Об удовлетворении желаний

Илья перестает активно раскачиваться на члене, опускается до самого конца, и на секунду замирает, чувствуя, как внутри все растянуто до предела, до той грани, где боль уже неотличима от наслаждения. Влажная кожа липнет к чужой, и когда он чуть смещается, слышится тихий влажный звук, от которого у Петра перехватывает дыхание. На шее Петра два свежих отпечатка зубов. Один принадлежит Владу, другой Илье. Они расположены под разными углами, но от обоих уже начинает расползаться синяк. Из них все еще сочатся мелкие капли крови, такие темные, почти черные в полумраке комнаты. Илья ловит парочку из них пальцем. Не слизывает, как обычно, а немного отклоняется назад, увеличивая давление на нужную точку внутри себя, и одновременно, будто между делом, выводит пальцем небольшое сердечко на животе Петра. Кровь на бледной коже выглядит ярко, почти нелепо. Сердечко получается кривоватым, с чуть сплющенной верхушкой, но это делает рисунок только трогательнее. Влад последние несколько минут был занят истязанием губ Петра: целовал и кусал их попеременно, так что теперь они распухли и горят, а на нижней губе запеклась тонкая корочка. Илья касается плеча Влада, привлекая внимание. — Смотри, — говорит он, и голос у него низкий, какой бывает только после хорошей трапезы. Влад поднимает голову. Его глаза в обычной жизни серые, с холодным металлическим блеском вдруг вспыхивают, радужка заливается красным. Он не говорит ни слова, просто припадает к рисунку — сначала губами, едва касаясь, потом языком, проводя им по контуру сердечка, стирая кровь с такой медленной, почти неприличной тщательностью, будто хочет снять вместе с верхним слоем кожи. Петр вздрагивает всем телом от этого прикосновения языка к животу, от вибрации чужого голоса, от того, как Илья вокруг него сжимается в ответ. Грудь и живот начинают ходить ходуном, дыхание сбивается, становится рваным, грудным. Это не мешает Владу, наоборот, он ускоряется, вжимается лицом в кожу, почти дышит через нее. Илья, который на мгновение замер, поймав волну удовольствия, расслабленно откинув голову назад и прикрыв глаза, теперь снова начинает двигаться. Не спеша, со вкусом, насаживаясь и наслаждаясь возможностью контролировать интенсивность ощущений. Он не трогает себя, ему хватает той картины, что разворачивается перед ним: Влад, жадно вылизывающий его небольшую шалость, и Петя с закрытыми глазами и дрожащими ресницами. Когда сердечко полностью стерто — только влажный след на коже напоминает о том, что оно было, — Влад тянется к губам Ильи. Хочет поблагодарить за эту очаровательную работу. Их поцелуй начинается почти нежно, но через несколько секунд превращается в борьбу: кто кого укусит первым, кто задавит напором, кто не выдержит и отстранится из-за нехватки воздуха. Им нравилось это противостояние, пусть у Влада и было небольшое преимущество. Петя наконец находит в себе силы открыть глаза. Веки тяжелые, как после бессонной ночи, но он перебарывает себя. Подобное ощущение сопровождает его с самого первого раза, как он дал вампирам испить себя. Он видит Илью, его плотные молочные бедра, которые сжимают его тело с двух сторон, влажные от пота, с легкой россыпью родинок на них. Видит Влада, его покатые плечи и стройную подтянутую спину, плавно переходящую в ягодицы, все мышцы в его теле, кажется, перенапряжены сейчас. Этого оказывается вполне достаточно. Он кончает, не в силах сдержать ни звука, ни движения бедер навстречу Илье. Его тело выгибается, пальцы впиваются в простыню, и сквозь шум в ушах он слышит, как Илья вдруг выдыхает резче, сильнее сжимая член внутри себя, — значит, тоже не удержался. Расцепляются они не сразу. Тела не хотят отпускать друг друга, Илья так и лежит сверху на нем, под гнетом неги, которая ударила в голову после насыщения и оргазма. Пальцы все еще гладят, губы все еще ищут чужие, но пока упираются в сильную грудь, оставляя россыпь красных следов. Влад всегда уходит первым, ему надо покурить, ведь впереди длинная ночь, а его парни совсем не переваривают запах табака. Он выскальзывает из кровати, находит на тумбочке пачку, идет на балкон. Слышно, как щелкает зажигалка, как втягивается воздух, как дым выходит в открытое окно вместе с тихим выдохом, пока холодный вечерний воздух норовит пробраться в квартиру. Илья скатывается на освободившееся место на кровати и теперь лежит, смотря в потолок; Петя рядом, тяжело дышит и слушает собственное сердце. Вечер еще не закончен, и все трое об этом знают. Влад все еще голоден. — Собираемся, — говорит он тихо, принося с собой вечернюю прохладу, приятно пробирающую их голые и влажные тела. Петр кивает, Илья вздыхает, но оба поднимаются. Они одеваются не торопясь, но с внутренней готовностью и даже относительной бодростью. В комнате царит полумрак — только уличный фонарь пробивается сквозь неплотно задернутую штору и ложится желтыми полосами на разбросанную одежду, пустые стаканы, смятую простыню. Петр первым находит свои вещи, пусть и хуже всех ориентируется в темноте. Первым слоем термобелье: черная водолазка с длинным рукавом, тонкая, но плотная, из такой ткани, что не продувается ветром даже на огромной скорости. Он натягивает ее через голову, и воротник трогает еще не зажившие следы укусов, Петр морщится и ставит еще одну пометку в голове о том, что помимо чего-нибудь сладенького надо найти еще и пару пластырей. Дальше узкие джинсы, подчеркивающие длинные ноги, с усилениями на коленях из плотной синтетики, чтобы не протирались при постоянном трении о бензобак. Он застегивает молнию, поправляет ремень и хлопает по карманам. В них находится единственная карамелька, которую он сразу же распечатывает и закидывает в рот. Последнее это куртка, кожа на ней потертая, но мягкая, обношенная до идеальной посадки по плечам. Он помнит, как только после покупки она скрипела и жестко сидела, и позже после сотен километров дорог, дождей и ветров, наконец поддалась, облепила его как вторая кожа. Черная, с металлическими заклепками на плечах, которые холодят пальцы, когда проводишь по ним. Подкладка темно-бордовая, шелковая, и на миг, когда куртка выворачивается наизнанку, она вспыхивает алым. Петр застегивает молнию до половины, оставляя ворот открытым, чтобы видно было водолазку. На ногах ботинки высокие, на тракторной подошве, черная кожа, стальные вставки на мысках; в них его рост увеличивается на добрых пять сантиметров, а походка становится тяжелее и увереннее. Влад одевается рядом, почти синхронно. У него такая же куртка, они покупали их вместе. Но сидит эта куртка на Владе иначе, на нем она как влитая с первого дня. Под курткой тонкий свитер с высоким горлом, темно-серый, почти сливающийся с кожей. На поясе у него небольшая поясная сумка из черной замши, для самых необходимых документов и телефона. Последний штрих перчатки Влада без пальцев, черная замша, на запястьях и костяшках металлические кнопки. Илья совсем не похож на них. Он надевает широкие черные джинсы на низкой посадке, протертые на бедрах до белых нитей. Поверх идет хлопковая майка, белая и почти просвечивающая. Илья не надевает под нее ничего, и сквозь тонкую ткань угадываются очертания ключиц, сосков и тонкой линии светлых волос ниже пупка. Следом легкая серая толстовка, которая совсем не греет, но Илье и не нужно, ведь полукровки не мерзнут так, как люди. Его ключицы выглядывают из широкого ворота, и на левой, чуть выше ямочки, виднеется бледный след от укуса, очень старый, затянувшийся рубцом. Мотоциклы ждут внизу, на подземной парковке жилого комплекса. Петру принадлежит спортивный нейкед. Матовый черный, с алыми прожилками на баке тонкими и изогнутыми. Обода колес тоже выкрашены в красный, и когда мотоцикл движется, создается впечатление, что по асфальту несутся два тонких огненных пламени. Он владеет этим мотоциклом так, как обычно владеют диким животным: чувствует каждую его вибрацию, каждый намек на занос, каждое изменение сцепления с дорогой. У Влада в собственности классический чоппер. Низкий, длинный, с широкой задней покрышкой, бак вытянутый, темно-серый, с матовым покрытием, не отражающим свет, кастомизировался он по дизайну владельца. Этот мотоцикл не для гонок, а для того, чтобы растворять километры за километрами, чувствуя, как ветер обтекает тело с сумасшедшей скоростью и как тело сливается в одно целое с пространством и временем. Петр заводит двигатель первым. Звук отражается от бетонных стен, множится, превращаясь в сплошной гул, от которого закладывает уши. Влад отвечает через секунду, его бас накрывает волной, низкой и плотной, как удар в грудь. Илья стоит между ними, переводит взгляд с одного на другого, завороженно любуясь, а потом наконец делает свой выбор на сегодня. Илья прижимается к спине Петра сразу, еще до того, как они тронулись. Его ладони ложатся на бока Петра поверх куртки гладкой и холодной. Он проводит пальцами от талии вверх, к подмышкам, потом опускается обратно, скрепляя их в плотный замок. Петр чувствует это даже через плотную кожу: тепло ладоней и их тяжесть. Илья утыкается подбородком в его плечо, и дыхание щекочет шею сквозь воротник. Они встречаются взглядами, которые сейчас скрыты под визорами их шлемов. Без слов понимают друг друга, обозначая готовность кивком головы. Ночной Петербург раскрывается перед ними как книга, полная скрытых секретов и мерцающих страниц. Только что прошел короткий, летний дождь, тот, что обрушивается внезапно и кончается точно также, оставляя как напоминание только влажный воздух. Асфальт блестит, и в каждой луже отражается желтый фонарь, да так отчетливо, что кажется, будто под ногами второй город, перевернутый, но такой же живой. Машин почти нет, ведь время перевалило за полночь, и даже вечные пробки на набережных давно рассосались, оставив только пустую ленту дороги, влажную и скользкую, местами еще хранящую следы шин. Петр ведет мотоцикл так, будто это он среди них бессмертен. Он не сбавляет скорость на пустых перекрестках, не притормаживает перед поворотами — он ныряет в них, чуть наклоняя корпус, и мотоцикл послушно ложится на дугу, вычерчивая на асфальте невидимую линию. Илья, прижатый к его спине, чувствует каждое изменение положения тела Петра: как напрягаются мышцы живота перед торможением, как смещается таз при переносе веса, как левое плечо чуть опускается перед левым поворотом. Илья держится за него крепко, но не мертвой хваткой, скорее обнимает, вжимается грудью в чужую спину. Несмотря на несколько слоев одежды, он чувствует тепло, исходящее от Петра, такое живое и человеческое, яркое на фоне вампирской прохлады, которая исходит от Влада. Сейчас ему нужно это тепло, он закрывает глаза на несколько секунд, полностью доверяя телу, к которому прижат, и слушает: свист ветра в шлеме, урчание двигателя, редкие всплески воды из-под колес. На набережной Петя выжимает газ. Ветер становится плотным, почти осязаемым, он бьет сопротивлением по конечностям. Илья смотрит на проносящийся мимо город: гранитные парапеты, скользкие от влаги, темную воду реки, которая кажется в этот час манящей своей бесконечной глубиной, редкие фигуры пешеходов на мостах. Петр продолжает маневрировать. Он чувствует сцепление колес с мокрым асфальтом на интуитивном уровне, знает, где можно наклониться чуть больше, а где лучше выпрямиться, чтобы не скользнуть по разметке. Влад держится сзади, не пытаясь обогнать, не навязывая свой ритм, просто следует за ними, как тень. Фары бьют в зеркало заднего вида Петра белым, чуть слепящим светом. Его мотоцикл не создан для гонок, он создан для того, чтобы растворять километры, и Влад делает это мастерски: держит дистанцию, считывает траекторию Петра за секунду до того, как тот начинает маневр, и просто повторяет ее, без усилий, без видимого напряжения. Литейный мост встречает их холодной и синеватой подсветкой, Петр проскакивает его под рев двигателя, и перила мелькают, сливаясь в черное полотно. За мостом Выборгская сторона, промзона и пустынные проспекты, уходящие в темноту. Фонарей становится меньше, дома ниже, и небо раскрывается над головой огромным черным куполом, усеянным бледными звездами. Петр сбавляет скорость, потому что теперь дорога начинает петлять. Лес приближается незаметно: сначала отдельные березы на обочине, потом плотная стена сосен, потом запах хвои, пробивающийся даже сквозь фильтр шлема. Они съезжают с шоссе на грунтовку. Гравий хрустит под колесами, и Петр ведет мотоцикл осторожнее, но все еще уверенно, его мотоцикл не любит рыхлых покрытий, но он справляется. Илья отклеивается от его спины, чтобы оглядеться, но тут же прижимается обратно, лес вокруг слишком темный, и только вампирское зрение позволяет различать стволы деревьев за пределами света фар. Они останавливаются на поляне. Петр глушит двигатель, и тишина обрушивается такая густая, что звенит в ушах. Влад останавливается в трех метрах, не глуша мотор еще несколько секунд, чоппер урчит, успокаиваясь. Петр снимает шлем, волосы взмокли, на висках дорожки пота. Он проводит ладонью по лицу, разгоняя онемение. Илья стягивает свой шлем, трясет головой, и волосы рассыпаются светлыми волнами со странным голубоватым отливом, который появляется только когда на них падает лунный свет. Видят они Влада уже без шлема. Он стоит у своего мотоцикла, всматриваясь в глубь леса, и его зрачки начинают расширяться, заливая радужку красным: сначала тонкой каймой, потом полностью, так что глаза превращаются в два уголька, горящих в темноте. Он голоден. Влад улетает в лес бесшумно, обращаясь в свою животную форму. Петр и Илья остаются у мотоциклов. Петр прислоняется к баку своего байка и полной грудью вдыхает чистый и свежий воздух леса — это его любимая часть ночных вылазок. Илья забирается на сиденье мотоцикла Влада, свешивает ноги вниз, засовывает руки в карманы куртки и наблюдает за темнотой. — Как думаешь, он долго сегодня? — нарушает тишину Петр. Илья безразлично пожимает плечами. Ему сегодня не нужно: полукровка насытился еще в постели, ему хватило нескольких глотков крови Петра, чтобы утолить свою тусклую жажду, которая почти никогда не бывает острой. Но его глаза тоже светятся в темноте не красным, как у Влада, а бледно-голубым, будто внутри у него зажгли маленькую энергосберегающую лампочку. Тишина приятна, только ветер в кронах сосен и редкий треск сучьев где-то далеко. Петр поднимает телефон, включает камеру. Он снимает Илью: его светящиеся глаза, размытый силуэт, тонкие пальцы, лежащие на коленях. Илья поворачивается к объективу и улыбается чуть насмешливо, демонстрируя клыки, зная какое впечатление это всегда производит, и Петр ловит этот кадр, а потом убирает телефон. Где-то в глубине леса раздается звук, который доходит до них эхом, не крик, скорее всхлип, похожий на писк резиновой игрушки. Илья выпрямляется, его глаза на секунду вспыхивают ярче, а ноздри шумно втягивают воздух. Петр замирает, прислушиваясь, ему недоступен тот спектр органов чувств, которым пользуются его вампиры. А потом из темноты выходит Влад. Он держит за загривок маленького олененка. Тот еще в сознании, но глаза закатились, ноги подкашиваются, он не идет, его волокут. Шерсть темно-рыжая, с белыми пятнами, которые еще не стерлись, значит, совсем малыш. Копыта скребут по земле, оставляя неглубокие борозды, но Влад не обращает на это внимания, сейчас он весь воплощенная грация и сила. Влад останавливается в пяти шагах от мотоциклов. Олененок сучит ногами, пытается встать, но шея зажата в стальной хватке. Он не бьется, не паникует, он просто слишком мал, чтобы понимать, что происходит. Влад проводит другой рукой по его морде: длинными бледными пальцами, гладит мягкую шерсть между ушей, касается закрытых век. Олененок вздыхает, и в этот момент Влад кусает. Cначала это происходит быстро и почти без крови. Челюсти смыкаются на шее, чуть ниже уха, там, где бьется тонкая жилка, и олененок дергается один раз — резко, всем телом — потом обмякает. Влад пьет, его горло двигается мерно и ритмично, слышно только сглатывание и тяжелое дыхание самого Влада. Илья делает шаг вперед, не отрывая взгляда. Его собственные клыки чуть короче, чем у Влада, не выдвигаются, но кончики пальцев покалывает. Добыча уже не дышит, глаза закрыты, шерсть на шее намокла и потемнела, да и кровь почти не течет. Влад аккуратен, он не проливает ни капли. Только когда он отрывается, выпрямляется и проводит тыльной стороной ладони по губам, по его подбородку сочится тонкая струйка, капая на куртку. Илья подходит к нему вплотную. Влад пахнет лесом, железом и чем-то сладким — кровью, которая еще не успела остыть. Он поднимает руку, проводит большим пальцем по подбородку Влада, собирая каплю. Не слизывает сразу, просто держит на пальце секунду, показывая, как она блестит в лунном свете. Потом Илья медленно подносит палец к своим губам и слизывает. Вкус солоноватый, с металлическим послевкусием, от которого неприятно сводит скулы. Влад смотрит на него немигающим красным взглядом. Его зрачки сузились до точек, и кажется, что он сейчас кинется, но Илья улыбается, потом тянется вперед и проводит языком по его подбородку снизу вверх, от шеи к нижней губе, собирая остатки. Но когда язык добирается до губ, он задерживается там на мгновение дольше, чем нужно. Влад отвечает, его рука ложится на затылок Ильи, пальцы вплетаются в светлые волосы, и он утягивает его в настоящий глубокий поцелуй. Илья не сопротивляется, он тает в этом поцелуе. Петр все это время стоит в трех шагах, его телефон поднят, и он снимает, благодаря функции ночной съемки. Камера ловит их силуэты: два темных, почти сливающихся с лесом. Красные глаза Влада вспыхивают на экране двумя точками. Илья все также светится бледно-голубым в темноте, и это выглядит как замедленная съемка северного сияния, такого же текучего и нереального своей красотой. Влад отрывается от Ильи первым. Он отводит взгляд, смотрит на тело у своих ног и проводит рукой по его спине в последний раз — от холки до крестца, коротко, извиняется — потом отходит к своему мотоциклу. Достает из поясной сумки влажную салфетку, вытирает лицо, шею и руки, тщательно, методично. — Сыт? — спрашивает Петр. Влад кивает, довольно облизывая губы. На обратную дорогу Илья уже плюхается к Владу, теперь поедет с ним. Садится сзади, обхватывает талию и прижимается щекой к его спине между лопаток. Сквозь тонкий свитер и куртку он чувствует, какой Влад холодный, но через несколько минут езды тепло Петра, оставшееся на теле Ильи, и трение сделают свое дело, и станет уютнее. Влад заводит мотор, и его урчание низкое, успокаивающее, с легкой вибрацией, которая передается через сиденье, заставляет Илью прикрыть глаза. Петр надевает шлем, садится на свой байк и заводит его. Резкий, злой звук режет тишину леса, вспугивая невидимых птиц где-то в глубине. Они выезжают на грунтовку, потом на шоссе. Петербург встречает их уже предрассветной синевой на востоке той особенной, когда ночь еще не сдалась, но утро уже наступает ей на пятки. Фонари горят бледнее, стали желтее, болезненнее, их свет уже не режет глаза, а только смазано обозначает границы тротуаров. Тени стали длиннее, и асфальт потерял свой влажный блеск. Петр вновь впереди, но теперь он не лихачит. Ведет ровно, спокойно, чуть медленнее обычного, он устал и его внимание рассеивается с каждым часом без сна. Илья почти дремлет, его голова мотается в такт поворотам, только Влад лишен этих человеческих трудностей, он сейчас наоборот чувствует полное насыщение и тягу к скорости. Они въезжают на паркинг, когда солнце еще не показалось, но его дыхание уже здесь — теплое и опасное. Тишина оглушает, после часового гула в ушах она кажется неестественной, создавая новую волну головокружения. Петр стягивает шлем, волосы, выбившиеся из хвоста, прилипли ко лбу, на щеках красные полосы от ремешков. Влад выключает зажигание, и только тогда Илья открывает глаза, сползает с сиденья и потягивается, хрустя позвоночником, невольно демонстрируя свою гибкость. Никто ничего не говорит, пока они поднимаются в квартиру. Петр первым идет в душ, пока Влад садится на край кровати, опираясь руками позади себя. Илья падает рядом, кладет голову ему на колени и снова смотрит в потолок. Последнее сбитое дыхание и поцелуй перед тем, как серое утро накроет город. Рассвет неумолим.