Когда прощать некому

— Жень, отпевание скоро начнется. Пойдем. Мужской голос звучит непривычно громко. Хотя, так могло лишь показаться. В гостиной сейчас собрались родственники. Ведут спокойные разговоры, больше светские. Зачем они тут? Где они были, когда были так нужны? Когда бабушка лежала в больнице с инсультом, и Женя одна дежурила у ее койки, боясь закрыть глаза. Где был этот влиятельный брат с его деньгами? Где был отец, который, как оказалось, жил всего в трех часах езды, но «не мог вырваться»? Эта гребанная привычка встречаться только на похоронках. Кто ее придумал? У каждого своя жизнь. У всех работа, свои семьи, свои проблемы. Вот только у бабушки Маши никого, кроме Жени, не было. А теперь и у Жени никого нет. Вон отец как ушел из семьи пятнадцать лет назад, припав губой к водке, так и не отлипал. Переехал в провинцию, отрабатывал долги. Чтоб приехать — всегда денег нет. Женя смотрит на него краем глаза. Он стоит у окна, теребит край пиджака, который явно брал напрокат. Лицо отекшее, серое, под глазами мешки. Он старается не смотреть в сторону гроба. Или в ее сторону. Она знает, что он чувствует себя виноватым. И ненавидит его за это. Потому что его вина — показная, удобная, та, что позволяет пить еще больше и жалеть себя. А ее вина — настоящая, въевшаяся в кости, с которой она спит и просыпается. Старший брат. Наверное, гордость семьи. Вечно на работе, влиятельный человек в финансировании какого-то крупного холдинга. Хотя бы здесь его вечно черный костюм выглядит к месту. Он стоит ровно, как чертов памятник, скрестив руки на груди. Не плачет. Конечно, не плачет. Он вообще не смотрит на гроб. Он смотрит на часы. Женя готова поклясться, что он мысленно уже на совещании, перебирает цифры, думает, как отмазаться от начальства. У него даже голос не дрогнул, когда сказал «соболезную». Просто штамп. Пустая формальность. Интересно, если бы бабушка оставила ему квартиру, он бы также стоял? Или нанял бы агента, чтобы тот поплакал за него? Дядя и тетя также приехали из Москвы, где строили счастливую семейную жизнь с двумя девочками-ангелочками, хотя вряд ли они сейчас понимали, что происходит. Они тычут пальцами в иконы, хихикают, и тетя шипит на них, но как-то вяло, без огня. Им плевать. Им вообще нет дела до какой-то старухи из захолустья. Они приехали развлечься, поглазеть на труп, а потом вернуться в свою московскую золотую клетку. Бабушку они никогда в глаза не видели. И только сейчас — не ее, а лишь тело в гробу, окружение иконами и церковными свечами. Над ее головой встал священник. И Женя была больше, чем уверена, что он самый скорбящий человек в этой комнате. Потому что он единственный, кто не делает вид. Он делает свою работу. Он читает молитвы, и в его голосе есть хоть какая-то правда, хоть какое-то участие, пусть и купленное за пожертвование в пять тысяч рублей. А эти... эти просто ждут, когда все кончится, чтобы наконец-то с облегчением выдохнуть и разъехаться по своим комфортным жизням. Женя считала, что сама все разрушила. Их семью. Посмела родиться от любовницы отца. Но ни один, ни вторая так и не признали своей дочерью, что уж говорить про воспитание и содержание. Бабушка долго причитала, пыталась вправить сыну мозги, но это было безуспешно. Девочка прожила с ней все свое детство и юность. Матери брата тоже не стало, лет восемь назад. Эту женщину она видела всего единожды. Женя разрушила их семью, лишь появившись на этот свет. Брат смотрел на нее с нескрываемым отвращением, которое с годами сменилось на безразличие. Как-то раз он обвинил ее, что она забрала у них папу. И Женя не стала с этим спорить. Она знала это, она в это верила. А когда вся твоя жизнь наполнена бесконечной виной только лишь за свое существование, трудно вырасти девушкой, которой можно гордиться. О, она определенно не подарок, бабушке изрядно пришлось с ней попотеть. Она помнит каждую их ссору. Каждую злую фразу, которую выплевывала в лицо единственному человеку, который ее по-настоящему любил. Как сейчас, до мельчайших подробностей. — Внучь, пойди поешь, совсем кожа да кости! Я котлеты приготовила. Эту фразу она говорила почти каждый вечер. А Женя бесилась. Не краснея, ругалась, обвиняла ее. Откровенно врала, что и котлеты ее она ненавидит, лишь бы побольнее уколоть. — Да что ты пристала со своей едой! Не хочу я твои котлеты! — кричала она, а бабушка молчала, только губы поджимала, и уходила на кухню, вытирая руки о застиранный фартук. Женя видела, как дрожат ее плечи. Но тогда ей было все равно. Тогда она думала, что бабка просто манипулирует, что это уловка, чтобы вызвать жалость. На заботу отмахивались, закатывая глаза. Считала, что старуха не научит ее чему-то путному, корга свой век уже дожила. Она презирала ее за эту старческую немощь, за привычку переспрашивать по три раза, за то, что бабушка ходила в церковь и ставила свечки «за здравие» всех, включая отца-алкоголика. Женя ненавидела эту всепрощающую глупость. Как можно прощать того, кто бросил? Как можно молиться за человека, который даже на день рождения не позвонил ни разу за пятнадцать лет? Бабушка просто пожимала плечами и говорила: «Он же сын мой, внученька. Как я не буду за него молиться?» Ближе к шестнадцати годам она все-таки смягчилась, хотя, возможно, это было просто смирение, привычка. Впервые за долгое время она смогла ей открыться, рассказать о себе, обо всем, что лежало на душе тяжким грузом. Это случилось ночью, после очередной бессонницы. Женя тогда резала вены — нет, не серьезно, так, по-детски, чтобы привлечь внимание, которое никто не хотел уделять. Бабушка нашла ее в ванной, не сказала ни слова, просто села рядом, обняла своими сухими, пахнущими пирожками и лампадным маслом руками и заплакала. Заплакала тихо, беззвучно, уткнувшись Жене в макушку. И тогда Женя впервые за много лет разрыдалась по-настоящему. Она рассказала все. Про травлю в школе, про то, что мальчики называют ее «безотцовщиной», про то, что брат однажды сказал: «Ты — ошибка, тебя не должно было быть». Про то, что она боится, что никогда ничего не добьется, потому что в ее жилах течет кровь неудачника-отца. Бабушка ее поддерживала. Много причитала, правда, но искренне в нее верила. «Ты у меня умница, — говорила она, поглаживая по голове. — Ты напишешь книгу. Я знаю. Ты у меня вон как складно рассказываешь. Бог тебе талант дал, не зарывай его в землю». Так Женя начала свою первую книгу, долго над ней работала, много советовалась с бабушкой. Это была странная, мрачная сказка про девочку, которая искала свое место в мире. Бабушка слушала отрывки, кивала, иногда плакала. «Только сделай счастливый конец, — просила она. — Нельзя без надежды. Жизнь и так тяжелая». Но, к сожалению, так и не успела ее закончить. Не успела. Женя поправляет черный платок, убирая выбивающиеся пряди. Она продолжает смотреть на себя в зеркало, которое еще не успели завесить. До невозможности худая, даже серая. Под стать внебрачной дочери. Нет того огня в глазах, который бабушка годами пыталась в ней разжечь. Все потухло в один миг. В одно утро, когда бабушка так и не проснулась. В то самое утро, когда она осталась один на один с трупом единственного близкого человека в двадцать лет. Она помнит это утро. Слишком ярко. Слишком детально. Как открыла глаза — что-то было не так. Тишина. Обычно бабушка уже гремит кастрюлями на кухне, ворчит на кота, который просит есть. Но сегодня тихо. Мертвая тишина. Женя вышла в коридор. Дверь в бабушкину комнату приоткрыта. Она заглянула. Бабушка лежала на спине, лицо спокойное, даже какое-то просветленное. Руки сложены на груди. Женя сначала подумала: спит. Подошла. Позвала. Потрогала за плечо. Рука была ледяной. И тогда она закричала. Кричала так, что соседи вызвали полицию. Кричала, пока не сорвала голос, пока не приехала скорая, которая лишь констатировала смерть. Инсульт во сне. Говорят, самый легкий уход. Не больно. Не страшно. Но Жене было больно. Ей было так больно, что она хотела лечь рядом и тоже не проснуться. — Прости меня, — шепчет она лишь губами и молится, что там на небесах все прекрасно слышно. Она смотрит на свое отражение в зеркале и не узнает себя. Кто эта девушка с потухшим взглядом? Где та Женя, которая спорила с бабушкой о политике, которая громко смеялась над глупыми сериалами, которая мечтала уехать в Питер? Она умерла вместе с бабушкой. Осталась только оболочка. И чувство вины, такое огромное, что оно заполняет собой всю комнату, всю квартиру, всю вселенную. Девушка делает глубокий вдох и завешивает зеркало черной тканью, на секунду задержав пальцы. В доме умершего человека завешивают зеркала, чтобы душа не заблудилась, не застряла между мирами. Глупый обряд. Но она делает это механически, потому что так надо. Потому что бабушка сама так учила. «Когда я умру, — говорила она, — завесь зеркала. И поставь стакан с водой на окно. Чтобы душа могла напиться». — Я бы оставила все зеркала, лишь бы ты осталась здесь. Хотя бы твой дух. Но было бы правильнее дать тебе отдохнуть. Покойся с миром, бабуль. Она выходит из спальни в гостиную, где уже собрались «скорбящие». Священник начинает отпевание. Голос у него низкий, мерный, как гул далекого колокола. Женя встает в угол, ближе к стене. Она не хочет быть рядом с этими людьми. Она смотрит на гроб. Бабушка лежит в новом платье, которое они вместе выбирали на прошлый день рождения. Женя тогда сказала: «Тебе идет, бабуль. Ты в нем как королева». А бабушка отмахнулась: «Куда мне, старой карге. Вот на похороны надену». И засмеялась. Женя тогда тоже засмеялась, но внутри все оборвалось. Теперь это платье на ней. Пророчество, которое не должно было сбываться так скоро. Брат стоит с каменным лицом. Отец шмыгает носом, но слез нет. Тетя и дядя переглядываются, явно уставшие от долгой церемонии. Девочки уже не хихикают, они уткнулись в телефоны. Жене хочется вырвать их из рук и разбить об пол. Хочется закричать: «Вы хоть понимаете, кто лежит в этом гробу?! Она полжизни положила на чужого ребенка! А вы приперлись просто для галочки!» Но она молчит. Потому что рот склеен невысказанными словами, а горло сжато спазмом. Когда отпевание заканчивается, гроб начинают выносить. Женя идет впереди, несет икону. Ей кажется, что соседи смотрят на нее из окон с укором. — Не доглядела, — шепчут они. — Старого человека одного оставила. На работу ходила, а бабка дома одна помирала. Женя знает, что это неправда. Она была рядом. Она ночевала дома. Но разве это имеет значение? Она могла проснуться раньше. Могла зайти к ней в комнату, когда вернулась с работы. Могла почувствовать, что что-то не так. Но она не почувствовала. Она просто легла спать, уставшая после смены, и даже не попрощалась. Кладбище. Сырая земля. Вороны на голых деревьях. Прощальные поцелуи в холодный лоб. Женя целует бабушку в щеку, чувствуя запах воска и формалина. Губы прилипают к коже. Ее тошнит. Но она не отходит, пока гроб не опускают в могилу. Комья земли глухо стучат по крышке. Каждый ком — как пощечина. Каждый ком — напоминание о том, что все кончено. Родственники быстро разбредаются по машинам. Отец подходит, неловко обнимает, от него разит перегаром. — Держись, дочь, — бормочет он и уходит. Дочь. Он назвал ее дочерью. Впервые за двадцать лет. На похоронах собственной матери. Какая ирония. Брат молча протягивает конверт. Женя не берет. Он кладет его на ближайший памятник и уходит, не оборачиваясь. Там деньги. Наверное, много. Которые ей не нужны. Которые не вернут бабушку. *** Прошла неделя с похорон. Женя возвращается домой в одиннадцатом часу ночи. Снова задержали на работе. Она валится без сил. Веки безумно тяжелые, тело будто налили свинцом. Была б воля, она бы скатилась по входной двери и так бы и отрубилась на пыльном коврике. А ведь идея неплохая, через добрых семь часов снова она тут окажется. Но Женя пересиливает себя. Скидывает куртку прямо на пол, пиная куда-то к стене, лишь бы не мешалась, и идет на кухню. В квартире пусто. Холодно. Батареи еле греют. На столе — немытая кружка, остатки вчерашнего чая. Женя включает свет, и он кажется ей слишком ярким, почти враждебным. Она щурится, шарит по шкафчикам в поисках хоть чего-нибудь съестного. В холодильнике — гнилой огурец, наполовину высохший сыр и бутылка кетчупа. Она давно не ходила в магазин. Смысл? Раньше она покупала продукты для двоих. Но теперь Женя одна. Бабушка всегда говорила: «С голоду не помрешь». Девушка усмехается. Спорно. Она роется в дальнем шкафу, где лежат старые тетради, какие-то счета, пожелтевшие газеты. И натыкается на книгу. Бабушкину книгу рецептов. Старая, потрепанная, в обложке, которую когда-то обклеили обоями. Женя горько усмехнулась. А ведь она совсем не умеет готовить. Может, хотя бы сейчас она попытается прислушаться? Она открывает книгу наугад. Страницы шуршат, как сухие листья. Рецепты написаны от руки, бабушкиным мелким, аккуратным почерком. «Солянка сборная мясная», «Борщ с фасолью», «Шарлотка с яблоками». И вдруг — закладка. Женя переворачивает. На первом же развороте — рецепт котлет. Обычных домашних котлет. Из говядины, с размоченным в молоке хлебом, с луком и чесноком. И рядом красивым почерком выведено «для внучки». Бабушка знала. Знала, что Женя будет искать этот рецепт. Знала, что она останется одна. Женя опускается на пол. Прямо на холодный линолеум, прижимая книгу к груди. Слезы застилают текст, но она упрямо вчитывается в каждую букву. «Взять 500 грамм фарша. Лучше прокрутить самой, но можно и покупной. Добавить луковицу, мелко порезать, не ленись, внучка. Чеснок — по желанию. Я клала, тебе нравилось». Женя не помнит, как встает. Не помнит, как достает мясо из морозилки, — бабушкина заготовка, упакованная в пакет. Как режет лук, рыдая так, что ничего не видит. Как лепит котлеты — кривые, неровные, расползающиеся. Она делает все так, как написано. Шаг за шагом. Словно это не готовка, а священный ритуал. Словно она не котлеты жарит, а пытается воскресить прошлое. Через час, в сумерках кухни, которую освещала лишь подсветка на вытяжке, она отломила кусочек котлеты. Поджаристая корочка. Сочная середина. Тот самый вкус — детства и тепла. Вкус, который она так долго отвергала. — Почему я раньше не замечала, какие они вкусные? — шепчет она в пустоту. И ест прямо руками, стоя у плиты, обжигаясь, давясь слезами и хлебом. Она съедает три котлеты, потом еще одну, потом пьет холодное молоко из горла, как в детстве. И впервые за неделю ей становится чуть легче. Ненамного. Но хотя бы не хочется умереть. *** Шел очередной пасмурный осенний день. На кладбище уныние въедалось в кожу особенно ощутимо. Серое небо, низкое, давящее, словно накрыло землю бетонной плитой. Мелкий противный дождь моросил, не переставая, и капли повисали на ветках голых кустов. Дорожки размокли, превратились в кашу из грязи и гнилых листьев. Женя шла медленно, чувствуя, как сырость пробирается сквозь подошву кроссовок, как холодные пальцы ветра забираются под воротник куртки. Она не взяла зонт. Зачем? Ей хотелось, чтобы дождь смешался со слезами, чтобы никто не понял — плачет она или просто промокла. Она приехала сюда впервые после ее смерти. Считала, что не смеет явиться раньше. Что должна выстрадать это право. Должна пережить первую неделю ада без нее, должна несколько раз упасть в голодный обморок, должна перечитать все ее письма и фотографии, прежде чем прийти на могилу. А может, она просто боялась. Боялась увидеть свежий холмик земли, боялась, что окончательно сломается. Девушка присаживается на заржавевший заборчик, ограждающий могилу. Она долго всматривается в могильный портрет женщины, что улыбалась ей всего полгода назад. Когда была жива, когда дышала. Фотография заламинирована, но дождь собирается на ней каплями, и улыбка бабушки становится размытой, как в старом сне. Жене кажется, что она смотрит на чужого человека. Неужели эта старушка с добрыми глазами — та, что ругала ее за двойки, лечила горчичниками, когда она простужалась, и каждое воскресенье пекла булочки с капустой? Как такое возможно, что теперь она здесь, под землей, в сырой темноте, а сверху — только грязь и ржавый забор? Она долго смотрит, не решаясь заговорить. Лишь смотрит, подбирая слова. А нужны ли они? Разве она будет услышана? Разве ей самой станет от этого легче? Женя не верит в загробную жизнь. Не верит в рай и ад. Но сейчас, стоя на коленях перед могилой, она готова поверить во что угодно, лишь бы бабушка каким-то чудом услышала ее. «Бабуль, — мысленно начинает она, — Я всегда была такой дурой. Ты говорила, что я упрямая, как коза. Я думала, что ты старая и ничего не понимаешь в моей жизни. А ты понимала. Ты все понимала. Ты была единственной, кто меня понимал. А я... я даже не успела сказать тебе спасибо. За то, что не бросила. За то, что приняла. За то, что любила. За вкусные котлеты, за то, что ты каждую ночь молилась за меня, пока я шаталась неизвестно где». Она закрывает лицо руками. Плечи трясутся. Кладбище безмолвствует. Только ветер шуршит искусственными цветами на соседних могилах. И где-то далеко лает собака. Страдать ей привычно, но тут-то уж она заслужила. И планирует отплатить сполна. Пусть такой жизни бы бабушка ей никогда не пожелала, пусть она бы ее и простила. Но Женя сама себя не простит. Она будет жить с этим грузом. Будет каждую ночь вспоминать каждое грубое слово, каждый раз, когда отмахивалась от протянутой руки. Будет давиться этими котлетами и плакать. Потому что это — единственное наказание, которое она может себе дать. Не пить, не резать вены, не глотать таблетки. А просто помнить. Помнить и страдать. Девушка наконец поднимается, опускается рядом, всматриваясь в некрасивые могильные венки. Они уже начинают вянуть, пластмассовые цветы выглядят дешево и жалко. И прямо под фотографией, на влажной земле, кладет книгу. Ту самую, которую она начала писать в шестнадцать лет. Сказку про девочку, которая искала свое место в мире. Законченную со счастливым финалом. Пусть ее размоет дождь через неделю, пусть унесет ветром во время метели, пусть сожрут черви, распотрошат птицы. Она должна быть здесь. Женя чувствовала это. Потому что часть ее души уже здесь, под этой сырой землей, рядом с бабушкой. А часть — в этой книге. И пока книга здесь, она тоже здесь, рядом. Даже если уйдет. Даже если уедет на другой конец страны. Могила — это не место. Это память. Так она и не проронила ни слова вслух. Ни одного. Только мысленно, на языке сердца, который не слышат живые. Она встает, поправляет мокрые волосы, еще раз смотрит на фотографию. Бабушка улыбается. Все так же светло, как будто говорит: «Ничего, внученька. Все наладится. Я же с тобой». Женя резко разворачивается и быстро удаляется с кладбища, не оглядываясь. Она знает, что, если оглянется, не сможет уйти. Упадет на колени в грязь, прилипнет к этому месту, как к магниту. И никто не придет, чтобы оторвать ее. Никто. Потому что все, кому не все равно, уже под землей.