Тюрьма для душ

Дергаемся обреченными путниками в бескрайней трясине, увязая все сильнее. Но не раз и не два, вытянув все жилы, умудряемся-таки выбраться, вылезти, вытянуться на несколько сантиметров. И глотаем воздух, жадно, до горящих легких, будто и не замечая, как еще на десяток оказались утянуты вниз, на самое дно. Передохнем, родная, вдохнем еще разок — хотя бы глоток — и барахтаться дальше. Тонкие пальцы ласково тянут за бусы, ставшие мне силками. Ох, и нежны прикосновения твои, и губы, как мед, сладки! Запах леса — совсем рядом — забирается в ноздри, шелест листьев доносится сквозь топот лошадиных копыт и их сбившееся дыхание. «Заедем перед возвращением на тот пруд, утиный» — губами шевелишь, как заговариваешь. И поездка эта не отдых мне — так, мечтишка, не мечта даже о побеге. Но улыбаюсь краешком губ, и ты улыбку мою мимолетную, как зеркало, вылавливаешь, отражая. И не триумф это наш с тобой, всего лишь победишка, но на день, на полдня, на несколько часов суметь возвращения избегнуть, мира избегнуть, значит, суметь не сдаться ему полностью. Суметь не проиграть. И, может быть, в чем-то выиграть. Лошади фыркают, пока я плавно под уздцы веду их вниз по скользкому берегу. Каждый шаг до царских палат как вызов. И никогда уже не вглядеться отныне спокойно в тени под расписными узорчатыми потолками — все внутри беспокойно дернется, напряжется, как перед броском. А дорога широка, петляет аж до самого края света, где сжирает его, свет этот, своими челюстями темень навьего королевства. Вскидываешься вся навстречу воде и запаху ряски и тины — птица, русалка, дикарочка беззаботная; трепещет подол, ноги белые оголяя. И стремятся из кос волосы твои, и глаза, как омут, топят в себе и манят. Лошади брыкаются недовольно, головы задирают, но, крепко привязанные у воды, со временем умолкают. Ласково треплю их по украшенным лентами гривам, усыпанным белым весенним цветом, за сахаром тянусь к холщовой сумке. Лезу внутрь, и здесь запах твой. И в волосах, и в воздухе, и на ткани рубахи. И привычный, родной вроде, но въелся — не вытравишь. И сама ты, как запах твой, подкрадешься, впитаешься, к каждой безделице уцепишься. Куда-то, может, и не забралась еще, но во мне поселилась накрепко. Торопишься к воде, босая, черевички слетают, отброшенные в траву. В холодных взметнувшихся каплях — жажда и предвкушение. Лебедиными крыльями разлетится тонкая шаль, и выпросится на миг моя у тебя свобода: отпустишь ненадолго, сама вырвавшись птицею в синее пятно неба из силков ответственности и долга. Вдохну сладкий воздух: сосновые иголки, камыш, влажная глина, глаза закрою — ровно на одно мгновение для свободы. Ведь ласки твои тоже трясина без права противиться, хоть и мягкой периной кажутся. Мухой бейся, а паутину рук твоих не порвать никак. Одно мгновение — несколько жадных вдохов. Одно лишь на долгие, долгие часы, может, дни даже. Вольным зверем втяну воздух жадным носом один раз, другой, а на третий ты обо мне вспомнишь. Оглянешься на меня, руки свои тонкие — деревце молодое — протянешь, взглянешь глазами русалочьими. Ох, и манящи взгляды твои, и поцелуи огня жарче! Несколько шажков до воды прохожу, как до отца с кинжалом окровавленным в руках трясущихся: трудно, тяжело, словно сил на пределе. Приблизиться к тебе, как над огнем прыгнуть высоким и не изжариться. Но губы твои шевелятся, как заговаривают: так и надо, ступай сюда, так и нужно. И даже камыш вокруг пригибается, показывает, чтоб и я соглашался. Один лишь ветер в кронах свирепо взметает вихры, возмущенно толкает в грудь — не приближайся. Пустое, друже. Я теперь верная собака на поводке, на красной шелковой ленточке. И с одной стороны долг перед царем-батюшкой неоплатный, а с другой узором любовь моя к тебе бесполезная. И сама ведь все лучше меня знала, но не сдержалась: из чего плела, в том сама и запуталась, и вышла лента, меня держащая, стали любой прочнее. Ластишься кошкой, на грудь лезешь, тесней и ближе. И тут же вспоминаешь о долге, о статусе, и я не друг, и я немил и лишь чужак будто. А и ложь твоя мне в горло ядом льется-стекает, и клятвы твои, как и слова, двуличные… Просила остаться — как не оставаться приказывала. И слова радости при встрече, словно в отвлечь попытке на меня высыпала. И сверкал амулет чудной в ладони беспощадной, и не позволила мне ослушаться, предавать вынуждая. И блестели слезы в глазах твоих, а губы все равно шептали, опутывая. И удавкой мне сжала горло любовь моя к тебе, став неволею. Понимала ведь, что не откажу, на свое рассчитывала. Пауком словами оплетала, безбожно меня к греху подталкивая. Тяжело было колыхаться одинокой травиночкой на ветру, а поводок на шею накинула и не одна стала. Пляшут тонкие пальцы в воздухе, знаки вырисовывая, магию выплетая. Волшба твоя ведь тоже тебе капкан. Выйдет мое-твое мгновение, выйдет из груди воздух свободный, махнешь, пора, мол. Возьму ладонь твою холодную в свою, вернусь в город постылый не-победителем вязнуть дальше. Глупые фигурки на карте, шагаем, как нам велят — каждый при своей мести. Отдохни, родная и неприступная ведьмина дочка, выдохни, в незнакомые молитвы, как шаль, кутаясь, полюбовница-чародейка, чтоб им глядеться и чужую в тебе не видеть. Отдохни свое, пока еще есть время. Изматывает это — трепыхаться в зыбком болоте, каждое движение на мне раной на ране сходится, и боль эту, сколько ни заливай хмельным дурманом, уже не вылечить. А тебе нравятся кудри мои буйные да глаза-васильки яркие. И когда ртом горячим целую то ли ладонь твою нежную, то ли шелк поводка в руках ласковых. Брызги над водой разлетаются, пока объятием из воды напоследок тебя вытаскиваю. Хохочешь. Верность тоже тюрьма для душ.