Из грубости

      — Заткнись.       — Еблан.       — Заткнись, я сказал.       Вдавить в стенку шкафа, прижать. Заставить замолчать, прикрывая ладонью рот. Дверь открывается и у косяка слышно какое-то робкое перетаптывание.       — Хм, я думала он здесь. В комнате нет, никуда не уезжал. Странно… Хотя черт его знает,       пойдем посмотрим по Штабу…       — Нахуй ты меня сюда затащил…       — Чтобы не отсвечивал голой жопой.       Леви вываливается из шкафа, путаясь в штанах, чуть приспущенных. Падает на пол, но расстилается практически без звука. Это такая порода людей. За ним чинно выходит Командующий, пытаясь суетливо одернуть задранную рубашку, выпотрошенную из-под ремня.       — Какого хуя ты не закрыл дверь? — этого гневливого шепота достаточно, чтобы понять, что будет дальше.       Сначала это просто пощечина, но Леви привык к ним. Это и есть та самая любовь Эрвина Смита, хваленого Командующего Разведкорпуса. Чертов чиновник. У него огромные руки, хватит одной, чтобы ею закрыть все лицо своего подчиненного. Но только хватает за подбородок.       Ебанный ублюдок. Ему льстит, что он имеет право.       Имеет право абсолютно бесчеловечным образом ебать своего «Сильнейшего воина человечества». И знает, что ему за это ничего не будет. Это знание — в глазах. Ярких, светлых. Когда они за Стенами, эти глаза приобретают цвет багровый, залитый кровью разведчиков. И Леви ясно, почему Эрвин Смит не может иначе.       — На стол.       «Да пошел ты!» — огрызнулся бы, но только вторая рука хватает за пояс форменных брюк, бесцеремонно пытаясь их стащить.       Ханджи перебила их буквально за секунды до того, как он сделал это в первый раз. Не удалось в первый — сделает во второй.       У Командующего всегда на это найдется время.       И чуя заминку, только тащит за шею его вверх. Легкий приступ тошноты. Легкий приступ головокружения. Выражение воли. Намерение. Он просто кидает его на стол. Едва не в угол головой, но Леви не уверен, что его бы это сейчас остановило. Бесконечный раж, как бесконечный побег от себя — вот, что нужно сейчас.       — Ломаешься, как девка дворовая.       В голове промелькивает мысль о том, сколько их побывало в этом кабинете до него.       — Зато жопа чистая. — Огрызается. Все еще имеет зубы, но едва развернуться — над ним — огромная белобрысая скала, которая в нетерпении все же вытаскивает рубашку из-за ремня. Расстегивает ремень и Леви смотрит на его пальцы завороженно, словно наблюдает за действиями ярмарочного фокусника в Митре. У Эрвина белье белое. Командирское. Чистое и мягкое.       Но сам он небрежен, пусть и не суетлив. В ноздри бьет запах грязи, столь презираемой Леви: запах грязного тела, запах соли, мочи, закисшей на белье, запах пряного пота. Пахнет животным.       — Чего пялишься? — Висок дробит дерево командирского стола — властная рука. В голове раздается только эхом туман. Это даже не больно. Если бы хотел — сопротивлялся бы. Но знает, что нельзя. Рядом — канцелярский набор. Перья и чернила, пресс-папье и бумага. Можно схватить что угодно и воткнуть ему в глазницу, извернувшись. Где-то под щекой — проект очередного приказа о приеме в Разведкорпус. Может кто-то из новеньких понравится ему больше?       Или нет?       В голове промелькивает мысль о том, что Эрвину достаточно только провести членом по его заду, как в голове появляется ясность. Ему наплевать, что он будет с ним делать.       — Хорошая девочка… — Бурчит, когда Леви все же упирается ладонями в стол, прогибаясь в пояснице. Туманит слух. Туманит разум. Его голос — от далекого — до интимного, втекающего в голову. Брякает пряжка собственного ремня где-то там, внизу, когда Смит до смешного аккуратно расставляет ему ноги. Готовит себе лично место в самом первом ряду. Готовится насладиться.       И это заводит. Грубость вперемешку с этим трепетом. Он словно повар, который готовит свое лучшее блюдо. По яйцам откровенно гуляет ветер и удивительно, как он еще их не коснулся. Наслаждается видом?       «Приказ… Командующего Разведкорпусом…» — перед глазами расплываются буквы, когда внезапно зубы впиваются в его задницу. Только зашипеть. Не сдавать себя. Затем раздается звонкий шлепок. Циничный и упрямый — эхом по стенкам кабинета, такой же, как и его хозяин, заполняющий пространство.       — Ты постоянно приходишь когда нужно. Ты молодец… — Это урчание обманчиво. Звук плевка — безнадежно пошлый. И холодная рука, влажная, небрежная. Леви мечтает о том, чтобы Командующий вылизал его до звона в яйцах. Мечтает каждый раз, оставаясь в тишине собственной бессонницы. Мечтает каждый раз, когда слышит стоны в соседних комнатах. В Разведкорпусе слишком короткая личная жизнь, но Леви иной не желает.       — Ты маленький ублюдок, Леви… — Шепот совсем над ухом. И Леви согласен на все что угодно, лишь бы Командующий не переставал так плотно ложиться на него, прижимая всем телом к холодному столу.       Он тяжелый. Он огромный. Он пытается пристроиться к нему абсолютно похотливо. Он похож на пса на случке и тому свидетель — глянцевая дверка шкафа, которая не пытается скрадывать их силуэты.       Между ягодиц тычется хуй — и Леви этого достаточно, чтобы перестать сопротивляться. Ему не нужен кто-то кроме. Только этот человек. Только этот хуй. Но признаться себе в этом — невозможная задача.       — Заткнись, Смит… — шипит Леви, когда зажмуривается. Не от боли — от ощущения. Расширение. Расслабление. Потеря ориентиров. Рядом с лицом — рука, чужая. Пахнет смазкой, пахнет грязным членом. Отвратительно.       И прекрасно.       — Я тебе щас заткнусь, пиздюк… — Мелким тремором заходится голос Командующего, неумолимо запихивающего влажный член в узкую задницу Капитана. И когда достигает апогея — замирает. Замирает, выпрямляясь. В руках — жестких, неспособных на любовь — белая натянутая кожа. — Здесь отличный вид. Жаль, что ты не можешь этого увидеть… И не будет никакой романтики. Не будет поцелуев, не будет отношений.       Это все останется рядовым. Но между Командующим и его Капитаном — только тонкая нитка слюны. Эрвин вытаскивает член медленно. И это — уже разочарование, потому что все что может сделать Леви — только держаться на полупальцах как танцовщица, чтобы не потерять этого состояния. Это сладко. И больно. Несмотря на привычку.       На привычку быть выебанным Эрвином Смитом каждый раз, когда тому того нужно.       — А ты, сука, горячий… — Медленное движение бедрами — единственный символ равенства, тишины той самой неловкой радости. Раздается усмешка — словно растягивает задницу Капитана руками, завороженно глядя на то, как в нем утопает собственный член.       — Заткнись… — Теперь пора огрызаться уже Леви. — Заткнись… — повторяет он, чуть подаваясь назад. Быстрее, сильнее. Глубже… И он поддается. Понимает этот жест без слов. Только сжимает кожу в руках все сильнее и сильнее, словно хочет забрать задницу Капитана с собой навечно.       — А я думал, что ты неженка… — шепот прямо над ухом. Толчок — сильный, такой, что приходится упираться рукой еще сильнее, надеясь на то, что он не будет скользить. Но только за волосы — и мгновение, чтобы понадеяться на целый нос. Эрвин не будет сейчас злиться. Ему достаточно повернутой головы, чтобы посмотреть на то, как он ищет его взглядом.       — …А я думал, что ты садист… — Шипит Леви, чувствуя, как Эрвин ебет его действительно как дворовый пес — сверху вниз. Ебал бы Захариуса — не знал бы бед, но что у него в голове…       — А я садист… Ты же знаешь… — Вкрадчивый голос. Пытается быть таким, пытается не перебивать напыщенность и цинизм собственным дыханием — приторным, моментально сгущающимся, как тучи над головой. И хохочет, слыша, как под рукой где-то сопит не сдающийся подчиненный. — Тебе же нравится, скажи?       В голове беснуются фейерверки. То ли от ударов об стол. То ли от осознания того, как органично расширяется собственный зад под членом Командующего. Внутрь — наружу. Внутрь — наружу. Еще. И еще. И Леви забыл его вопрос, когда начинает пытаться дышать. Как если бы забыл, что нужен вдох. И выдох.       Горячий живот Смита бьет по заднице. И это лучшее из ощущений, что может ему сейчас даровать его Командир.       — Эй, блять.       С зависшим звоном он выходит и остается отвратительное чувство пустоты, расслабления и банально — позывов. Не хватает. Не как всегда. Лучше просраться твоей спермой, Смит, чем страдать от того, от чего член звенит как у кадета весной.       Хват за волосы — и это уже не больно, когда встречаешься с его глазами, ощущая разгоряченным задом ребро столешницы, но только Смит отвешивает пощечину. Одну. И другую. Словно пытался набрать в щеки Леви цвета, но те и так красные. Стоило бы спросить за что, но только здесь нет смысла спрашивать.       — Раздевайся. — И послушавшись самого себя — рывком стаскивает со своей жертвы штаны и ботинки — с одной ноги. Ему будет достаточно, чтобы разложить его на столе. Закинуть как стопку бумаг. Леви легкий. И Эрвину нужна эта власть в руках. Только не убегать. Только не бить. Только ждать.       — Так мы не закончили. Тебе нравится?       Смит упирается руками в столешницу, сминая под собственными потными ладонями свои же бумаги. Чужие колени — на локтях. Полный обзор. Стоящий член Леви. Вытянутые руки, упирающиеся в стол. Интимно задранная рубашка, обнажающая часть живота. Заставляет двигаться. Быстрее. Ближе. Чтобы до стука. До звона. Ему нравится это движение внутри. Нравится этот упрямый и излишне пристойный взгляд, который отлично решается тем, что просто хуй влетает в задницу.       Сильнейший.             Капитан.                   Леви.       Ты здесь распят для меня?       Стон — откровенно громкий. Хватаешь себя за лицо, за рот, в попытке поймать звук, но уже поздно. Ты слаб.       Только опустился на локти, бессильно, сдаешься с каждой секундой. Словно бы тебе привычно, но я никогда не видел твоего лица. Я хочу иначе. Нужно только набраться сил и признаться тебе.       — Я хочу, чтобы ты кричал. От того, как тебе хорошо со мной.       — Ты идиот, нас услышат.       — Мне похуй, Леви… — И это действенное лекарство, чтобы лицо Капитана смягчилось хотя бы на толику. — Дрочи.       — Это приказ?       — А ты смелый, когда вот так… Лицом к лицу… — Очередное движение — быстрое, резкое. Вне ритма. Моя тебе угроза.       — Ты растягиваешь удовольствие.       — Я просто не хочу, чтобы ты ушел с полными яйцами.       — Хули ты вежливый такой? — В схватке со стоном голос проигрывает.       — Я приказал… — Сумбурный шепот — рядом. Не отойдешь, не отвернешься, когда мой язык медленно очертит розовую горячую раковину уха. — Тебе нравится, когда тебя трахают.       Просто признайся в этом.       И пальцы ползут ниже, но ты вряд ли удержишься на одном локте. Ладони — под лопатки, изогни лишь спину, чтобы видеть нас. У нас здесь личное пространство. На мой хуй, твою задницу и театр того, как Капитан Леви дрочит, пока его трахают как шлюху.       Как последнюю блядь, да, Леви?       — Сука… — Этот стон греет мне душу. Ты слаб, Леви. И я тоже слаб, потому что как вижу твои руки, скользящие по члену, так мне неизменно хочется достать тебя до самого желудка. Загнать тебя как животное на охоте. Дышишь. Как тяжело, словно я тебя действительно бил.       — Ты не ответил на мой вопрос… — И собственные связки подводят, дробя звуки на звонкие шлепки моих яиц о твою задницу.       — Да.       — Что да, блять… — Тебе бы нужна была еще одна пощечина, но и без нее ты понимаешь, что проще поднять на меня глаза, оторваться от того, что между нами. Того, что между мной и тобой. А ты похотлив. Развратен. Ты извращенец, Леви. Иначе мог бы ты предложить мне свою жопу, а? Иначе смотрел бы на меня прикрыв так глаза, чтобы моя кровь вся опустилась туда, в твою задницу, наполняя хуй спермой, а?       — Да, блять, мне нравится с тобой трахаться. Мне нравится, как ты меня ебешь, слышишь! — И этот шепот, перемежаемый непроизвольными выдохами, мгновенной сменой мимики от блядской до уродливой и злой.       Лишь склонюсь ниже.       — Еще, скажи еще…       — Эрвин, я…       — Я занят, Ханджи. — Громкий голос поверх черных волос. И хлопок двери. Завтра разойдется по Штабу, но вряд ли Ханджи видела кому именно принадлежат эти ноги.       — Мне нравится. Что еще я должен сказать? — Огрызаешься, звереныш. Морщишься, когда я облизываю твои щеки, мокрые от пота. Даже Ханджи не сможет перебить моего апогея. А я близок.       — Еще. Скажи, то что я хочу услышать.       — Еби меня, слышишь. Я… Я буду приходить постоянно, лишь бы ты меня трахал на этом ебанном столе посреди этих твоих ебучих бумаг. Хочешь буду твоей блядью? Я буду чистить жопу каждое утро для тебя, чтобы ты вгонял в меня свой хуй постоянно. Я буду твоей грязной дыркой, куда бы будешь сливать каждый день… Хочешь?!..       Задыхаешься в моих руках. Задохнись, маленький поганец, пока я натягиваю тебя в последние секунды перед тем, как полностью тебя опорочить. В очередной раз.       Брызги твоей спермы — по форменной рубашке. По ебанному твоему платку-кравату. До подбородка и даже выше. Достаточно, чтобы с гулким сопением слизать с тебя ее. Опускаешься, словно готовясь к беде, но я только с тихим хлюпаньем вынимаю из тебя член. Какая все же чистая задница, паскуда ты ебанная.       Лежишь, распят.       По ногам, опущенным, стекает тонкая струйка. Но в каком-то неясном инстинкте поджимаешь к груди ноги, попеременно, по одной.       Этот жест доходит до меня уже когда ты выходишь из кабинета. Выходишь долго, словно ждешь, что я тебя окликну. А я бы окликнул, но только словно в воздух шепчу:       — Ты пообещал.       Мне не увидеть твоей улыбки, но ты придешь ко мне.       Не однажды.