Агнец и Пламя

      Ночь выдалась тяжёлой, как свинцовое одеяло. Се Лянь стоял на коленях в центре заброшенной церкви на окраине города — места, которое местные обходили стороной уже лет двадцать. Витражи давно выбили, и сквозь пустые глазницы окон сочился лунный свет, разбиваясь на алтаре призрачными осколками.       Он разложил приспособления тщательно, как учили старые книги из дедовского сундука. В центре — пентаграмма, выведенная мелом с примесью толчёного серебра и его собственной крови (три капли из пальца левой руки). По углам — свечи из чёрного воска, внутри каждой запечатан волос, чтобы привязать ритуал к себе. Кадило с полынью, зверобоем и терновыми ягодами — дым тянулся вверх тонкими, нервными змейками. Зеркало в чёрной раме, повёрнутое к нему лицом, чтобы демон увидел сначала его отражение, а не сам источник. И нож с костяной рукоятью — не для защиты, а как плата: лезвие покрывала ржавчина, которую он собрал с девяти старых гвоздей с девяти разных кладбищ.       Се Лянь не был уверен, что всё это сработает. Он вообще не был уверен ни в чём, кроме одного: ему нужно было заглянуть за грань. Слишком многое в его жизни пошло прахом — и он хотел знать, кто за этим стоял. Или что.       Он зажёг последнюю свечу. Шепнул имя, которое выцарапал на обратной стороне зеркала. Трижды. Тишина. А потом с потолка упала первая капля. Красная.       Се Лянь не пошевелился, хотя разум кричал ему бежать. Капли застучали чаще — сначала редкие, будто слёзы старой церкви, потом хлынули настоящим ливнем. Кровь. Тёплая, пахнущая железом и чем-то сладким, как переспевшие вишни. Она заливала пентаграмму, гасила свечи, но чёрный воск продолжал гореть, даже плавая в багряной луже.       А затем явились бабочки.       Серебряные, мерцающие, как осколки луны. Они вылетали из-за алтаря, из трещин в стенах, из пустоты между рёбрами разрушенного свода. Их крылья звенели, когда они кружились, и каждая оставляла за собой искристый след, который не смывала кровавая пелена.       Поток крови прекратился так же внезапно, как начался. Бабочки заметались быстрее — и в их центре начала сгущаться тьма. Не мрак. Нечто более плотное, почти осязаемое, словно кто-то вырезал из ночи кусок и бросил его на пол.       Тьма выдохнула.       И из неё вышел он.       Он был высоким. Длинные чёрные волосы падали на плечи, а один глаз горел тёмно-алым — не отражённым светом, а собственным, внутренним огнём. Второй глаз был закрыт повязкой из чёрного шёлка, расшитой серебряными нитями, такими же, как крылья бабочек. Он улыбался — лениво, опасно. Он знает о тебе всё ещё до того, как ты открыл рот.       Он был прекрасен. Не той холодной красотой статуи в музее, а горячей, живой, как последний закат перед тем, как мир погрузится во тьму.       — Ну, здравствуй, — его голос звучал везде — в стенах, в полу, в груди Се Ляня. — Я ждал твоего зова, Се Лянь.       — Ты не тот демон, которого я вызывал, — тихо сказал Се Лянь, поднимаясь с колен. Кровь на его белых одеждах уже высохла, превратившись в бурые пятна.       — О, но я именно тот, кого ты заслужил, — Хуа Чэн — а это был он, Се Лянь теперь не сомневался — сделал шаг вперёд. Бабочки кружили вокруг него, садились на плечи, в волосы, превращая его в живое серебряное облако. — Просто ты читал не те книги.       Он остановился в трёх шагах. Достаточно близко, чтобы Се Лянь мог разглядеть родинку под его глазом, если бы она была. Одновременно достаточно далеко, чтобы не почувствовать жар, который исходил от него, как от только что потухшего костра.       — Зачем ты меня позвал? — спросил Хуа Чэн, наклоняя голову. Серебряная серьга качнулась, сверкнула.       — Я ищу ответы, — Се Лянь сжал кулаки. — Моя семья... моя жизнь... всё рушится, и я хочу знать, кто за этим стоит.       — Значит, ты готов заплатить?       — Я принёс плату. — Се Лянь кивнул на нож с костяной рукоятью.       Хуа Чэн рассмеялся — низко, хрипловато. У Се Ляня побежали мурашки по позвоночнику.       — Мальчик, — произнёс он почти ласково, и это обращение резануло — Се Ляню двадцать семь, и его никто так не называл уже лет десять. — Ты вызывал демона старым способом, по всем правилам. Ты отдал кровь, ты привязал ритуал волосами, ты назвал моё имя. И знаешь, что это значит по древним законам?       Се Лянь молчал. Он чувствовал, что ответ ему не понравится.       — Это значит, что плату назначаю я, — Хуа Чэн подошёл ещё на шаг. От него пахло грозой, пеплом и чем-то неуловимо сладким — может быть, той самой кровью, что всё ещё капала с потолка редкими, тяжёлыми каплями. — И твой ржавый нож меня не интересует.       — Чего же ты хочешь?       Хуа Чэн наклонился ближе, дыханием коснулось щеки Се Ляня. Бабочки закружились быстрее, и в их звоне Се Ляню послышался смех.       — Ты мне приглянулся, — прошептал демон. — Твоя вера, чистая, как первый снег. Твоё отчаяние, горячее, как лава. Твоё тело, напряжённое, как тетива лука. Я хочу тебя, Се Лянь.       Се Лянь должен был отказаться, произнести защитные слова, коснуться серебряного амулета на шее, разорвать круг. Но он не сделал ничего из этого. В глазу Хуа Чэна он увидел не насмешку и не жажду власти. Он увидел голод, живущий и в нём самом. Бывший подавляемым, запертый в клетку долга и страха.       — Как? — только и спросил Се Лянь. — Круг не разорван.       Хуа Чэн улыбнулся.       — Милый, я сам этот круг и начертил. Своей кровью. Сквозь века. Ты не запер меня, а пригласил.       Он щёлкнул пальцами. Бабочки ринулись к пентаграмме, и линии вспыхнули серебром, а затем исчезли — стёрлись, как не бывало, растаяв в воздухе и осыпавшись вниз пропадающей на лету пыльцой. Осталась только кровь на полу, да свечи, что всё ещё горели ровным чёрным пламенем.       Хуа Чэн подошёл вплотную. Положил ладонь на затылок Се Ляня — ладонь была горячей, почти обжигающей. Пальцы запутались в волосах. Се Лянь вдруг понял, что жарища во всём помещении. Кровь на полу парила. Воздух был влажным и жарким, как в оранжерее.        — Ты дрожишь от желания. Перестань бояться.       Он поцеловал его, жадно требуя губ, как первый глоток воды после долгой жажды. Хуа Чэн хотел забрать, выпить душу Се Ляня через губы. Внутри глубоко, там влага. Клык прикусил слегка нижнюю губу призывателя, отчего у того накатила темнота в глазах.       Се Лянь застонал ему в рот — непроизвольно, сорвавшимся звуком, которого сам от себя не ожидал. Его руки сами поднялись и вцепились в алые одежды Хуа Чэна. Ткань оказалась прохладной и гладкой, точно он касался водяной глади.       — Раздень меня, — приказал Хуа Чэн, отстраняясь ровно настолько, чтобы говорить. Его око без зрачка горело, бездонное, как ночное небо. — Я хочу почувствовать твои руки.       Се Лянь не умел раздевать мужчин. Он вообще никого никогда не раздевал, для него это впервой. Но как будто действия те же самые с тем, когда обнажаешься сам? Пальцы слушались его плохо, они дрожали, путались в завязках, в пуговицах, которых, казалось, было сотни. Хуа Чэн терпеливо ждал, только улыбался краем губ и иногда помогал — сдвигал ткань с плеча, вытягивал руку из рукава.       Одежды упали на залитый кровью пол, пропитались ею. Хуа Чэн стоял перед ним обнажённый, и Се Лянь не мог отвести взгляд — от ключиц, от плоского живота, от линии бёдер, от того, что уже приподнялось в предвкушении. Демон был прекрасен без одежды даже больше, чем в ней — каждая мышца перекатывалась под кожей, как у дикого зверя, и на бледной коже не было ни одного изъяна, только татуировка — серебряная бабочка на левом боку, прямо над тазовой костью.       — Теперь ты, — сказал Хуа Чэн и начал раздевать Се Ляня сам. Делал это медленно, почти благоговейно — как жрец, снимающий облачение перед жертвоприношением. Сначала сюртук, пуговица за пуговицей. Потом рубашка — она прилипла к телу от крови и пота, и Хуа Чэн отдирал её осторожно, словно боялся сделать больно. Потом брюки, и Се Лянь остался в одних трусах, смущённо прикрываясь руками.       — Не прячься, — Хуа Чэн убрал его ладони. — Ты прекрасен, Се Лянь. Как статуя в храме, только живой. Тёплый.       Он провёл ладонью по груди Се Ляня — от шеи до живота, и тот выгнулся, не в силах сдержать дрожь. Кожа горела под пальцами демона, и каждое прикосновение отзывалось где-то глубоко внутри — в позвоночнике, в пояснице, в кончиках пальцев ног.       — Ложись, — велел Хуа Чэн, указывая на алтарь.       Каменный алтарь был холодным, но Се Лянь не чувствовал холода — только тяжесть собственного тела, только жар, разливающийся по венам. Серебряные бабочки кружили над ними, роняя чешую, которая таяла на коже, оставляя прохладные дорожки.       Хуа Чэн навис над ним, опираясь на руки. Его длинные волосы падали водопадом, щекотали грудь, плечи, лицо. Се Лянь зажмурился, когда демон поцеловал его в шею. Поцеловал, а потом лизнул, а потом прикусил — не больно, но чувствительно, оставляя багровый след.       — Станешь моим, — прошептал Хуа Чэн ему в ухо, и его голос звучал как заклинание. — Отметина будет напоминать.       Он опускался всё ниже — целовал ключицы, сосок, заставив Се Ляня выгнуться и застонать в голос. Второй сосок он не стал целовать — вместо этого сжал его пальцами, покрутил, пока тот не затвердел, а Се Лянь не начал царапать каменную поверхность алтаря в поисках опоры.       — Тихо, тихо, — усмехнулся Хуа Чэн. — Это только начало.       Он скользнул ниже. Живот, пупок — туда Хуа Чэн ткнулся языком, вылизывая ямку, и Се Лянь всхлипнул. А потом демон стянул с него бельё одним движением, и Се Лянь остался совершенно нагим, открытым, уязвимым.       — Смотри на меня, — приказал Хуа Чэн. И когда Се Лянь открыл глаза, он медленно, не отрывая взгляда, взял его член в рот.       Его мир взорвался.       Се Лянь никогда не чувствовал ничего подобного — влажное, горячее, умелое. Язык Хуа Чэна обводил головку, спускался по стволу, возвращался, создавая ритм, от которого у Се Ляня вновь и вновь темнело в глазах. Он кричал — не стесняясь, не пытаясь сдержаться, потому что это было выше его сил. Его пальцы вцепились в длинные чёрные волосы, то отталкивая, то притягивая обратно, и Хуа Чэн только мычал довольно, отчего вибрация проходила сквозь тело Се Ляня электрическими разрядами.       — Я сейчас... — выдохнул Се Лянь, когда напряжение внизу живота стало невыносимым и достигло пика.       Хуа Чэн отстранился. Его губы блестели, глаза горели алым.       — Нет, — сказал он хрипло. — Не сейчас. Не так быстро.       Он щёлкнул пальцами, и из воздуха материализовался маленький флакон с маслом — пахло корицей и чем-то пряным, почти горьким. Хуа Чэн щедро смазал пальцы, а потом опустил руку между ног Се Ляня.       — Расслабься, — прошептал он, и первый палец вошёл внутрь.       Се Лянь закусил губу. Было странно, непривычно, чуть больно — но Хуа Чэн двигался медленно, терпеливо, шептал что-то успокаивающее, и постепенно боль ушла, сменившись чем-то другим — тянущим, горячим, почти приятным. Второй палец добавил остроты, третий — и Се Лянь уже сам двигался навстречу, постанывая и царапая камень.       — Достаточно, — выдохнул Хуа Чэн. — Ты готов.       Он убрал пальцы, и Се Лянь чуть не застонал от пустоты. Но Хау Чэн не заставил ждать. Он навис сверху, пристроил член у входа и медленно, дюйм за дюймом, вошёл внутрь.       Се Лянь выгнулся дугой. Это было слишком много — слишком полно, слишком глубоко, слишком ярко. Но Хуа Чэн замер, давая привыкнуть, и только целовал его лицо — лоб, щёки, веки, уголки губ.       — Ты так хорошо меня принимаешь, — шептал он. — Такой тугой, горячий. Весь мой.       — Двигайся, — попросил Се Лянь, и его голос звучал низким, хриплым, срывающимся.       Хуа Чэн двинулся. Медленно сначала, глубокими толчками, от которых у Се Ляня перехватывало дыхание. А потом быстрее — и каждый толчок отзывался где-то внутри яркой вспышкой, и Се Лянь уже не мог ничего разобрать — только ритм, только жар, только руки Хуа Чэна, сжимающие его бёдра почти до синяков.       — Громче, — велел Хуа Чэн, и Се Лянь послушался — закричал, не стесняясь, не думая о том, что они в церкви, что стены могут рухнуть, что его могут услышать. Ему было всё равно. Было только это — алтарь, серебряные бабочки, кровавые разводы на полу, и демон, который брал его будто это был последний раз в их жизнях.       Хуа Чэн изменил угол, и Се Лянь задохнулся — что-то внутри взорвалось ослепительным светом, и он кончил, не касаясь себя, просто от внутренней стимуляции, с криком, в котором смешались имя демона и что-то бессвязное, похожее на молитву.       Хуа Чэн кончил следом — глубоко внутри, с рыком, от которого затряслись витражи. Его пальцы впились в плечи Се Ляня, и тот почувствовал, как что-то горячее растекается внутри, наполняя его до краёв.       Они лежали на алтаре, тяжело дыша. Бабочки кружили медленнее, некоторые садились на их разгорячённые тела, остужая кожу серебряными поцелуями.       — Ты мой, — повторил Хуа Чэн, утыкаясь носом в волосы Се Ляня. — Теперь навсегда.       — Ты обещал ответы, — тихо сказал Се Лянь, чувствуя, как сон накрывает его тёплой волной.       — А ты обещал себя, — Хуа Чэн усмехнулся в его макушку. — Завтра. Я расскажу всё завтра. А сегодня — спи.       И Се Лянь закрыл глаза, чувствуя, как демон укрывает его своим плащом, как бабочки складывают крылья, погружая церковь во тьму. И в этой тьме, на алтаре, под остатками кровавого дождя, он спал наконец спокойно.       А где-то на потолке всё ещё висела одна капля крови, которая никак не могла упасть. Она ждала утра.       Утро обещало быть интересным.