Толкуем правильно о неправильностях

      «Лето 2022 года. О да, оно было прекрасным. Мы с Димкой уехали на все каникулы к моей бабуле в "Голубятово". Мда, имечко для деревухи что надо. Рядом с нами вечно таскался его брат Егор, потому что конечно же, мы мелкие пиздюки, которых нельзя отпустить гулять одних даже в нашем захолустье на полтора домика. Так вот, несмотря на это недоразумение, и нет, я не Егора так называю, а ситуацию, мы все равно провели время просто охрененно. Сначала конечно было такое себе. Бабуся насела на нас со своей работкой. Но со временем мы приноровились и стали даже её нудятину превращать в чё то прикольное, типо игры или соревнований. А еще мы неплохо прокачали свою выносливость. Не, ну сами попробуйте сначала с утреца пораньше покопать огород, потом починить пару стульев и дверной проём, которые скоро уже в щепки разлетятся, а под вечер еще и воды натаскать. Ебануться можно от такого. Жаль, что каникулы заканчиваются, потому что у бабули было кайфово. Никакой домашки, никаких занятий, никакого наседания от мамки и никакого...него.» Я продолжал писать о прошедшем лете. Рой воспоминаний жужжал у меня в голове и желал вырваться на бумагу. Но с каждой новой строчкой буквы стали походить на кривые коряги, а ручка вечно выскальзывала из дрожащих пальцев. Бля... Мысли об отце, с которым придется встретиться уже очень-очень скоро, заставили поежиться. По шее начали стекать капельки холодного пота, а с форточки стало так дуть, как будто на улице разыгралась зимняя вьюга, хотя пару минут назад в комнату залетал тёплый ветерок с запахом бабушкиных цветочков. Надо закончить эту строку и спокойно ложиться уже спать, а то бабуля зайдет и подзатыльниками накормит. Что бы такого написать в завершение? Недолго думая, вписал в свой а-ля дневник шаблонную для конца фразу: «Не хотелось бы, чтобы это лето кончалось...» Ага, и многоточие еще добавь, типо загадочный. Интересно, когда я до такого докатился? Нет. Не то, чтобы мне прям интересно было вести дневник. Просто школьный психолог, приходивший на урок, рассказывала нам, что это типо помогает снять стресс, типо дает выйти наружу эмоциям и типо чтобы они не копились внутри. Хотя не очень помогает, если честно. За дверью послышались характерные медленные шаги и звук шуршания тапочек по полу. Бабуля была уже в возрасте и, как бы не грустно было это осознавать, еле перебирала ноги. Счастье было в том, что она вообще могла ещё ходить самостоятельно, без моей поддержки или костылей. Так же медленно, как и шла, она отворила дверь и посмотрела своим нежным взглядом таких родных для меня глаз. — Никиточка, внучек мой, ты почему это еще не в кровати, а? Завтра ж тебя ждет тяжёлый день. Нам надо будет собрать все твои вещи и уместить как-нибудь мои овощные закруточки! Ох емае...Что ж это делается то! Ты почему ещё форточку не закрыл, милый? Дует же! — пролепетала она тихо и, дойдя до другого конца комнаты, прикрыла окно. Тараторит так, что не успеваю информацию обмозговывать... — Бабуль, я уже собирался спать... —отвечаю я ей, осторожно отодвигая дневник в угол, туда, куда не падает свет, — А насчет сборов я думаю, что целого дня нам точно хватит. Не нужно так переживать. Она аккуратно пригладила мои торчащие во все стороны рыжие волосы, говоря что-то про то, как она уже соскучилась по своей дочке, а после поцеловала в макушку. Мы обменялись пожеланиями на ночь, и она неспеша ушла. Ещё немного посидев за столом и перечитав все свои записи, я со стула переместил своё измотанное работой тело на кровать. Ах, простыня мягкая, подушка холодненькой стороной уложенная, что ж может быть лучше? От таких приятных тактильных ощущений я быстро теряю всю энергию, перехожу в полусонное состояние и ожидаю прекрасного 10-часового сна, которого из-за работы не видел почти всё лето. Но сон не идет. Даже не подползает. Только я пристроился, только взбил подушечку, только удобно укрылся одеялком так, чтобы ноги не высовывались, а то страшный подкроватный монстр схватит меня за них, как в голову снова полезла какая-то дрянь. Мерзкие мысли вновь пробрались в мою голову, разлились густым тягучим сиропом по внутренним стенкам моего мозга заполнили его полностью, до краев. Зачем же я в такой прекрасной атмосфере, окружённый безкрайней любовью бабули и находящийся в полной безопасности, снова сворачиваюсь клубочком спиной к стене? Какого подвоха я ожидаю от старенькой миролюбивой родственницы, которая, нашептывая себе еле слышное "Господи, прошу здоровьичка моей любимой доброжелательной доченьке и целеустремленному внучику", ложится спать с мыслями о том, что бы приготовить вкусненького на завтрак. Она же не накидается какой-нибудь дряни в подъезде и не вломится посреди ночи ко мне, чтобы выместить обиду на всех людей за то, что её планы пошли коту под хвост и жизнь перевернулась с ног на голову? Конечно она этого не сделает. Она же не он. После неё у меня остаются красные следы только от помады на щеках, а не от железной бляшки ремня на спине и ногах. Целое лето мозг будто блокировал эти фрагменты моей жизни, а сейчас они вновь паразитируют его. Я постарался думать о чем угодно, лишь бы не о надвигающейся встрече. И мозг подкинул мне новых испытаний на прочность. Переживания об отце сменились другими, совершенно другими мыслями. А чувство страха и отвращения внутри, будто узел, завязанный где-то на уровне живота, сменилось приятным, но не менее пугающим покалыванием в той же зоне. Как там это девчонки называли? Динка говорила, что это "будто бабочки в животе". Херня какая-то. Если бы там были бабочки, то в моем случае они точно были бы плотоядными. В тот день что-то внутри меня треснуло, и я бы рассыпался на кучу мелких частей, если бы вчера перед сном не постарался хоть как-то собрать эту мешанину мыслей воедино. И вот, как бы я не отторгал эти воспоминания, они вновь захватили мой мозг. Пока я лежал с прикрытыми глазами, пытаясь выкинуть этот бред из своей башки, картина вчерашнего дня понемногу вырисовывалась, причем в мельчайших деталях.

***

Вечер. Мы возвращаемся с соседнего села с гулянки. Чувствуем себя измотанными и уставшими, но зато счастливыми, потому что день провели ну просто охренительно. Жаль бабуля позвонила и нагнала нас домой. Благо она отпустила нас впервые одних, потому что Егору пришлось уехать в город раньше нас. Димас крутит педали старого, повидавшего много кочек и оврагов велика, а я пристроился сзади, почти соскальзывая задом с велосипеда. Что-то заговорили про день, про погоду, про природу. Разговор особо не клеился, так как мы были выжаты подчистую, поэтому во время поездки домой хотелось просто помолчать. Но как же мы, два мелких дружбана-пиздюка, можем молчать в присутствии друг друга хоть пару минут? — Ну чё, Некит, как тебе турники у них? Скажи же получше, чем наши развалюхи, от которых можно только царапины получить из-за потрескавшейся краски? — вдруг спросил Димас. Он не отличался особой разговорчивостью, по сравнению со мной, хоть и в моменты наших пацанских перепалок любил поебать мне мозги со своим "Давай обсудим, давай обсудим!" Ну не люблю я этого. Как во время срача двух парней вообще можно найти время что-то обсуждать, когда тебе в табло то и дело прилетает чей-то кулак или колено? А он у нас парень такой, по виду не скажешь, но...нежный, что ли? Надо ему вот все словами решать, хоть ты тресни. Но бывают моменты, когда даже такой, как он, может выйти из себя. — Ну немного получше вроде...мгм, да...— бурчал я что-то не совсем членораздельное. Уместились мы на велике так, что мне сзади пришлось уткнуться этому громиле таблом в спину и обхватить его руками, чтоб не перевешивать и чтоб мы не переебнулись назад, особенно въезжая на всякие холмы. Димас конечно весит нихерово, как два меня почти, но на всякий случай я старался все же не отдаляться от него, чтоб сальтуху назад не сделали. Я не очень то люблю ездить сзади, потому что, честно говоря, ссыкотно. Легче, когда ты сам управляешь транспортом, знаешь куда едешь вообще, сам подбираешь под себя скорость. Ну и короче ощущается это по-другому. Димка же не церемонился: собрал на дороге все ямки, продрифтил на каждом повороте, заставил меня макушкой собрать все ветки в лесу. И наконец мы выехали на более менее ровную дорогу где-то в поле, где под вечер уже ну ни души, только коровки с лошадками пасутся. Он опустил левую руку с руля, чтоб она поболталась немного и отдохнула, а то на резких поворотах было видно, как вены на руках вздуваются. — Чё-то ты руки совсем не жалел сегодня, брат, — заметил я в течение еле ползущего разговора. Видимо этому придурку настолько зашли турники в той деревушке, что он натер себе мозоли, чуть ли не с грецкий орех размером каждая. Тогда я, видимо, решил проверить степень нанесённого ему ущерба, и моя рука невольно сама потянулась к его ладони. Все это происходило будто в фильме, когда одно действие растягивают на минут десять, чтобы показать все эмоции и чувства героев. В моменте даже промелькнула мысля: "А какого хуя я вообще делаю?" Но было поздно, ведь кончики моих пальцев уже коснулись кожи на его руке. Она была огрубевшая и шершавая, местами липкая, потому что в некоторых местах Димас стёр её до крови. Я вывожу пальцами круги на этих местах и думаю, что нужно что-нибудь ляпнуть, сказать хоть что-то, чтобы оправдать эти прикосновения, от которых по телу начали бежать мурашки. Да не бля, это ж от ветра... Мне просто холодно. Я ж такой дрыщара, что даже летом от лёгкого ветерка начинаю как осиновый лист дрожать. Конечно, да. Это ветер так влияет на мое тело. Вскоре я все же остановил этот дрифт пальцами, но руку не убрал. Она осталась лежать на его ладони, едва её касаясь. Димас, в свою очередь, тоже не шелохнулся, не одернул руку, не сбросил меня с велосипеда, в конце концов. Он просто ехал дальше, смотря куда-то вперед, и молчал. Как-будто все так и должно было быть, как-будто я именно в том месте, с тем человеком и делаю то, что нужно. Но почему такие неправильные действия по отношению к своему лучшему другу в моменте кажутся такими правильными? Может он не заметил? Может он реально просто не обратил внимание на то, чё я творю? А чё я вообще творю...Почему я просто не убрал руку? Зачем все еще держу его? Это все какая-то хуйня странная, чё происходит вообще... Но руку я все же не убрал. Я боялся, вдруг он от моего движения заметит, что до этого я касался его... Я заставлял себя думать все что угодно, находить любые оправдания своим действиям, лишь бы не осознать, что мне нравятся эти прикосновения. А мы все приближались к нашей деревушке. Все так же молчали. Все так же руки наши были одна на другой. Я боялся шелохнуться, боялся даже подышать слишком глубоко, хотя воздух мне явно нужен был, потому что, вспоминая все наши взаимодействия, сердце начинало биться с каждым разом все быстрее. Оно чуть ли не выпрыгивало от осознания, что все это время я с Димкой и правда был в слишком близких отношениях, в отличие от других друзей. Я не мог припомнить, чтобы пацанов доводил до дома или оставался у них на ночёвке. Еще подозрительнее мне показались наши тактильные взаимодействия. Мы при каждом удобном моменте стоим рядом друг с другом, невзначай стараемся коснуться: пальцем тыкнуть, за бока ущипнуть или за ухо потянуть. Все это раньше казалось такой базой, такими обыденными действиями. Причем, что странно, он тоже с другими челами здоровается только рукопожатием, а объятия не любит с детства из-за мамки своей непутевой, которая мало уделяла ему времени и внимания. Загон у него такой типо. А со мной все равно даже обнимается одной рукой "по-братски". Да нет, ну точно хуйня это все. Ну бывают ж дружбаны как братья. Мы с ним с самого детства не разлей вода блин. Мы ж не педики какие-то вонючие, чтобы вот это вот все? Так ведь? Пока я старался перенаправить мысли в другое, более положительное русло, мы уже подъехали к моему дому. А я даже и не заметил, как в деревню въехали, вот задумался так задумался бляха. Димка руку одернул первым и положил её к правой, уже лежащей на руле..ага. Ну, это успокаивает. Он же первым разорвал наш контакт, следовательно, он ну точно не педик. А я первым не сделал это потому, что был занят размышлениями. Ну вот, все сходится. Все отлично, и не стоит себя накручивать по всякой хуйне. — Ну чё ты, принцесса, замечтался? Слезай, приехали, — с подъебочкой сказал он. Но было в нём что-то такое, как бы так сказать, неуклюжее и неловкое, что я понял сразу: он точно все заметил... Как бы он не старался скрыть, все его тело показывало, что эта ситуация нарушила привычное ему спокойствие. Он нервничал. Пальцы выстукивали какой-то свой ритм по рулю, глаза бегали от земли до неба с птичками, а на мне остановиться все никак не могли, на шее проступили капельки пота, хотя на дворе уже было слегка прохладно, вечер же все-таки. Он явно что-то понял. А может и сделал для себя какие-то выводы? Вдруг он решит, что я больной? Решит прекратить общение? А что, если это наша последняя встреча? Вдруг в начале учебного года благодаря ему обо мне пойдет слушок, и я стану для всех "грязным пидорасом"? Опасения, как цунами, обрушились на меня. В висках начало пульсировать, а в ушах резко появился этот противный писк, как-будто мне чем-то долбанули хорошенько по котелку. Я старался не показывать, что меня что-то тревожит и поскорее попрощаться с ним: — Ну чё, давай тогда, эм...до завтра? — протараторил я, потирая ладони и стараясь не смотреть ему в глаза. Мы пожали руки. По-обычному, как со всеми друзьями. Пришлось все таки взглянуть на него. — До завтра, Некит. — ответил он удивительно спокойно и уехал. Какой-то он все таки другой. Что-то явно не так. Не надо было мне эту хуйню творить. Любой нормальный пацан давно бы уже въебал мне хорошенько, чтобы выстроить границы, а он наверняка просто пожалел меня... Оставшись наедине со всеми своими грязными мыслями, я медленно поковылял домой, представляя самые разные варианты развития: от позора перед всем миром и до... Фу блять, не буду даже думать о таком...