Горе гибридное

В пустом особняке Майклсонов тишина всегда была обманчивой. Она пахла старым деревом, дорогим бурбоном и — сегодня особенно остро — медью и вербеной. Клаус сидел на краю массивного дубового стола в кабинете, тяжело дыша. Его рубашка была разорвана, обнажая глубокие рваные раны на груди. Яд оборотня медленно сжигал вены, заставляя гибрида вздрагивать от фантомной боли. — Опять твоё безрассудство, Никлаус, — раздался в дверях спокойный, бархатистый голос. Элайджа вошел, не торопясь. Он уже снял пиджак и закатал рукава белоснежной рубашки. В руках он держал таз с теплой водой и чистую ткань. — Этот щенок... он думал, что стая защитит его, — прорычал Клаус, пытаясь дерзко усмехнуться, но гримаса боли исказила его лицо. — Я просто преподал им урок. Элайджа подошел вплотную, игнорируя браваду брата. Он мягко, но властно надавил ладонью на плечо Клауса, заставляя его откинуться назад. Когда влажная ткань коснулась воспаленной кожи, Никлаус шипнул, вцепившись пальцами в край стола. — Тише, — почти шепотом произнес Элайджа, сосредоточенно смывая кровь. Его пальцы действовали удивительно нежно для того, кто пару часов назад хладнокровно вырвал сердце тому самому «щенку», посмевшему ранить его брата. Клаус затих, глядя на Элайджу снизу вверх. Только в такие моменты, когда они оставались наедине, колючая броня великого Гибрида осыпалась пеплом. — Горе ты моё гибридное, — вздохнул Элайджа, качнув головой. В его голосе не было злости — только бесконечное терпение и та странная, темная нежность, которую он позволял себе лишь за закрытыми дверями. Он отложил ткань и коснулся скулы брата, заставляя того встретиться с ним взглядом. Расстояние между ними сократилось до предела. Клаус чувствовал тепло, исходящее от Элайджи, и то, как его собственное сердце предательски замедляет бег, подчиняясь присутствию старшего. — Прости, что заставил тебя пачкать руки, — выдохнул Клаус, и его голос сорвался на хрип. Элайджа чуть заметно улыбнулся, наклонившись к самому уху брата. Его дыхание опалило кожу, вызывая у Клауса дрожь, не имеющую отношения к яду. — Мои руки всегда будут в крови ради тебя. Ты же знаешь это, мой маленький гибридик. Клаус зажмурился, когда губы Элайджи накрыли его собственные — собственнически, глубоко, лишая остатков воли. В этом поцелуе было всё: тысячелетняя преданность, прощение и обещание, что никто и никогда больше не посмеет причинить ему боль. Потому что за спиной Никлауса всегда стоял Элайджа. Его брат, его палач и его единственное спасение.