Школа без Людей

Утро выдалось серым и тяжёлым, как свинцовая плита. Дети собирались в холле нестройными кучками — без обычного гомона, без смеха, без топота. Все чувствовали, что что-то не так. Дерзкого не было. Ни на крыльце. Ни у шкафчика. Ни на последней парте, где он обычно сидел, вытянув длинные ноги и глядя на всех свысока. Жоржик, который обычно молчал и не лез в разговоры, подошёл к Грейс первым. — А где Дерзкий? — спросил он, поправляя очки. Грейс стояла у окна, скрестив лапы на груди. Она смотрела на пустой двор, но на самом деле — сквозь него. — Недавно звонила его мама, — сказала она, не оборачиваясь. — Он в отделе полиции. Шёпот прокатился по рядам. Кто-то удивился. Кто-то испугался. Мила прижалась к Рэю, тот стоял с бледной мордой — на щеке ещё желтел синяк от вчерашнего, но он держался. — За что? — спросил Рэй. Голос твёрже, чем ожидал сам. Грейс повернулась. Посмотрела на него. В её глазах была усталость, которую она обычно прятала за масками спокойствия и хороших манер. — Не знаю, — сказала она. — Мать не сказала. Вошёл Леон. Быстро, тяжёлой походкой — не его обычной «инженерной» вразвалочкой, а жёсткой, почти военной. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но в кармане завибрировал телефон. Леон достал его, глянул на экран. — Это мать Дерзкого, — сказал он и принял звонок. Класс затих. Все смотрели на леопарда, который слушал, не перебивая. Уши прижаты. Глаза становятся всё шире. — Понятно, — сказал Леон. — Да. Я понял. Он нажал отбой и опустил руку с телефоном. — Что? — спросила Грейс. — Ей сказали, — Леон сглотнул. — Дерзкому… ему светит девять лет. Колонии. — КАК? — Леон сам не узнал свой голос — он сорвался на крик, хотя кричать не хотел. Просто не смог сдержаться. Он посмотрел на телефон, будто тот мог дать другой ответ. Потом положил трубку в карман и тяжело выдохнул. Бао вышел вперёд. Спокойный, как всегда. Но в глазах — тревога. — Что случилось? — спросил он. Леон посмотрел на детей. На Рэя, у которого только вчера заживал синяк. На Милу, которая тряслась. На Бусю, прижимавшую к груди свою вечную коробочку с выпечкой. На Алису, которая перестала вязать впервые за всё время. — Нападение, — сказал Леон. — С огнестрельным оружием. Рэй сделал шаг вперёд. — За что? — спросил он. Те же два слова, что минуту назад. Но сейчас — по-другому. С надрывом. С непониманием. — Я не знаю, — ответил Леон. — Вроде за нападение. — Он кого-то убил? — спросил Чит из задних рядов. — Не знаю, — повторил Леон. Тишина. Грейс закрыла глаза. Медленно. Словно ей физически больно было смотреть на класс, в котором ещё вчера сидел рыжий парень, а сегодня его место пустовало. — Уроков сегодня не будет, — сказала она тихо. — Идите по комнатам. Отдыхайте. Никто не двинулся. — Я сказала, — голос стал твёрже. Дети начали расходиться. Медленно. Словно в тумане. Рэй остался стоять у двери, глядя на пустую парту Дерзкого — последнюю, у окна. Мила потянула его за лапу. — Рэй, пошли. — Он не такой, — сказал Рэй. — Он злой. Но не такой. — Пойдём, — повторила Мила. Рэй позволил увести себя. А Грейс и Леон остались в пустом классе. Леопард стоял, опершись лапами о подоконник, и смотрел в окно. Грейс сидела за учительским столом, обхватив голову лапами. — Девять лет, — сказал Леон. — Ему же шестнадцать. — Восемнадцать выйдет, — ответила Грейс в стол. — Если дадут. — Дайдут. Она подняла голову. Глаза сухие. — Что ты предлагаешь? Пойти в полицию и сказать, что он просто трудный подросток? Что у него отец в тюрьме и мать на двух работах? Что он ударил нашего ученика, но мы его простили? Леон промолчал. — Мы не сможем его спасти, — сказала Грейс. — Мы даже не знаем, что он сделал. — Рэй сказал, что он не такой. — Рэй маленький. — Он видел его. Грейс встала. — Хватит, Леон. Сегодня не тот день. Она вышла. Леон остался один. В классе пахло корицей — Буся уронила коробочку, когда выбегала. Теперь этот запах смешивался с тишиной и пустотой последней парты. Девять лет. Леон закрыл окно. Даже если бы Дерзкий сейчас пришёл — его бы не пустили. У него теперь другие уроки. Другие учителя. Другие стены. Леон вышел из класса и медленно пошёл по коридору, где ещё вчера рыжий парень в кроссовках на два размера больше швырял рюкзак в шкафчик. Сегодня шкафчик Дерзкого был открыт. Кто-то забыл закрыть. Леон закрыл его. И пошёл дальше. Спустя три часа Автозак трясся на ухабах, как консервная банка в мясорубке. Дерзкий сидел на скамье, пристёгнутый наручниками к железному кольцу. Напротив — двое конвоиров. Молчат. Даже не смотрят на него. Он для них — груз. Очередной. За окнами мелькали столбы, лес, потом снова столбы. Дерзкий не смотрел. Он смотрел в пол и считал трещины в резиновом покрытии. Машина остановилась. Лязгнули засовы. Конвоир дёрнул его за плечо, помог (не помог — заставил) выйти. Воздух был холодным, пахло гарью и мокрым бетоном. Внутри — коридоры. Длинные. Серые. Лампы под потолком мигали через одну, будто экономили электричество. Где-то кричали. Где-то стучали по металлу. — Шевели ногами, — сказал конвоир. Дерзкий зашевелил. Его затолкали в камеру. Не завели. Не пригласили. Затолкали — толчком в спину, так что он сделал два шага вперёд по инерции и чуть не упал лицом на нары. Дверь лязгнула. — Сидеть, — сказал надзиратель. Низкий голос, как у гарнизонного генерала. Короткая стрижка, мятый китель, в руках дубинка. Дерзкий сел. Нары. Матрас тонкий, как блин. Под головой — не подушка, а валик, набитый чем-то жёстким. Стены — голый бетон. В углу — параша без крышки. — Через пятнадцать минут пойдём подстригать тебя, — сказал надзиратель. Дерзкий поднял голову. — Зачем? — спросил он. Вопрос прозвучал глупо даже для него самого. Но он правда не понимал. Волосы — это всё, что у него было. Рыжие, длинные, вечно лезущие в глаза. Он их не стриг годами. Мать говорила «пора уже», а он не слушал. — Зачем? — переспросил надзиратель. Усмехнулся. — Затем, что вши. И порядок. — И как подстригать? — спросил Дерзкий. Надзиратель посмотрел на него как на дебила. — Машинкой. Наголо. Дерзкий молчал несколько секунд. Потом спросил: — Всё? — Всё, — надзиратель развернулся и вышел. — Жди. Дверь закрылась. Ключ повернулся два раза. Дерзкий остался сидеть на нарах. Поднял руку, потрогал волосы. Рыжие. Длинные. Вечно лезущие в глаза. Он не боялся камеры. Не боялся надзирателя. Не боялся девяти лет. Он боялся того, как будет выглядеть без волос. Потому что без них он станет просто Серёжей. Зэком Серёжей. Без маски. Без клички. Дерзкий убрал руку. Четырнадцать минут. Двенадцать. Одиннадцать. Он сидел и смотрел на стену. Спустя пятнадцать минут его повели. Коридор, поворот, ещё коридор. Дверь с маленьким окошком. Комната с плиточным полом и ржавым креслом посередине. Машинка для стрижки гудела, как рассерженный шершень. Садись. Дерзкий сел. Вжик. Вжик. Рыжие пряди падали на пол, смешиваясь с чужой стрижкой, которая была до него. Мастер даже не старался — просто водил машинкой по голове, оставляя залысины, потом проходил снова, выравнивая. Зеркала не было. Но Дерзкий и без зеркала знал, как выглядит. Лысый. Как яйцо. Как новобранец. Как зэк. — Ах... — сказал он. Тихо. Не для мастера. Для себя. Мастер не ответил. Его отвели обратно в камеру. Дерзкий лёг на нары. Потрогал голову — ладонь скользила по гладкой коже, не встречая привычных прядей. Странно. Чужеродно. Как будто это не его голова. Он лежал и смотрел в потолок. Спустя час лязгнул замок. — Подъём, — сказал надзиратель. — К тебе пришли. Дерзкий не спросил кто. Встал. Пошёл. Допросная оказалась обычной комнатой с длинным столом, парой стульев и мутным зеркалом на стене — наверняка за ним кто-то стоял и смотрел. За столом сидели они. Рэй. Мила. Бао. Лео. Тиг. Буся. Алиса. Даже Жоржик. Одноклассники. Дети-звери в своей обычной одежде — без костюмов, без масок. Просто пушистые, перепуганные и почему-то здесь. Дерзкий остановился в дверях. — А они-то че тут делают? — спросил он надзирателя. Тот не ответил, толкнул его в спину, усадил на стул, пристегнул наручником к столешнице. Рэй смотрел на него. Глаза большие, в них — жалость. И страх. И что-то ещё, чего Дерзкий не мог разобрать. — Ты как? — спросил Рэй. — Отлично, — ответил Дерзкий. — Вообще пушка. Особенно стрижка. Никто не засмеялся. Мила заплакала. Буся вытащила носовой платок и протянула ей. — Зачем вы пришли? — спросил Дерзкий. — Мы хотели понять, — сказал Бао. — Что случилось. Ты не мог… это сделать. — С чего ты взял? — Потому что ты злой, но не дурак, — ответил Бао. — Дурак бы взял оружие. А ты — нет. Дерзкий усмехнулся. Горько. — Меня подставили, — сказал он. Тишина. — Рассказывай, — сказал Лео. Дерзкий посмотрел на него. На всех. На Рэя, у которого ещё не прошёл синяк. На Милу, которая вытирала слёзы. На Бусю, которая сжимала коробочку с печеньем, хотя её уже обыскали на входе. — Я не стрелял, — сказал он. — Мне подкинули ствол. Я даже не знаю, чей он. Менты сказали, что есть видео. Я то видео не видел. Но говорят, там я. — Кто подставил? — спросил Тиг. — Если б я знал — сказал бы. — Дерзкий дёрнул наручник, тот лязгнул. — Я никого не убивал. Не стрелял. Не угрожал. Я просто шёл домой после школы. А через час ко мне пришли. Рэй встал. — Я верю, — сказал он. — Рэй! — Мила дёрнула его за лапу. — Нет, — Рэй не обернулся. — Он ударил меня. Сбросил с лестницы. Я помню. Но он бы не стал брать оружие. Он дерётся кулаками. Потому что… — Рэй запнулся. — Потому что он честный в своей злости. Дерзкий смотрел на львёнка. Молча. — Ты вообще охренел? — сказал он тихо. — Я тебя в больницу отправил. — Знаю. — Рэй кивнул. — Но это не значит, что я должен желать тебе смерти. Бао встал рядом с Рэем. — Мы попробуем что-нибудь сделать, — сказал он. — Найдём адвоката. Поговорим с Грейс. — Бесполезно, — сказал Дерзкий. — У меня уже есть адвокат. Бесплатный. Знаете, как такие работают? — Всё равно, — сказал Бао. Дверь открылась. Надзиратель вошёл, грубо схватил Дерзкого за плечо, отстегнул наручник. — Разговоры кончили, — сказал он. — Пошли. — Погодите! — Рэй шагнул вперёд. — Мы ещё не всё… — Пошли, я сказал! Надзиратель дёрнул Дерзкого так сильно, что тот чуть не упал со стула. Поволок к выходу. Не дал попрощаться. Не дал даже оглянуться. Дети смотрели, как рыжего (уже не рыжего — лысого) парня тащат в коридор, как он упирается, но его всё равно волокут, как хлопает дверь. Рэй закрыл глаза. Мила плакала в голос. Буся обнимала её, сама трясясь. Бао стоял с каменным лицом. Но его лапы дрожали. — Мы что-нибудь сделаем, — сказал он. — Обязательно. Никто ему не ответил. В коридоре за дверью раздался глухой удар — словно кого-то бросили об стену. Потом голос надзирателя: «Сидеть, я сказал!» Потом тишина. Дети сидели в допросной и смотрели друг на друга. Алиса, которая не проронила ни слова за весь разговор, достала из кармана начатую вязаную вещь. Красную. Она вязала шарф. Для кого — никто не спросил. Но все поняли. Спустя два часа. Дверь лязгнула. Дерзкий сидел на нарах, обхватив голову руками — гладкую, непривычную, без волос. Он уже почти привык к запаху. К тишине. К тому, что за дверью шаги затихают и приходят только по расписанию. Но сейчас шаги были не по расписанию. — Выходи, — сказал надзиратель. Дерзкий поднял голову. Не двинулся. — Выходи, я сказал. — Куда? — Домой. Дерзкий моргнул. — Чего? — Домой, — повторил надзиратель. Голос недовольный — будто ему самому не нравилось, что приходится выпускать такого, как Дерзкий. — Всё раскрылось. Тебя подставили. Собирайся. Дерзкий не собирался. У него не было вещей. Только то, в чём пришёл. Джинсы, толстовка — и теперь лысая голова. Он встал. Прошёл мимо надзирателя. Тот не толкал его в спину — впервые за всё время. В коридоре пахло так же. Те же лампы. Те же стены. Но Дерзкий шёл по ним как другой человек. На выходе его встретил какой-то полицейский в штатском, протянул папку с бумагами. — Подпиши. — Что это? — Что не предъявлено. Что ты освобождён. Дерзкий подписал. Не читая. Вышел на улицу. Воздух ударил в лицо — холодный, свежий, свободный. Дерзкий зажмурился на секунду, потом открыл глаза. Небо было серым, как и внутри. Но здесь оно было огромным. Он сделал несколько шагов от ворот и остановился. Рядом стояла мать. С красными глазами, в старом пальто, которое она носила уже бог знает сколько лет. — Сынок, — сказала она. — А че так? — спросил Дерзкий. Не ей. Просто в пустоту. Мать шагнула к нему, хотела обнять. Он не отстранился, но и не шагнул навстречу. — Всё раскрылось, — сказала она. — Тебя подставили. Тот, кто стрелял, сознался. Видео оказалось подделкой. — И кто? — спросил Дерзкий. — Не важно. Его уже взяли. Дерзкий помолчал. — А волосы? — сказал он. — Мне их кто вернёт? Мать не ответила. Только заплакала. Они стояли у ворот колонии. Мать плакала. Сын стоял с лысой головой и смотрел куда-то вдаль, где между домами виднелся край леса. — Поехали домой, — сказала мать. — Поехали, — ответил Дерзкий. Они сели в старенькую машину — мать за руль, он на пассажирское. Двигатель чихнул, завёлся. Дерзкий потрогал голову. Снова. И снова. Гладкая кожа. Ни одного волоска. — Отрастут, — сказала мать, не глядя. — Отрастут, — повторил он. Но это будут уже другие волосы. И другой человек. Мама сказала, вытирая слёзы и выворачивая руль на разбитую дорогу: — Тебе ещё судимость снимут, так что... Куда ты там поступить хотел — поступишь. Дерзкий молчал минуту. Смотрел в окно на столбы, лес, серое небо. Потом сказал, не оборачиваясь: — Я честно скажу... Я лучше окончу одиннадцать классов. А позже пойду учиться в МВД. Мать нажала на тормоз. Посреди дороги. Хорошо, что сзади никого не было — только лес и тишина. — Что?! — сказала она. Повернулась к нему. Глаза красные, распахнутые. — Ты с ума сошёл? — Нет, — ответил Дерзкий спокойно. — Я не сошёл. — Эти менты... — мать не договорила. Закусила губу. — Они тебя чуть не посадили на девять лет. По подозрению. Без доказательств. А ты туда же? — Я не к тем, кто сажает, — сказал Дерзкий. — Я к тем, кто ищет правду. — А разница есть? — Есть. Мать смотрела на него. Сын — лысый, с синяком под глазом (не заметил, когда успел поставить), с пустым взглядом, но в этом взгляде сейчас было что-то новое. Не дерзость. Не злость. Упрямство. Спокойное. Как у отца — того самого, который в тюрьме. — Ты думаешь, они тебя примут с твоей биографией? — спросила мать тихо. — Снимут же судимость, ты сама сказала. — Снимут, — кивнула она. — Но не забудут. У них свои списки. — Значит, докажу, что я не из списка, — Дерзкий отвернулся к окну. — Поехали. Холодно. Мать постояла на тормозах ещё секунду. Потом отпустила, и машина покатилась дальше. Она молчала. Он молчал. В салоне пахло бензином и свободой. Дерзкий снова потрогал голову. Лысый. Как новобранец. МВД так МВД. Отец бы, наверное, гордился. Если бы не сидел. А может, и нет. Дерзкий не знал. И знать не хотел. Он закрыл глаза и прислонился головой к холодному стеклу. В школе его теперь ждут. Рэй с синяком. Мила с дурацкими резинками. Буся с булочками. И Грейс, которая посмотрит на его лысую башку и ничего не скажет. Потому что она умная. Дерзкий усмехнулся. Первый раз за два дня.