Вкус твоего отрицания

Час Волка. Время между тремя и четырьмя утра, когда мир замирает, а сквозь тонкую стену сна прорываются самые тёмные инстинкты. Хван Йеджи проснулась от того, что воздух в её собственной спальне стал чужим. Он был спрессован до вязкой, тяжёлой субстанции, в которой утонул даже лунный свет. Запах сосны, мокрого камня и чистой, первобытной силы — Энигмы. Она не слышала, как открылась дверь. Не слышала шагов. Только ощутила, как прогнулся матрас, а затем горячая, сухая ладонь легла ей на затылок, большой палец прошёлся по чувствительной точке у основания черепа. — Шшш, — голос Рюджин был низким, грудным, лишённым привычной для дневного света мягкости. — Это я. Йеджи даже не вздрогнула. Она лежала на животе, щекой уткнувшись в прохладную подушку, и позволяла этим пальцам изучать изгиб её шеи. Тело предательски расслаблялось, подставляясь под ласку, в то время как разум отчаянно пытался воздвигнуть баррикады. — Ты не пришла сегодня на собрание стаи, — спокойно сказала Рюджин, опускаясь рядом. От неё пахло ночным городом, дымкой и опасностью. — И перестала отвечать на мои сообщения. Третьи сутки. — Я болею, — голос Йеджи сел, прозвучал хрипло и жалко. Омега. Слабая, никчёмная омега. — Ты течёшь. — Энигма не задавала вопрос, она констатировала факт, от которого по позвоночнику Йеджи пробежал судорожный ток. — У тебя не было течки восемь месяцев. Ты пила блокаторы, а потом резко бросила. И теперь твоё тело мстит тебе за это. Йеджи попыталась приподняться, но рука на затылке лишь чуть усилила давление — не больно, но неотвратимо. Пришлось остаться на месте. — Уходи, Рюджин. Я справлюсь сама. — Справишься? — В голосе Энигмы прорезалась усмешка. — В одиночку, в квартире с разбитым стаканом на кухне, потому что у тебя тряслись руки? С простынями, которые ты уже трижды стирала за сегодня, потому что не можешь выносить собственный запах? Каждое слово попадало в цель с хирургической точностью. Йеджи зажмурилась, чувствуя, как жар стыда и желания одновременно заливает лицо. — Оставь меня в покое. — Нет. — Рюджин убрала руку, и Йеджи на мгновение показалось, что она обрела свободу. Но затем Энигма просто перекатилась, устроившись так, чтобы оказаться прямо над ней — нависая, не касаясь. Только горячее дыхание обжигало лопатку. — Ты нужна мне, Йеджи. И я возьму тебя. Разрешишь ты или нет — неважно. Но я хочу услышать, как ты попросишь. Вот оно. Самое извращённое — даже не контроль. А правда, с которой сталкивается каждая омега в присутствии Энигмы. Сопротивление бесполезно. Оно только разжигает охотничий азарт. — Пошла ты, — прошептала Йеджи, вкладывая в эти слова всю ненависть к себе, к своей слабости, к тому, как низ живота скручивает пустой, болезненной судорогой. Рюджин тихо рассмеялась. Этот смех был низким, бархатистым, и от него у Йеджи свело внутренние мышцы. — Я люблю, когда ты так говоришь. Это делает момент, когда ты сдашься, ещё слаще. И тогда Энигма сделала то, чего Йеджи боялась больше всего. Она опустилась ниже и прижалась губами к её шее. Не укусила. Не лизнула. Просто прижалась. Сухими, тёплыми, чуть шершавыми губами — туда, где билась бешеная пульсирующая вена. Йеджи выгнулась, как струна, и из её горла вырвался звук — полувсхлип, полустон. Рюджин не торопилась. Это было её главное оружие. Где любой альфа бросился бы рвать одежду, кусать, входить без подготовки, Энигма действовала как опытный палач, который знает, что боль — лишь пряность к главному блюду. Она провела носом по линии челюсти Йеджи, вдыхая её запах — умирающую розу и мёд, смешанные с горечью блокаторов, которые всё ещё выходили из крови. — Ты пахнешь как война, — прошептала Рюджин ей прямо в губы, не целуя. Только дразня близостью. — Как красивая, обречённая война. Как ты себя чувствуешь, детка? Голова кружится? — Отвали, — выдохнула Йеджи, но её руки, которые ещё секунду назад вцепились в простыню, чтобы не прикасаться, предательски потянулись к плечам Энигмы. Рюджин перехватила их. Легко, почти нежно, сжала запястья и завела Йеджи за спину, удерживая одной рукой. — Нет. Руками не трогать. Ты ещё не заслужила. — Я ничего у тебя не заслуживаю. Я тебя не звала. — Звала. — Рюджин наклонилась и, наконец, поцеловала её. Это был не тот поцелуй, которого ждёшь в ситуации насилия. Он был… мучительно нежным. Энигма взяла её нижнюю губу в плен, медленно, со вкусом, проводя по ней кончиком языка, словно пробуя на вкус каждую клеточку. Йеджи дёрнулась, пытаясь отстраниться, но Рюджин лишь углубила поцелуй, превратив его во что-то разрушительное. Она целовала её так, будто у них было всё время мира. Будто они были влюблены. Будто Йеджи не лежала сейчас, прижатая к кровати силой, превосходящей её собственную в сотни раз. Это был страстный, нежный, до тошноты интимный поцелуй. Рюджин изучала её рот: нёбо, внутреннюю сторону щеки, заставляя язык Йеджи танцевать в медленном, влажном, грязном вальсе. Когда она отстранилась, между их губ протянулась тонкая нить слюны. — Видишь? — хрипло спросила Рюджин, глядя в затуманенные глаза Йеджи. — Твоё тело знает, что оно хочет. Оно плачет по мне. Оно истекает по мне каждый раз, когда ты засыпаешь одна. Йеджи ненавидела её. Ненавидела так сильно, что это чувство жгло горло кислотой. Но вместе с ненавистью приходило нечто другое — липкое, тёмное, всепоглощающее облегчение. Не надо больше притворяться. Не надо держать лицо. Рюджин видела её насквозь. Энигма всегда видит. — Мамочка, — прошептала Йеджи, и тут же закусила губу, словно пытаясь поймать обратно это слово. Стыд обжёг щёки. Рюджин замерла. В её тёмных глазах вспыхнуло что-то первобытное. Одобрение. Голод. — Скажи это ещё раз. — Не приказ. Просьба, от которой тает костный мозг. — Нет, — всхлипнула Йеджи, отворачиваясь. Рюджин перевернула её на спину, развела колени бёдрами и нависла сверху, упершись ладонями по обе стороны от её головы. Теперь они были лицом к лицу. Йеджи выглядела разбитой — влажные ресницы, раскрасневшиеся скулы, искусанные в кровь губы. — Ты будешь говорить то, что я хочу слышать, — мягко, почти ласково сказала Рюджин. — Потому что я знаю, как сильно тебе нужен этот контроль. Ты отрицаешь чувства, чтобы не чувствовать себя слабой. Но сейчас, Йеджи… сейчас ты можешь быть слабой. Только для меня. Позволь себе. Рюджин начала раздевать её так, словно снимала обёртку с бесценного подарка. Медленно, трепетно. Футболка полетела на пол. Шорты — следом. Остались только кружевные трусики, пропитанные насквозь, и это зрелище заставило Энигму зарычать — глухо, низко, вибрирующе. — Боже, — выдохнула Рюджин, проводя ладонью по внутренней стороне бедра Йеджи, не касаясь самого сокровенного. — Ты даже не представляешь, как я хочу тебя трахнуть прямо сейчас. Разорвать тебя. Наполнить так, чтобы ты неделю не могла сидеть. Но… Она взяла себя в руки с видимым усилием. — …Но сначала я хочу, чтобы ты оседлала меня. Йеджи распахнула глаза. В них плескалось неверие. — Что? — Ты слышала. — Рюджин откинулась на спину, раскинув руки в стороны, демонстрируя полную открытость. — Садись сверху. Контролируй сама. Я не буду трогать. Только смотреть. И говорить. Это было хуже, чем если бы она просто взяла её силой. Предложение свободы в клетке — самая изощрённая пытка. — Ты психопатка, — выдохнула Йеджи, но её тело уже двигалось само. Руки дрожали, когда она потянула Рюджин за пояс джинсов, расстёгивая пуговицу с таким трудом, будто та была заколдована. — Медленнее, — приказала Энигма, наблюдая. — Не торопись. Я хочу запомнить каждую твою гримасу. Когда Йеджи, наконец, освободила её от одежды и нависла сверху, нависла, чувствуя жар чужого тела, Рюджин поймала её взгляд и сказала: — Смотри на меня. Всё время смотри на меня. Когда войдёшь — не закрывай глаза. Йеджи опустилась. Это было медленно, болезненно, восхитительно. Внутренние мышцы судорожно сжались, впуская Энигму, и она замерла, чувствуя, как наполняется до краёв, до рези внизу живота, до мурашек по всему телу. — Мамочка, — снова сорвалось с губ, и Йеджи заплакала. Тихие, стыдливые слёзы текли по щекам, пока она начинала двигаться — неуклюже, резко, словно наказывая себя. Рюджин не нарушила обещания. Она не трогала. Только смотрела — жарко, пристально, — и шептала: — Да. Вот так. Возьми то, что тебе нужно. Какая же ты красивая, когда ненавидишь себя за то, что получаешь удовольствие. Чувствуешь, как сильно я внутри? Как пульсирую? — Заткнись, — всхлипнула Йеджи, ускоряясь. — Не заткнусь. — Рюджин приподняла бёдра навстречу, заставив Йеджи вскрикнуть. — Я буду говорить, пока ты не кончишь. Ты так туго обхватываешь меня, будто боишься отпустить. А ведь ты даже не признала, что любишь меня. — Я не люблю тебя, — выплюнула Йеджи, хотя всё её тело кричало об обратном. Рюджин улыбнулась. Эта улыбка была жестокой и нежной одновременно. — Твои слова — ложь. А твоя киска всегда говорит правду. Она резко села, обхватила Йеджи за талию, прижимая к себе так, что они оказались грудью к груди, и поцеловала снова — грязно, влажно, с прикусами, с языком, исследующим каждый миллиметр. В этом поцелуе было всё: и страсть, и нежность, и обещание боли. Рюджин всасывала её губы, покусывала, а затем неожиданно нежно провела кончиком языка по припухшей нижней губе, словно залечивая рану. — Переворачивайся, — прошептала она прямо в рот Йеджи. — На четвереньки. Я хочу сзади. Йеджи подчинилась. Она уже не могла сопротивляться — течка выжгла остатки воли, оставив лишь первобытное желание быть взятой. Ладони упёрлись в матрас, спина прогнулась, голова упала вниз — поза полной сдачи. Рюджин встала позади. Провела ладонями по её спине, от лопаток до копчика, заставляя Йеджи вздрагивать от каждого прикосновения. — Такая послушная девочка, — мурлыкнула Энигма, входя в неё одним долгим, плавным движением. — Ты просто создана для этого. Для меня. Она двигалась медленно и глубоко, насаживая Йеджи на себя с каждым толчком. Её рука легла на затылок омеги, прижимая лицом к подушке, не давая повернуться. — Не смотри на меня. Сейчас не надо. Просто чувствуй. Как я растягиваю тебя. Как наполняю. Как ты стонешь в подушку, потому что боишься, что соседи услышат, какая ты извращенка. Моя извращенка. — Да, — прохрипела Йеджи, сдаваясь окончательно. — Твоя. Рюджин ускорилась. Ритм стал жёстче, глубже, каждый толчок сопровождался шлепком тела о тело. Она наклонилась, прикусила плечо Йеджи — не до крови, а так, оставляя глубокий след зубов, который будет ныть несколько дней. — Скажи, что ты моя. — Я… твоя. — Скажи, что любишь, когда я груба с тобой. — Люблю. Боже, Рюджин, да, люблю. — А теперь скажи, что ты чувствуешь ко мне. Йеджи замолчала. Даже сквозь туман течки, сквозь всепоглощающее наслаждение, где-то глубоко в ней остался островок гордости, который отказывался умирать. — Нет, — выдохнула она. Рюджин остановилась. Замерла внутри, не выходя. Это было мучительно — находиться на грани оргазма и чувствовать, как всё замирает. — Скажи, — повторила Энигма, сжимая её бёдра до синяков. — Не могу. — Можешь. Или я остановлюсь прямо сейчас. И уйду. И оставлю тебя мокрой и пустой до утра. Йеджи разрыдалась в голос. По-детски, с всхлипами и соплями. — Я… я чувствую… — слова давались с боем. — Я люблю тебя, чёрт возьми! Люблю, ненавижу, люблю, я не знаю! Просто трахни меня уже! Рюджин зарычала — торжествующе, дико — и впилась поцелуем в шею Йеджи, одновременно входя в неё резко и глубоко, доводя до крика. Оргазм накрыл их одновременно. Йеджи конвульсивно сжималась вокруг неё, выгибаясь дугой, теряя сознание на секунду. Рюджин сжимала её так, будто пыталась сломать, и одновременно целовала — в плечи, в спину, в мокрые щёки, в уголки губ. А потом всё стихло. Утро. Свет за окном был серым, предрассветным. Йеджи лежала на боку, чувствуя за спиной тепло чужого тела. Рюджин обнимала её, уткнувшись носом в затылок, и медленно водила пальцами по её животу. — Ты в порядке? — голос Энигмы был мягким, почти испуганным. Йеджи хотела сказать «отвали». Хотела встать и уйти в ванную, запереться там и сделать вид, что ничего не было. Но тело не слушалось. Оно таяло от этой нежности. — Я не люблю тебя, — тихо сказала она, глядя в стену. — То, что я сказала… это была течка. Гормоны. Рюджин ничего не ответила. Только поцеловала её в плечо — долгий, влажный, невероятно нежный поцелуй, в который вложила больше чувств, чем в любой предыдущий. — Конечно, — прошептала она. — Я знаю. Она знала, что это неправда. Йеджи знала, что это неправда. И это молчаливое знание, повисшее в воздухе между ними, было самым интимным из всего, что случилось этой ночью. — Останься, — прошептала Йеджи, ненавидя себя за эту просьбу. — На завтрак. Хотя бы. Рюджин улыбнулась в её волосы и крепче прижала к себе. — Я никуда не уйду, детка. Никогда. За окном вставало солнце, и в первый раз за долгие месяцы Хван Йеджи позволила себе просто… поверить.