Мимо

Грише хотелось бы свечей, но комнату освещала старая новогодняя гирлянда. Двое сожителей пили яблочный сок. «Спасибо, что не ананасовый», — подумал Харлам. — Мы свет экономим? За общагу и так фикс. Гриша закатил глаза и промолчал. Он украдкой посмотрел на Харлама. Тот сидел рядом, ссутулившись, и Гриша на секунду представил, как касается его плеча. Сразу же отогнал мысль. Не признаваться же, что он ой как не хотел, чтобы сейчас кто-то присоединялся к нему и его тайному возлюбленному. К возлюбленному, который портит интимный момент общим светом и отсутствием алкоголя, предлагая вместо него сок, в котором яблок почти нет. «Надо было брать ананасовый», — подумал Гриша. В дверь постучали. Харлам вскочил с пола, но тут же опешил. Гриша заметил, как напряглись его плечи, как он быстро поправил воротник. Харлам ждал кого-то конкретного — и Гриша догадывался кого. Сердце кольнуло. — Ну чё встал? Иди открывай, — сказал Гриша, глубоко вздохнув. Харлам замедлился у зеркала, будто проверяя, на месте ли голова. Поправил чёлку. «Перья-то распушил», — простонал про себя Григорий, помассировав переносицу. Дверь распахнулась. На пороге стояла дежурная по общежитию с еле живым журналом и ручкой. — Вас двое сегодня? — спросила она. Женщина дала понять, что хочет зайти. Харлам вытаращился, шагнул назад и обернулся на Гришу. Тот уже держал телефон, направив экран на Харлама, показывая время. 22:13. Обход. — Ну и темнота у вас. Девчонок что ли прячете? Дежурная включила свет. Харлам обернулся на неё, потом снова на Гришу — тот успел облокотиться на стол. При свете он выглядел ещё мрачнее. Харламу это показалось странным. Женщина бесцеремонно прочапала к столу, положила журнал и начала что-то помечать. — Какие нам девчонки, Валентина Матвеевна? — улыбнулся Гриша. — У таких красивых и девочек нет? — женщина театрально схватилась за сердце. — Не пугай, голубчик. Как только Валенок вышла, с лица Гриши сползла улыбка. — А Пашка наш изменился, — сказал Гриша. — Без комментариев, — ответил Харлам, всё ещё глядя на дверь. Десять минут никто не проронил ни слова. Свет оставался включённым. Гриша уже начал жалеть о своей колкости, но как только в дверь снова постучали, передумал. — Твоя очередь открывать, — сказал Харлам, оставшись сидеть. Гриша удивлённо оглядел парня, но поднялся. Подходя к двери, подумал: «По башке лучше себе постучи». Он открыл дверь. На пороге стоял Павел собственной персоной — с лёгкой ухмылкой, руки в карманах. — Я слышал, как вы тут копошились, — сказал Паша, входя без приглашения. — И вообще, долго вы. Паша шагнул внутрь, не спрашивая разрешения, и сразу плюхнулся на единственный стул, закинув ногу на ногу. Хозяина комнаты обдало слабым запахом ананаса. — Представьте, что мы состоим в любовном треугольнике, — сказал он тоном лектора. — Условно. Харлам почесал затылок. Гриша поперхнулся соком. — Осторожнее, Гриша, — усмехнулся Паша. — А то сок пойдёт носом. — Ну нееет, в следующий раз полы будешь мыть ты, — протянул Харлам. Гриша откашлялся: — Ничего лучше не мог придумать? — А что, — Паша прищурился, — ревнуешь? Или завидуешь? Харлам и Паша переглянулись. Паша улыбнулся — уверенно, с лёгким вызовом. Харлам ответил коротким взглядом и тут же опустил глаза. Гриша заметил, как дрогнули ресницы Харлама. Он понял: Харлам смотрит на Пашу не как на приятеля. Гриша сжал стакан сильнее. Паша продолжил, небрежно развалившись на стуле: — Так вот. Я влюблён в тебя, Харлам, — он кивнул, — а ты влюблён в него. — Паша махнул в сторону Гриши. — А Григорий, как ни странно, в меня. Харлам хмыкнул. Хотел было возразить — но не против назначенной роли, а против того, что его настоящие чувства (к Паше!) оказались не в этой схеме. Он промолчал, чтобы не выдать себя. Гриша поперхнулся второй раз — на этот раз от абсурда. Он любил Харлама, а не этого самоуверенного Пашу с его вечными подколами. — Ой, всё прекратите, — выдавил Гриша, кашляя. — Я сейчас захлебнусь. — Захлебнёшься — я сделаю тебе искусственное дыхание, — подмигнул Паша. — Но только если Харлам не против. Харлам напрягся. Ему не хотелось делить Пашу даже в шутку. Он спросил, стараясь говорить ровно: — И что дальше? — Самое интересное, — Паша достал телефон, открыл заметки. — Мы естественно захотим быть вместе с нашим объектом воздыхания. Для этого придётся устранить соперника. — Мне — тебя, тебе — Гришку, а Гришке — меня? — уточнил Харлам. — Всё верно. — Паша отпил сока прямо из чужого стакана, не спросив. Гриша поморщился, но смолчал. — Парадокс в том, что если мы убьём соперника, то наш возлюбленный может убить нас или себя. Как бы поступили вы? — Можно никого не убивать? — спросил Харлам, искоса глядя на Пашу. Ему меньше всего хотелось причинять боль этому самоуверенному, но такому притягательному парню. — На твоём месте я бы не был таким наивным, — Паша усмехнулся. — У каждого из нас есть оружие и разные решения. В твоём варианте все живы, а вот Григорий приставит револьвер к твоему виску. Представь. — Я бы пристрелил соперника, — сказал Паша и посмотрел прямо на Гришу. — Без колебаний. Гриша вздрогнул. Он понял: Паша сейчас не шутит. Или шутит, но слишком правдоподобно. — А если я верну тебе должок? — спросил Харлам тихо. — Я убью и тебя, — Паша улыбнулся своей обычной наглой улыбкой. Гриша поперхнулся в третий раз — уже не соком, а собственной ревностью. Ему показалось, или Паша действительно дразнит Харлама? Или его самого? — Какая-то бредятина, Паш, — сказал Гриша, откашлявшись. — Григорий, а ты как бы поступил? — спросил Паша, поворачиваясь к нему всем корпусом. Гриша выпрямился. Посмотрел на Харлама (тот отвёл взгляд), потом на Пашу (тот сверлил его глазами). Он понял: игра кончилась. Настоящее чувство — вот оно, в горле. — Я бы сам застрелился, — ответил Гриша и вышел из комнаты, хлопнув дверью. Паша рассмеялся — громко, наигранно. Но в смехе послышалась горечь. Харлам почесал затылок и уставился в пол.