Заживо

      Беспечная тишина, темнота, без разницы открыты или закрыты глаза, отсутствие запахов и чувства. Какого это лежать в свежей траве, но не чувствовать её мягкости, прохлады и немного щекочущих прикосновений? Запаха лёгкой влаги, лёгких терпких нот?       Может быть это и к лучшему, исходя из противоположной стороны ситуации. Было не больно, когда отсекали голову, жгли кожу. Было не противно вдыхать трупный дым, но по какой то простой причине всё равно в глазах копилась влага, стекая на притоптанные ростки и смешиваясь с росой.       Было ведь не страшно, было не больно и не неподобающе. Это было как смириться с простым фактом, просто личное поражение, просто смерть.       Страшным было проснуться вновь.

***

      Всё началось со стука, с противного, режущего стука, чужого, но исходящего изнутри. Этот стук начался внезапно, прерывался, но не хотел заканчиваться. Он был гонгом в ухе, табуном лошадей, противным, шумным.       Он пытался его остановить, но как назло очень скоро оно начиналось снова. Всякие прочие движения, мнимые попытки вырвать из себя клокочущее нечто постоянно упирались во что то крепкое и не проницаемое.       Он жил с этим внутри непонятное количество времени, по ощущениям целую вечность, постепенно начиная привыкать. Какая разница что за зверь поселился в нём, он всё равно не чувствовал существенного дискомфорта. Он привык. Стук стал для него отсчётом, бесконечным, бесцельным и пустым.       В один из очередных участков, когда он считал стуки и думал, его глаза прорезал ослепляющий свет. Он машинально закрыл глаза прикрыв их руками, но осадок остался, так что он дёрнулся.       Нутро рычало в ярости. Почему даже в конечной тишине есть то, что его беспокоит?! Пальцы сжались, пытаясь вырвать злополучные источники раздражения, а потом стало светлее. Он задёргался ещё быстрее, в конвульсиях, пытаясь вернуть темноту.        Голосовые связки напряглись, хотя он чувствовал это так отдалённо, словно дёргая ниточки. Двигаться стало трудно, попытки прекращались и начинались заново с какой то периодичностью. Ориентиром стали те самые удары живого существа внутри, каждые восемь ударов была попытка напрячь тело, показать дискомфорт и избавиться от него.       Это было бесполезно. Всегда бесполезно, но что то разжигало в нём жгучую ненависть, ужасное чувство несправедливости, ярость, питающие конвульсии душевнобольного.       Светло-серый свет, то затухающий, то усиливающийся резал глаза. Иногда, он кажется пропадал, но это был короткий промежуток времени. В эти мгновения он мог открыть веки - слишком долго он держал их напряжёнными и не ручался, сколько ещё сможет держать контроль.        Открывать их в моменты пика яркости света было опасно для его состояния, ведь это причиняло ему... Боль.        Он додумал до этой пугающей мысли и снова забился с открытыми глазами, пуще прежнего дрожа, пытаясь забиться в самый тёмный угол этого пространства. Его до ужаса пугало и бесило то, что что-то пытается вытащить его из тишины и спокойствия, из нирваны и критически равнодушного состояния.       Он вырывался, пока что то не поменялось, стало темнее, двигаться ещё тяжелее, что-то упиралось в него с двух сторон. Это положение устраивало его больше: стало темнее, невозможность пошевелиться было для него привычным явлением. Единственным минусом стало то, что похоже зверь где то внизу испугался от перемены, взбесился и стал ещё тщательнее и громче биться в его теле.        Иногда ему казалось что он пересчитывает его рёбра, постукивая по каждому, за какой то надобностью. Он выветрил эти мысли прочь.       А потом его голова встретилась с пустотой и снова стало просто двигать некоторыми частями тела, его что то вернуло в исходное положение, стало светлее. Мышцы напряглись а мозги плавились от накопленного гнева. Он готов был умереть от этого полу сковывающего чувства.        Пытка была медленным варением в котле, плавлением свечи от пламени. Он двигался, дёргал за ниточки мышц, напрягал всё что можно было, делал всё что можно. Дискомфорт от чередующегося света и тьмы, некоторая свобода движений, шанс выбраться из пут, но такие же крепкие узлы по рукам и ногам. Они как будто давали ему надежду, что наказание закончится, ложную надежду.       Это было началом его пытки. В один из промежутков времени он начал слышать. Это случилось внезапно, резко, без какого либо предупреждения. Шелест листьев, крик, пение птиц, голоса. Он не чувствовал ничего до этого, ничего, а потом внезапно на него вылили ушат отвратительных, режущих звуков.        Эти звуки вбивались в его барабанные перепонки, желая своим разнообразием октав, резкостью и остротой пронзить, оглушить или доставить колющий импульс в голову. Голова резко заболела, как от крепкого удара по ней крепким камнем, оглушив.       В своих покаяньях, в голове, он даже замолился, проскочила мысль, что жизнь со ста зверьми внутри была спокойна. Вереница и мешанина звуков насиловали его мозг в полной степени и это застало его врасплох.       Веки отпоролись и он замер. Это был шок и сознание помутилось. Стук прекратился, самые громкие из звуков тоже затихли, он видел всё яркими пятнами, испытывая почти пик боли, прежде чем даже мышцы перестали слушаться.        Опять какие то оглушительные звуки, яркость на максимум и звуки, ужасные звуки - у него в мгновение отнялось зрение, слух не подводил. Головокружение, тошнота и перемена ясности сознания с чем то опьяняющим, давящим на сознание, на гнев, что порождает всё большую ярость.        Тьма, темнота, бесчувствие - он тянулся к ним, ползя вверх, подальше от света, но его всё время тянули в самую яркую из бездн. Он чувствовал влагу у своего рта, стекающую по лицу.        И он дополз. Стало темно. Стало тихо. Относительно тихо. Зверь внутри бился с неистовой силой, но теперь он был так свободен, как в пустом пространстве прежде. Его тянуло в определённом направлении, пока наконец он не понял, где земля.       Шуршание где-то рядом раздражало, силы приходили к нему волна за волной, он напрягал мышцы и слышал крик, разрывающий уши. Он расслаблялся и тишина накатывала снова. Что-то для себя поняв, он больше не смел напрягать некоторую группу мышц.       Стало намного проще. По привычке он искал опоры на две ноги, но встать не мог, сначала было унизительное ползанье, а после хождение на четвереньках. И всё время к чему-то его подталкивал гнев, он чувствовал, чтобы успокоить его ему нужно сделать что-то, что-то ломать, перестать быть в унизительном положении.       Внешнее пространство питало его силы, он пытался и пытался. Размытое зрение очень скоро стало пятнистым, а после он дополз до стены, стукнувшись в неё головой. Он держался за неё, наконец вставая на обе слабые ноги.       Он двигал глазами, меняя фокус со своей руки, но каменную поверхность, на ноги, на одежду. Глаза видели темноту и игру света, он мог различить свои ногти, но виденье дальше вытянутой руки давалось ему ужасно тяжело.       Так же быстро его уши привыкали к постороннему шуму, ужасно быстро. Мозг додумывал - источником большинства звуков был он сам, от этого он старался двигаться меньше, чтобы не издавать их.       Большинства, но не всех. Он обратил весь накопленный гнев на другие источники и самым явным из них стало дыхание. Он ковылял до него, много раз останавливаясь до следующего вдоха, в глазах стояло размытое изображение, приходилось додумывать. Он ещё жив, его мучают, это пытки, ему стоило бы убить мучителя и сбежать. Быстрее, пока у него есть силы.        Он старался держать равновесие и ускоряться. В его голове была одна единственная мысль - убить. Словно обезумевший слепой хищник на своей последней охоте, двигающийся только по наитию, по чувству крови, по предсмертному дыханию жертвы.       Он начал видеть силуэт, его шаги стали целеустремлённее, он напрыгнул на фигуру, руки вцепились в плечи, а лицо приближалось, в диком желании перекусить сонную артерию мучителя.       Что то резко потянуло его назад, за голову, не давая приблизиться. Его руки давно впились в живую плоть, но свой скальп был в руках другого. Лицо остановилось с открытой пастью напротив другого лица.        Мир замер.       Поблёкшие силуэты вражеской базы, мучившие его белые с красной вышивкой халаты, перекошенные рожи, что стояли у него в сознании испарились, глаза не отрываясь смотрели в очертания лица юноши напротив.       Эти черты никогда не были собирательным образом, никогда показательным врагом, они всегда, абсолютно всегда были единственным человеком. Бледность кожи, разрез глаз, оттенок волос и бровей, узость губ, угол челюсти, длина ресниц.       Из общего портрета выбивалась только влага, стекающая из покрасневших глаз непрекращающимся ручьём - он просто не привык видеть его заплаканное лицо.       Осознанная мысль ещё не сформировалась в плавящемся мозге, когда челюсть и язык автоматически сформировали два слова. Они вышли из него шёпотом, дуновением в лицо другому.        Это стало последним штрихом для того кто сказал, завершая искусный портрет такого знакомого и давно забытого человека. А потом картина заговорила.        - Это я, Цзян Чен.        Он говорил тихо, хрипло, со слезами и огромным отпущением в сжавшемся сердце. Его голос не резал уши, руки ослабли, на ладонях осталась тёплая кровь, капающая с гулким звуком в образовавшейся тишине.        Вэй Усянь сам подался вперёд, сжав в объятиях холодное тело. Его лицо упало на плечо, а горло выдавало воющие звуки.       Они не могли не раздражать слух Цзян Чена, но он не смел. Его затылок отпустили и голова непроизвольно уткнулась в плечо.        Ему казалось, что он чувствует запах, чувствует тепло, от чего всё тело расслабилось, а гнев испарился. Вей Усянь не смог удержать оба слабых тела и они оба упали на колени друг перед другом.        Ужасная слабость в ярком сознании, воспоминания обрывками, ужасающая тоска, грусть, что то такое незнакомое. Он не мог контролировать ни мышцу, просто не смел, пока его тело, как кукла оставалось в душащих объятиях Вей Усяня.

***

       Это было долго. Чересчур долго. Ослабшая Вэнь Цин скатилась на скамье возле входа в пещеру. К ней вышел Вэнь Нин и тоже обнял свою сестру за плечи. Взгляд девушки устремлён к небу, к рассветому небу.       На душе было смятение, глубокая усталость и растущее счастье. Долгие месяцы они восстанавливали тело мертвеца, вливали в него душу, по крупицам восстанавливали зрение, контроль над мышцами, слух.        Он кричал, как живой, двигался, как в предсмертных конвульсиях, бесился и рычал как зверь. Его связывали ремнями, зашивали раны, следили за состоянием. Все силы были брошены на него и росток дал плоды.       Вей Усянь, бедный молодой мальчишка успел стать ангелом хранителем. Спал чутко, следил постоянно, не отводя взгляд и был в состоянии бочки с порохом: искра и он взорвётся, сгорит без следа.        Голод стал для него нормой, мешки под глазами и ужас, когда сердце переставало биться, его отдушиной стали беспорядочные движения мертвеца, борющегося за жизнь.        Молодая девушка приобрела за такой срок слишком много складок на лице и пару прядей седых волос. Она крепко встала, и не оборачиваясь ушла вниз.       Вэнь Нин смотрел ей вслед и вздыхал. Его сестра шаталась на ветру, но её быстро подхватили бабушки и дяди, несущие на носилках только что бесноватого мертвеца сюда. Он сам знал, какого это возвращаться к жизни, возвращать все прелести живого тела.       Он снова зашёл в пещеру, в самую глубь и вздохнул глубокий чёрный дым тёмной материи. Дышать ему не надо было, но само его нутро требовало, чтобы как внутри, так и снаружи его тела тёмной энергии был избыток.       Он смотрел на две затихшие фигуры, слившиеся в одну статую. Подойдя ближе он поднял обоих с некоторым трудом и усадил на один из камней, напоминающих ложе.        Его тело окрепло спустя столько времени, хотя всё было далеко не без изъянов. Он отвёл от себя эти мысли и заговорил. Его голос почти не шатался в поисках тонов, звучал вполне уверенно.       - Вей Усянь, тебе стоит отдохнуть.        Цзян Чен дёрнулся и с резким хрустом повернул голову в направлении раздражающего звука. Его тело напряглось, а глаза распахнулись, желая видеть нарушителя спокойствия.        Вэнь Нин ожидал что после этих слов у Цзян Чена будет враждебность, но он также думал, что благодаря узнаваемой фигуре своего брата, тот не станет набрасываться на него, а просто встанет в защитную позу. Эта мысль была ошибочной.        Он не учёл одной очень важной детали, которой не учитывал никогда - он был Вэнем. Хотя на нём и не было узнаваемого белого халата с красной вышивкой, но некоторые черты лица и привычки в мелочах запросто могли его выдать.        Вэнь Нин увидел яростно безумный взгляд и попытался спрятать некоторые украшения на одежде, прежде чем встать в секундный ступор. Это не поможет, Цзян Чен знал и видел его лично.        Шатающаяся и сильная фигура прыгнула в сторону ходячего трупа, издавая ужасающее рычание. Тот отскочил с ловкостью, но всё равно еле избегал атак только очухавшегося мертвеца. Аура вокруг них давала преимущество обоим.       Гнева Цзян Чену придавали звуки, которые они оба издавали и всплывающие воспоминания о матери, об отце. Он рычал всё сильнее, рвался за отрывом ткани, желая разорвать фигуру перед собой.        Вень Нин тоже кричал, но уже обращаясь к Вей Усяню.       - Усянь! Флейта, печать! Что-нибудь, Усянь! Иначе мы оба не выйдем отсюда целыми, поторопись!!!        Цзян Чен разбирал слова, хотя смысл некоторых не понимал. Он вторил крикам не неразборчиво, с максимальной яростью и хрипом голосовых связок.        - Я убью тебя, Вэньская собака! Я убью тебя за моих родителей, за моих солдат, я убью тебя ещё раз!!!       Крик именно Цзян Чена вывел Усяня из ступора и тот слабыми конечностями рвался вглубь пещеры. Шершавые стены оставляли ссадины на его ладонях, он всё оборачивался назад.       Ближе всего лежала флейта и он поднёс её к губам. но выдавить из себя ни вдоха он не смог, пальцы дрожали, не в силах зажать нужные ноты. Он пытался крикнуть, но выдавался только хрип.       Флейта была откинута, как и оба тела, вцепившиеся друг с другом на земле. Вэнь Нин отталкивал от себя Цзян Чена, второй же вцепился в руку первому, вырывая кости с мясом, как безумная собака. Вэнь Нин нахмурился и чуть сжал челюсть, бормоча себе под нос проклятия - он не смел ударять в ответ, только далеко откидывать тело.        Цзян Чен пролетел расстояние до другой стены и чуть очухавшись помедлил. Вей Усянь хрипнул что то на Вэнь Нина, но тот не сводил взгляда с взбешённого, и не зря. С новой силой тот помчался на него, намереваясь оторвать голову.        На минуту замерший Вэй Усянь сам укусил себя, пытаясь охладить разум и наконец взял в руки печать. Его сильно терзали сомнения, но всё же он сорвал с неё талисман, сжал в руке и сконцентрировавшись, развернулся, выдвинув её перед собой.        Оба трупа замерли. Из сжатых челюстей Цзян Чена шла пена, но он больше не мог двигаться. Вэнь Нин тоже застыл. Рука Вей Усяня, держащая печать задрожала, но он придержал её другой, гулко и сухо сглотнув.       - Подойдите. - скомандовал он.        Два тела встали, подошли и стояли рядом. Их головы были повёрнуты на Вей Усяня, но глаза Цзян Чена всё время смотрели вбок на Вэня. Вены на его висках вздулись, лицо побагровело, приобретя оттенок запёкшейся крови.       По лицу парня стекла капелька пота, скрывшись в растрёпанных локонах чёрных грязных волос. Вей Усянь смягчил голос, почти скрыл дрожь и начал.        - Прекрати, прошу. - Он говорил это, чуть опустив руку. Печать в его руке вибрировала и он ударил себя ей пару раз по голове, прежде чем снова выпрямиться.        Глаза Цзян Чена успокоились и насильно перевелись на Вей Усяня. Он должен был безумно злиться на Вэня, но его нескончаемую ярость насильно подавили. Его это раздражало и он начал говорить в ответ.        - Что ты делаешь? - Процедил он криво, почти не узнавая своего собственного голоса. От этого он съёжился и только сильнее разозлился.       Вей Усянь уже тяжело дышал, его ноги косились, а капли пота пропитывали спину и воротник.        - Цзян Чена, дай мне объяснить.       - Успокойся, - дополнил Вэнь Нин.        Слова от стоящего рядом снова зажгли в Цзян Чене гнев и он дёрнулся. Это отразилось на Усяне и он снова крикнул.        - Стой! - Он гулко выдохнул и выплюнул со слюной свежую кровь. Он обратил взор на Вэнь Нина: - Молчи.        Вэнь Нин кивнул.       Усянь гулко вдыхал и выдыхал в тишине, шумно и тяжело, прежде чем снова поднимая печать дать команду.       - Отойди, - он указал сначала на Вэнь Нина, после на дальний угол у стены. Труп послушно встал, куда ему сказали, отчего в уголках рта Вей Усяня появилась улыбка. Он ослабил влияние печати на три метра возле себя, что сбросило с него гору. Было хорошо, что Вэнь Нин был разумным и слушался команд даже без влияния тигриной печати.       Взгляд Вей Усяня перешёл на Цзян Чена.        - Сядь. - он указал на оставшегося перед собой брата.       Тот хотел сильно возмутиться и вспылить, но по неведомой себе причине сел прямо на месте в позу лотоса. Он смотрел на Вей Усяня, без желания убийства, но со злостью.        Усянь тоже сел напротив, на холодный камень, пустив печать к ногам, но нисколько не ослабляя её влияние. Он открыл рот, в попытках подобрать слова, открывая и закрывая его как немая рыба, пока, прокашлявшись, не спросил.       - Как ты?..       Цзян Чен сосредоточился на его словах, возвращая смысл и вертя его в мыслях, всё ещё пытаясь понимать. Он тоже открыл рот и выдавил из себя:        - Нормально. - это звучало криво и немного не по тону: - Когда я был жив, говорить было проще. - добавил он.        Вей Усянь улыбнулся и поспешив выпалил.        - Ты и так жив, куда уж тебе. - он усмехнулся.        Цзян Чен замер. Он напрягся и скрестил руки на груди, сжимая свои предплечья. Теперь вопрос задал он, с явной настороженностью и опаской.        - В каком смысле жив? - Он нахмурился, выдавая свои догадки: - Мы же мертвы, мы все. - он увидел заминку у Вей Усяня и, помедлив, спросил: - Где мы, Вей Ин?        Вей Ин сидел минуту, копошась в голове. Он пытался вспомнить, что он должен был сказать только что проснувшемуся после гибели Цзян Чену. Слова крутились на языке, но он был не в силах их поймать, потому говорил не точно.       - Нет, мы не мертвы. Точнее не совсем. - Он сглатывал после каждого предложения, пытаясь говорить ровно: - Нет, ты был мёртв, но уже нет.        Глаза Цзян Чена расширились в человеческом удивлении и Вей Усянь поспешил говорить ещё более непонятно.       - Не спеши, Чен-Чен, погоди, ты труп, да, живой труп, ты жив, но тело надо... Забудь, ты просто жив! Как и Вэнь Нин - он указал на другого, что смотрел за ними: - И я жив! Но я не труп, я выжил. Я больше не могу идти по пути совершенствования. Я.. я боюсь, я бы никогда не смог вернут тебя другим путём, так что...        - Что ты сделал?! - Цзян Чен гневно перебил. Его тормозивший мозг находясь в пространстве, дочиста пропитанным тёмной энергией, думал так быстро, что был гениальным. Из горла Цзян Чена доносился низкий рёв: - Ты воскресил меня, сделав живым трупом?! Ты пошёл по тёмному пути?!        Вей Усянь замолчал, не отрывая честные гдаза от глаз брата. Тот понял моментально и продолжил, напрягая мышцы и пытаться встать. Цзян Чен сгорал от гнева, его мимолётное счастье исчезло - сейчас он был в отчаянье и глубоком разочаровании. Его поражала каждая мысль, как молния небесного испытания, но после них он явно не станет бессмертным.        Он не хотел верить своим мыслям, не хотел верить, что его брат Вей Усянь стал последователем тёмного пути, он не желал верить, что сам он не умер, как и его братья по оружию в той бойне, он не хотел верить, что то, что стучит внутри него не дикий зверь, а насильно запущенное сердце, он не хотел верить, что он грязный поднятый некромантией труп.       Его дыхание участилось, сердце билось быстрее и громче, глаза метались по тёмным очертаниям пространства, цепляясь за камни, за Вей Усяня, за мох и растения, за то, что он держал в руке. Взгляд остановился на этом предмете и он больше смог его отвернуть.       - Что это?.. - хрипло спросил он.       Вей Усянь проследил за его взглядом до металлической печати в его руках. На ней были выгравированы тигры, она сочилась видимой взгляду чёрной пеленой, он открыл рот, чтобы объяснить, но Цзян Чен заткнул его парой слов.       - Этим ты контролируешь меня?       Настигла тишина, которая оглушала. В ушах Вей Усяня был слышен гул крови. Он хотел закричать, что это не так, что это не то, не за этим, что он бы не посмел, но разве это было не так?       Он свесил голову, не в силах выдержать чужой взгляд.        Цзян Чен смотрел на него. Своими мёртвыми глазами, его зрачки пока не могли сужаться, поэтому чёрными безднами, закрывающими радужку, он смотрел. Он открыл свою пасть и выпалил в обвинительно-обречённой манере.        - Ты воскресил меня, чтобы я после смерти сражался на твоей стороне? - Он неестественно повернул голову в сторону Вэнь Нина: - Ты предал нас, а теперь хочешь заставить меня сражаться на их стороне?!       Глаза Вэнь Нина и Усяня головы обоих вздёрнулись, они неотрывно смотрели на Цзян Чена распахнутыми глазами. Вей Усянь поспешно и заикаясь говорил.       - Нет, это не так. Я не предавал вас, это... Это старики, женщины и дети. Дезертиры, отбросы! Мы не бьёмся ни на чьей стороне и я не буду заставлять тебя бороться, прошу, послушай.       Вей Усянь насильно повернул голову Цзян Чена на себя, встретившись с мёртвыми глазами и вопросом в них «Тогда зачем ты сделал это со мной?». Он открыл рот и у него пропал голос. Колени ослабли и он согнулся пополам, всё ещё держась за шею Цзян Чена.        - Я... - хрипел он. Холодная влага падала на подол одежды Цзян Чена, делая его темнее, и грубый равнодушный камень. У него давно кружилась голова, он чувствовал, как всё ускользает у него сквозь пальцы, он был страшно напуган. Дальше из его горла вырвался шёпот: - Я так боялся тебя потерять.        Он всхлипнул и еле слышно закончил.       - Я больше не хочу никого терять...       Он висел на нём, крепко сжимая затылок брата. Фаланги отчаянно держались за шею, не смея перекрывать важные сосуды, пока руки окончательно не ослабли и тело Вей Усяня не упало на холодный камень. Без сил, без сознания. Его рука бессознательно сжала подол одежды Цзян Чэна.        Бледный мёртвый парень в фиолетовых одеждах сидел. Его гнев не испарился, он перешёл в другую самую отвратительную форму. Этот гнев не давал ему шевельнутся. Печать его больше не держала, но он сам не смел двигаться.        Он молча сидел, не отрывая взгляда. Его мозг потупился, но фраза из головы не вылетала. Он много раз за это время потерял контроль над своим телом, о впервые по такой причине.       Его челюсть открылась а ровный голос прозвучал на всю пещеру.       - Уйди прочь.       Вэнь Нин хотел возразить, поднять Вей Усяня и отнести сестре, ему явно было плохо. Но он знал что не сейчас. Если он сейчас сделает хоть шаг не в сторону выхода, то безумный пёс Цзян Чен разорвёт его на маленькие куски и никакое сшивание ему не поможет вновь.        Он встал, сначала медленно ушёл, а потом всё больше ускоряя шаг побежал вниз. Ветер развевал его несобранные волосы, он держал в голове образ. Тёмный образ профиля молодого мёртвого юноши. На него валится гора за горой и все ждут, что он поднимет их. Но может ли он? Было ли ошибкой возвращать его к жизни?        Вэнь Нин впервые задавался такими вопросами, отчасти задавая их и себе: а стоило ли воскрешать его самого? Он точно не мог ответить чётко, внятно и как то понятно. В его голову просто врезался образ повисшего еле живого Вей Усяня на плечах Цзян Чена и выражение второго, смотрящего прямо перед собой. Смесь чистейшего ужаса, сожаления, невыносимой боли, утешения и ни толики гнева.        Выглядел ли он так же, когда сестра впервые увидела его после воскрешения и рыдала над его телом?