Утро первого секса Эндрю и Нила. Засосы [Высшая Лига]

Утро в Чикаго ворвалось в спальню полосами холодного, резкого света, пробивающегося сквозь щели в тяжелых шторах. Нил открыл глаза и несколько секунд просто смотрел в потолок, пытаясь сориентироваться во времени. Первой привычной мыслью была пробежка — асфальт, ритмичное дыхание, мили, сгорающие под подошвами. Вторым пришло осознание тяжести. Но это не была привычная свинцовая усталость после матча. Тело ощущалось иначе. За свою жизнь Нил перепробовал на вкус сотни видов боли: от ожогов и ножевых до переломов и растяжений, но эта тягучесть в мышцах, граничащая между изысканным наслаждением и тупым нытьем, была для него в новинку. Поясница едва заметно побаливала, отзываясь на каждое микродвижение, будто он неудачно приземлился на спину во время жесткого захвата на поле. Мышцы бедер тянуло, напоминая о силе, с которой их сжимали чужие пальцы. Нил осторожно повернул голову. Эндрю был рядом. Он лежал в своей излюбленной позе — прижавшись спиной к стене, создавая себе импровизированный барьер, но сегодня его лицо было непривычно расслабленным, а хватка на краю одеяла — не такой судорожной. Решив, что холодный душ — это единственный способ привести мысли в порядок, Нил медленно поднялся. Он собирался привычно проскользнуть мимо зеркала в ванной, не задерживаясь. Разглядывание собственного тела, покрытого картой из шрамов, никогда не доставляло ему удовольствия — это были лишь напоминания о том, от чего он бежал. Но сегодняшняя рутина дала сбой. Нил невольно зацепился взглядом за свое отражение и замер в замешательстве. Его шея и торс выглядели так, будто он прошел через эпицентр шторма. Фиолетовые и багровые пятна засосов перемежались с отчетливыми следами укусов, и их было так много, что они перехватывали внимание, затмевая даже самые старые и глубокие шрамы. За четыре года их «ничего» Эндрю не раз оставлял на нем метки, но такой результат всего за одну ночь... это было красноречивее любых слов. Нил осторожно коснулся пальцами самого крупного, почти черного засоса на изгибе шеи. Поморщился — ощущение было такое, будто он надавил на свежий синяк. В этот момент в отражении зеркала бесшумно открылась дверь. Эндрю зашел бесцеремонно, с тем видом, будто ему просто срочно понадобилась зубная щетка. Но его взгляд моментально замер на теле Нила. Он скользил по ключицам, по линии живота, по отметинам, которые сам же оставил несколько часов назад. В отражении Нил увидел, как за привычной маской скуки и ледяного холода в глазах Эндрю вспыхнуло что-то темное, густое и опасное. Эндрю остановился, привалившись плечом к дверному косяку и скрестив руки на груди. Он пристально изучал лицо Нила через зеркало, и Нил кожей чувствовал этот тяжелый, сканирующий взгляд. Эндрю искал — жадно и напряженно — хоть малейшую тень сожаления, раскаяния или страха после того, что между ними произошло. — Выглядишь паршиво, Джостен, — ровным, лишенным интонаций голосом произнес Эндрю, не разрывая зрительного контакта в отражении. Нил не отвел глаз. Он знал этот тест. Он знал, что сейчас Эндрю выстраивает свою защиту обратно, кирпичик за кирпичиком, и ждет, когда Нил даст повод всё разрушить. Нил невольно скользнул взглядом по обнаженному торсу Эндрю, и уголки его губ тронула едва заметная, почти торжествующая улыбка. Его собственный «результат» на теле Миньярда был куда скромнее того побоища, что Эндрю устроил на его коже, но для Нила эти метки были на вес золота. Прямо под пульсирующей жилкой на шее Эндрю красовались два четких красных пятна, а чуть ниже, по линии левого плеча, тянулась цепочка из укусов. Но взгляд Нила замер на ключице — там, где багровел самый яркий след, оставленный им в порыве безрассудства. Это было его клеймо. Его напоминание о том, что этой ночью Эндрю принадлежал не своим призракам, а рыжей проблеме, сметающую очередную дверь в размеренную жизнь Миньярда. Эндрю перехватил этот взгляд, и его глаза сверкнули опасным, холодным блеском. Нил также отметил, что предплечья Эндрю всё еще были обнажены — черные повязки, его бессменная броня, лежали где-то в спальне. Видеть его таким в их общем пентхаусе, без слоев защиты, до сих пор вызывало у Нила приятное покалывание в груди. Это было высшее проявление доверия, которое не нуждалось в словах. — Бывало и хуже, — произнес Нил буднично, будто комментировал прогноз погоды за окном. Но контекст прозвучал оглушительно: «Я ни о чем не жалею. Мне не больно так, чтобы я хотел остановиться». Нил специально не стал облекать это в высокопарные признания — он знал, что для Эндрю любая попытка «поговорить о чувствах» будет выглядеть как дешевая манипуляция. Расслабленные плечи и прямой, честный взгляд сказали всё за него. Эндрю прищурился, впиваясь в лицо Нила коротким, рентгеновским взглядом. Он искал трещину, искал ложь, но наткнулся на всё то же непробиваемое упрямство. — Будешь в следующий раз разглядывать меня так, и я подумаю о том, чтобы случайно ухудшить тебе зрение, — бросил Эндрю, отталкиваясь от косяка. Он развернулся и скрылся в глубине квартиры. Через секунду до Нила донесся мерный гул кофеварки. Это был его способ закончить разговор, не признавая своего поражения в этой безмолвной дуэли. Нил тихо усмехнулся своему отражению. Тело ныло, шея горела, а впереди ждал тяжелый день в «Львином Прайде», но впервые за долгое время он чувствовал себя абсолютно целостным. Пробежку сегодня действительно можно было пропустить — у него уже была вся необходимая кардионагрузка произошедшая в прошлую ночь. Он шагнул под ледяные струи душа, позволяя воде смыть остатки сна, но оставляя при себе каждое ощущение этой ночи. Команда ждала своих рядовых игроков, а Нил Джостен наконец-то перестал быть беглецом. Он стал кем-то, кто нашел свой дом в самом опасном месте на свете — в руках Эндрю Миньярда.