусанной губе, вкус которой он не успел распробовать, о чем не сильно жалел. Ведь теперь у него будет на это время. Правда? — Друзья? — прошептал он. Пощёчина всему, что между ними только что случилось. Лина втянула воздух сквозь зубы, когда его нос коснулся её ключицы. Он вдохнул её запах, смешанный со своим от одежды, и на секунду замер, когда услышал: — Друзья не целуются. — А ты бы хотела? Холодная столешницы обожгла голые бедра, впечатавшись в незащищённую кожу. Чан дал ей время отстраниться. Целую секунду. Может, две. Только Лина не воспользовалась случаем. Она осталась сидеть, глядя на него снизу вверх, но так гордо и дерзко, с вызовом в заплаканных глазах, что сквозь этот взгляд едва можно было пробиться. Чан медленно скользнул ладонью по её бедру — от колена вверх, — где тёплая ткань шорт переходила в шероховатую, прохладную кожу, покрытую мелкими волосками. Его пальцы замерли у самого края, прожигая, но пока не решаясь двинуться дальше. Провокация. Лина ненавидела себя за то, как её тело отвечало ему без всякого разрешения. Всегда отвечало. Как оно тянулось навстречу его руке, как бессовестно разъезжались колени, приглашая его встать между ними, как низ живота наливался жаром. — Я ударю тебя, — спешно предупредила она, забегая испуганном взглядом по его лицу. Она никогда не боялась Чана. Даже когда он злился или кричал на кого-то по телефону. Но бояться самой себя каждый божий день стало чем-то обыденным. Бояться своих желаний, своей слабости, своего тела, которое она ненавидела. Как можно было полюбить его и её в комплекте? Он поднял на неё темные глаза с расширенными, почти чёрными зрачками, в которых утонул весь свет тусклой кухонной лампы. От уверенности в них свело низ живота так сильно, что захотелось сжать бедра, желательно — и самого Чана между ними. — Ты можешь, — произнёс он, вновь приближаясь к её шее, и каждое слово отдавалось горячим дыханием на чувствительной коже. — В любой момент. — Лине захотелось съёжиться и провалиться под землю от этой выворачивающей наизнанку нежности. — Хорошо? Он провёл большим пальцем по внутренней стороне её бедра и все-таки проник под край шорт, где пульсировала тонкая ниточка твёрдого сухожилия. Лина прикусила губу, чтобы не издать ни звука. Только ноги чуть дрогнули. Целую минуту его пальцы выписывали ленивые круги на её коже, не торопясь. И почему ей вдруг захотелось расслабиться? Откинуться на холодную столешницу, прикрыть глаза и просто… позволить? Не бежать по мокрой улице, оставив пощечины на каждой стороне небритых щек, а просто отдаться. Потому что это всегда жило в ней. С первой их встречи. Но легче было зарыть это чувство глубоко в себе под слоями показного безразличия, чем посыпать рану солью каждый раз. Эти взгляды за ужином — случайность, не более. Эти мимолетные касания, когда он поправлял её волосы — дружеская забота. А эту тянущую боль в груди при виде него можно было вылечить дистанцией. Но друзья не сидят на коленях друг у друга. Друзья не целуют шутливо в шею, задерживаясь губами на одну опасную секунду. Друзья не чувствуют, как у них перехватывает дыхание, когда кто-то из них входит в комнату. Это слово из шести букв было забыто ещё в начале. Только никто не хотел этого признавать. Слишком страшно. Слишком правильно. Слишком неизбежно. Чан вдруг встал между её разведенных ног — она все-таки поддалась. Его бедра уперлись в край стола, ладони сжали колени с обеих сторон, и Лина оказалась запертой. — Смотри на меня, — тихо приказал он, схватив её за подбородок кончиками пальцев. Ей захотелось закатить глаза. Но она подняла их. Дерзость все еще теплилась где-то внутри, но выглядела теперь жалкой попыткой отшутиться от собственного желания. Чан не стал ждать. Почему-то подумал, что теперь волен делать, что хочет. Его руки скользнули под её кофту — его кофту, — пальцы легли на голую, горячую кожу на талии, где собирались ненавистные складки, и сжались. А потом он прижался к ней всем телом. Стало тесно. Обоим. Через тонкую ткань его домашних штанов она ощутила очевидную твердость. Лина выдохнула. И что-то щёлкнуло в её голове. Секунды растянулись в минуту. В себя она пришла только когда лицо Чана было резко отвернуто в сторону, а собственная ладонь горела от удара. — Прости, — спешно выдохнула она, глядя на краснеющий след от своей ладони на его щеке. — Все в порядке, — Чан тут же убрал руки и растер щеку, пытаясь избавиться от колючих иголок на коже. Возможно, он действительно переборщил. И сам позволил себя ударить. Мог бы перехватить её руку -- реакция позволяла -- но не стал. — Чан, я… — она не смогла договорить. Как и договориться с самой собой. — Я все понимаю, котенок, — выдохнул он, наклоняясь к ней и медленно целуя в прохладный от испарины лоб, — Все будет только тем, чем ты сама захочешь, чтобы это было. Лина подняла на него блестящие глаза. Слезы застряли в ресницах. — Я не смогу дать тебе ответ, — прошептала она. Она боялась. Как же она боялась. И все-таки… Глядя на его покрасневшую щеку, на его спокойные, понимающие глаза, в которых не было обиды, на то, как он держал ладони на столе, чтобы не протянуть их к ней снова, Лина поняла одно: они больше не были друзьями. И, кажется, никогда ими не были.
