Никто не был найден

Раны почти не болели — разве что где-то далеко, вне сознания, секундными вспышками и без остаточного следа. Ганнибал сидел неподвижно, забросив ногу на ногу, сцепив ладони замком. Он был слишком занят, чтобы слушать жалостливые просьбы тела о помощи: рядом проявился силуэт — такой же неподвижный и элегантный, в классическом костюме приглушённо-синего цвета — и поглотил всё его внимание. Ганнибал скользил по нему жадным взглядом, одними только глазами, кажется, съедая сначала голову, затем широкие плечи, затем пояс… Довольный выдох вырвался наружу сам собой. Он никогда прежде не чувствовал такого насыщения, как в этот момент. — Тебе здесь нравится? — наконец спросил Ганнибал, когда силуэт перестал плыть очертаниями, сменив их на чёткий контур. Приподнятый уголок губ — бледный оттенок довольной усмешки, — кажется, не остался появившимся рядом Уиллом незамеченным. Капелла источала волны света со всех боков — мягкие, пастельно-жёлтые косые столбцы даже немного грели. В них танцевали белые крапинки-пылинки, огибая рельефные колонны и охотно лепясь к стенам, украшенным изображениями святых. Прямо под ногами распласталось… — То самое «единственное напоминание о смерти», как ты когда-то говорил, — Уилл не спрашивал, а констатировал, опустив взгляд на скелет, словно высеченный росчерками угля на полу. Кости предплечий и кистей складывались в молебной позе — теперь уже и Уилл усмехнулся. На вопрос Ганнибала он не спешил отвечать, но это совсем не раздражало, а скорее служило лишним подтверждением того, что игра в вопросы-ответы перестала быть столь необходимой. — Да, именно. — Это… вдохновляюще, — изрёк Уилл после небольшой паузы и прикрыл глаза. Ганнибал же продолжал на него смотреть. — Шрамы тебя совсем не портят. Уилл оставался неподвижным. Он не стал в порыве прикладывать руку к щеке, где кожа туго сворачивалась в выпуклую розоватую полоску, просто ответил — и опять не спрашивая: — Ты говоришь искренне. — Но, чтобы раны стали шрамами, нужно сперва остановить кровь. Уилл всё-таки открыл глаза, посмотрел в ответ и произнёс медленно, заставляя Ганнибала снова невольно и с удовольствием выдохнуть: — Я доверю это тебе. В наступившей тишине они вместе отклонились назад, опёрлись на спинки своих сидений. Синхронность движений, плавно сменяющих друг друга, не казалась чем-то удивительным — всего лишь закономерность, естественный порядок вещей. Боль снова коротко вспыхнула под рёбрами. Ганнибал почти забыл о собственном пулевом ранении. Вспышка длилась долю секунды и, как и в прошлые разы, сошла на нет, не оставляя о себе ни единого напоминания — стены капеллы продолжали надёжно защищать от подобных побочных эффектов, тесня их наружу, в ночную темноту, на скалистый берег, омываемый волнами. — Это… вдохновляюще, — вдруг сказал Ганнибал. Он не делал никаких поворотов головы, кивков через плечо, но, судя по всему, Уилл понял, о чём он говорит. — Королевский трон, — Уилл слегка пошевелился. Прежде его голос звучал спокойно, почти без эмоций, и постепенно растворяющееся в стенах капеллы эхо только подчёркивало эти достоинства. Впрочем, теперь, когда Уилл позволил себе небольшую щепотку волнения, Ганнибал нашёл и такой оттенок весьма привлекательным. — Трон, расположенный на возвышении. Над прочими местами. Хочешь занять его? — Хочу, — Ганнибал улыбнулся. Со стороны Уилла всё-таки прозвучал вопрос. Интересно. — Чтобы обрушить на меня эту крышу? — Уилл вдруг улыбнулся тоже — приподнял уголки губ, обнажил зубы, слегка сощурил глаза. Он смотрел на Ганнибала как его собственное отражение в стоячей воде. Ганнибал склонил голову набок, снова жадно пробежался взглядом от чужих ног в лакированных туфлях до самой головы, задержался на рассечённых щеках. Раны и правда нужно будет обработать, чтобы в будущем они обрели столь приятный вид — две резкие линии, метки, проступающие шершавыми очертаниями на ухоженном лице. Человеческий глаз любит контрасты не только в живописи. — Я бы не поступил так с тобой. И с собой тоже. — Это прекрасно. Уилл полностью расслабился, уголки его рта оставались слегка приподнятыми. Ганнибал не сводил с него глаз: оказывается, слышать эту фразу от Уилла было ценно — даже без рук и лица, выпачканных в крови, и лунного света, превращающего красные разводы в густые-густые, тёмные-тёмные чернила.

* * *

Устойчивый внутренний гранит дал трещину. Джеку было унизительно в этом признаваться — себе и окружающим. Он покидал Палатинскую капеллу с мрачным видом. Нахмуренные брови и губы, сжатые в линию плотнее обычного, заставляли окружающих шарахаться в стороны, немедленно уступать дорогу. Меряя шагами огромную мощёную площадь, Джек в какой-то момент замер и развернулся, впечатался взглядом в роскошные входные двери, через которые сновали люди, кажущиеся сейчас особенно раздражающе-суетливыми. Ни единого знакомого лица. Джек отвернулся и продолжил свой путь, на ходу вытряхивая из пачки сигарету. Дым охотно вошёл в лёгкие, так же охотно вырвался наружу рваной струйкой. Это немного успокаивало, но недостаточно. Устойчивый внутренний гранит дал трещину. У Джека. У Уилла же он разрушился на десятки и сотни колючих обломков, вредных, не дающихся в руки, улетающих куда-то вдаль крошек. Он расплавился, словно лёд под нещадно палящим солнцем, разрезался на тонкие ломти, утонул в пучине подсознания — да мало ли что там с ним произошло, главное — он был уничтожен. И не только усилиями Ганнибала, Джек в этом убедился уже давно. Чувство вины заедалось тяжёлым сигаретным дымом. Испещрённая вдоль и поперёк Сицилия не дала никаких результатов: на острове никто не был найден — по крайней мере, из тех людей, которых Джек призрачно надеялся обнаружить.

* * *

Холодный ветер терзал порванные щёки. В позвоночник вдавливался грубый камень, но сил на то, чтобы перевернуться хотя бы на бок, не осталось. Глаза открываться тоже не хотели — Уиллу слишком нравилось лицезреть тёплый, залитый солнцем зал, ровные ряды сидений и Ганнибала в одном из своих дорогих костюмов. Бросать всё это ради ледяной ночи и немилосердной физической боли — какой в подобном обмене толк? Тем более — Уилл упрямо придерживался этой мысли — всё скоро должно было закончиться. Вот-вот, ещё немного… — Уилл, — негромко позвал Ганнибал. Уилл неохотно, но всё же открыл глаза. Классические костюмы оставались на месте, как и стены, и зажжённые свечи, и изображения святых, но под лопатками — сплошной камень, у Ганнибала — живот в крови, а на лице Уилла — два свежих пореза симметрично под обеими скулами. Пришлось опять зажмуриться. — Уилл, — снова раздалось рядом, хриплое от усталости и ран, но в то же время почти восхищённое. — Это было смело, но, как видишь, от себя не убежишь, даже таким способом. Уилл глубоко вдохнул, выдохнул, сделал над собой усилие и, распахнув веки, снова посмотрел на лежащего рядом Ганнибала. Вокруг была сплошная ночь. Ледяной ветер заставлял мокрые, тяжёлые от воды одежды липнуть к телу, а само тело в свою очередь — болеть лишь сильнее. Кровь текла бесконечной чернотой и слизывалась волнами, словно сотней жадных языков. — Теперь, когда твоя последняя попытка отречься от своей природы и умереть со мной в объятиях провалена, ты должен позволить мне обработать твои раны, — Ганнибал упёр ладони в землю, напряг руки и заставил себя подняться. Склонившись над Уиллом так, будто собственное состояние не доставляло ему никаких неудобств, он со значением добавил: — Ты мне обещал. Уилл всматривался в его лицо несколько мгновений, затем перевёл взгляд на рассыпавшиеся по ночному небу звёзды. Бездумно улыбнувшись, он просипел: — А ты обещал занять трон. Не забудь выполнить.