Железный занавес

Акт I: «Призраки Парижа» Глава 1. День Железного Кулака Берлин пахнет победой. Он пахнет ею уже пять лет, и этот запах въелся в известку стен, в речную воду, в легкие тех, кто родился здесь после 1916-го. Для них победа — это просто воздух. гауптман Фридрих Ланц стоял на балконе казармы на Унтер-ден-Линден и смотрел, как город готовится к параду. Под ним, на вылизанной до последнего булыжника мостовой, саперы в белых перчатках раскладывали флаги с интервалом ровно в три шага. Флаги были огромные, черно-бело-красные, и ветер трепал их так, будто пытался сорвать, но не мог. Ветер в Берлине всегда проигрывает. — Ты побрился бы, Ланц. — Голос оберст-лейтенанта фон Либенфельс прозвучал за спиной с той интонацией, которая не оставляла места для спора. — Сегодня к нам приезжает сам канцлер. И, говорят, кайзер будет наблюдать за прохождением колонн с центральной трибуны. Фридрих не обернулся. Он знал, что увидит: полное, гладко выбритое лицо, идеальный пробор, монокль на черном шелковом шнурке. Человек, который не был на войне. Который провел 1914–1918 годы в Генеральном штабе, переставляя флажки на картах и получая повышения за каждую «блестяще спланированную операцию». — Я побреюсь, сказал Фридрих. Голос его звучал глухо, с хрипотцой, будто он говорил через толстую ткань. Осколок в шее давил на связки уже три года, и врачи в госпитале Шарите разводили руками: трогать нельзя, каротида рядом. Привыкайте, герр гауптман. Война оставляет следы. Окинув беглым взглядом форму фридриха, либенфельс высокомерно сказал — И форму парадную. Чтобы без пятен я вишу на ваших брюках пятно от кофе. Фридрих наконец повернулся. Фон Берг сделал шаг назад — инстинктивно, хотя старался этого не показывать. Всегда так: люди отшатывались, когда видели его лицо вблизи. Не от уродства — шрам от осколка вдоль челюсти был аккуратным, даже эстетичным, как тонкий шов на дорогой ткани. От глаз. Светло-серые, почти белые, с едва заметной голубизной у зрачка — следствие газовой атаки под Верденом. Глаза мертвеца, говорили в полку. Глаза человека, который уже однажды побывал на том свете и вернулся оттуда с поручением. — Я буду в форме. — Фридрих сделал паузу. — И без пятен. — Вот и славно. — Фон Берг поправил монокль. — Ты герой, Ланц. Национальный герой. Твоя физиономия — на каждом плакате. «Штурмовой батальон Ланца — гордость рейхсвера». Но и герои должны выглядеть опрятно. Он ушел, оставив после себя запах одеколона «Кельнская вода» и легкое чувство тошноты, которое всегда возникало у Фридриха в присутствии штабных крыс. Фридрих остался один. Достал из кармана кителя маленькую жестяную коробочку — раньше в ней было печенье, теперь там лежали таблетки. Первитин. Он высыпал одну на ладонь, посмотрел на нее. Белая, круглая, безобидная. Чудо химии, которое позволяло солдатам не спать по трое суток, не чувствовать боли, не думать. Он проглотил таблетку, запив из фляжки водой, которая успела нагреться и отдавала металлом. Ничего не изменилось. Таблетка только снимала ломку, не больше. Давно уже не было того ясного, холодного бешенства, которое превращало его в машину для убийства. Осталась только зависимость. И память. Он посмотрел на свое отражение в оконном стекле. В форме он выглядел как положено: подтянутый, плечи развернуты, грудь в орденах. Железный крест первого класса, нагрудный штурмовой знак, планка за ранение (серебряная, трижды) и «Pour le Mérite» — высшая награда Пруссии, синий эмалированный крест на шее, который давали только за выдающуюся храбрость. Он получил его в восемнадцатом, после того как его батальон первым вошел в Париж. «Pour le Mérite». За заслуги. Фридрих отвернулся от окна. В зеркальном отражении балкона ему показалось, что кто-то стоит у него за спиной. Он резко обернулся. Никого. Только портрет канслера, только портрет.. --- Глава 2. Старые друзья Парад начался в десять утра. Фридрих стоял в первой шеренге своего батальона, застыв в положении «смирно» с такой идеальной выправкой, что даже фон Берг, проходя вдоль строя, не смог найти ни единой складки, за которую можно было бы зацепиться. Мимо трибуны маршировали полки. Пехота в новых серых шинелях с кантом, артиллерия на тяжелых грузовиках «Даймлер», кавалерия в кирасах (кавалерия! в двадцатом веке!), и над всем этим — дирижабли. Три гигантских цеппелина медленно плыли над городом, отбрасывая тени, похожие на китов, застывших в небе. На боку головного была нарисована огромная свастика — задолго до того, как этот символ стал означать что-то, кроме удачи и древних арийских корней. Кайзер Вильгельм II стоял на центральной трибуне, опираясь на трость, с биноклем у глаз. Ему было шестьдесят два, но выглядел он моложе — победа сохранила его, сделала неуязвимым. Рядом с ним — генерал-фельдмаршал фон Гинденбург, живое воплощение войны, и генерал Людендорф, чье лицо с вечно поджатыми губами говорило о том, что он еще не закончил. Европа была покорена, но Людендорф смотрел на восток. И на запад. И везде ему казалось мало. Фридрих не смотрел на трибуну. Он смотрел на лица зрителей, выстроившихся вдоль улицы. Женщины в шляпках, дети на плечах отцов, старики с нашивками ветеранов 1870 года. Они улыбались. Махали флагами и радовались когда мимо проходила очередная колонна. Они не знали, что война продолжается. Не здесь, конечно. В оккупированной Бельгии, где каждую неделю взрывались поезда. В Северной Франции, где бывшие солдаты уходили в леса и оттуда выходили с винтовками. В Польше, где люди умирали от голода, потому что все зерно уходило в рейх. Они не знали. И не хотели знать. Батальон Фридриха проходил мимо трибуны. Он слышал, как кайзер что-то сказал фон Гинденбургу, и тот кивнул, указывая на него тростью. Потом кайзер поднял руку в приветствии — не вскинул, как на плакатах, а именно поднял, медленно, с достоинством помазанного на царство. «Кайзер приветствует героя Парижа», — прошептал кто-то из толпы. Фридрих смотрел прямо перед собой. Он научился этому на фронте: смотреть в одну точку, не моргая, чтобы не видеть того, что происходит по краям. Там, по краям, всегда было что-то, что потом приходило ночью. Парад закончился в час дня. Колонны разошлись по казармам, толпа начала рассасываться, и Берлин на два часа погрузился в ту тяжелую, сытую тишину, которая бывает только после больших государственных мероприятий. Фридрих снял китель, повесил его на спинку стула и долго смотрел на ордена. Потом достал из тумбочки початую бутылку шнапса, налил в стакан, но пить не стал. Просто смотрел на прозрачную жидкость, покачивающуюся в такт его дыханию. В дверь постучали. Три раза. Коротко. Пауза. Еще два. Условный стук. Фридрих поставил стакан, подошел к двери, открыл. На пороге стоял лейтенант Вилли Беккер — молодой, рыжий, с веснушчатым лицом, которое никак не соответствовало его званию. Выглядел он лет на семнадцать, хотя ему было двадцать три. Воевал во Фландрии, потерял два пальца на левой руке, но все еще держался в строю. Он был одет в уставную форму, на левом нагрудном кармане у беккера красовался железный крест 2 и 1 класса (Eisernes Kreuz) а так же черный знак за ранение (Verwundetenadzeichen) — Есть новости, тихо сказал Беккер, прошмыгнув в комнату. Он в городе. — Кто? — Помнишь, я тебе говорил про человека из Шарлеруа? Того, кто знает про фабрики? Фридрих закрыл дверь. Сердце забилось чаще — не от страха, от предчувствия. — Говори. — Его зовут Марсель Дюваль. Он француз. Был художником в Париже, потом ушел в подполье. Говорят, он собрал досье на наших генералов. На Людендорфа. На Круппа. — Беккер оглянулся на дверь, хотя они были одни. — Он хочет встретиться с тобой. Сегодня. В Шарлоттенбурге. — Откуда он знает мое имя? Беккер пожал плечами. — Ты на плакатах, в заголовках газет, твое имя знают все, Фридрих. Фридрих помолчал. Потом взял со стола стакан со шнапсом и выпил залпом, не чувствуя вкуса. Только тепло, разлившееся по горлу. — Во сколько? — В восемь. Задняя дверь пивной «У трех воронов». Приходить одному. — Передай, что я буду. Беккер уже взялся за ручку двери, когда Фридрих окликнул его: — Вилли. — Да? — Ты веришь в то, что делаешь? Беккер обернулся. На его веснушчатом лице вдруг проступило что-то древнее, недетское. То, что бывает у людей, которые видели, как разрывается снаряд в двух шагах от них. — Я верю, — сказал он тихо. — Потому что если то, что говорит Дюваль, правда, то мы убили не врагов. Мы убили людей. И нас использовали. Он вышел. Дверь закрылась. Фридрих остался сидеть в полутьме, глядя на пустой стакан. В голове гудело. Таблетка кончалась. Он открыл коробочку. Осталось три. --- Глава 3. «У трех воронов» Шарлоттенбург встретил его запахами жареного лука и автомобильного масла. Это был не парадный Берлин с его колоннадами и бронзовыми статуями. Это был рабочий Берлин — узкие улицы, облезлые фасады, окна, заклеенные газетами вместо разбитых стекол, потому что стекло теперь стоило дорого. Все ресурсы шли на армию. На новые танки. На дирижабли. На содержание оккупационных корпусов. Пивная «У трех воронов» находилась в подвале старого дома, чудом уцелевшего после пожаров. Вывеска покосилась, ступени вели вниз, и уже на подходе Фридрих услышал тяжелый, басовитый гул голосов — пели солдатскую песню, ту самую, про Лорелею. Он толкнул дверь. Внутри было душно. Лампы под потолком горели вполнакала, воздух был пропитан табаком и дешевым пивом. За столами сидели мужчины — в основном в форме, но без знаков различия. Демобилизованные. Те, кого война сделала калеками, а победа забыла. У одного не было ноги, культя покоилась на табурете. У другого не было руки, пустой рукав был аккуратно заколот булавкой. Третий сидел в углу и смотрел в одну точку, раскачиваясь вперед-назад, вперед-назад — окопная болезнь, она же контузия, она же то, что врачи называли «военным неврозом». Фридрих прошел к стойке. Хозяин — толстый лысый мужчина с огромными усами — поднял на него глаза и сразу узнал. Не удивился. Только кивнул в сторону задней двери. — Там. Ждет. Задняя дверь вела в маленькую комнатку без окон, с одним столом, двумя стульями и керосиновой лампой посередине. На стене висело распятие — старое, почерневшее от времени, с почти стертым ликом. За столом сидел человек. Марсель Дюваль оказался не тем, кого ожидал Фридрих. Он представлял себе подпольщика: угрюмого, с горящими глазами, с обветренным лицом партизана. Но перед ним сидел маленький, сутулый человек в потертом пальто, с тонкими, почти женскими пальцами художника и лицом, которое могло принадлежать кому угодно — клерку, учителю, продавцу в лавке. Только глаза выдавали его. Глаза были темно-карие, почти черные, и в них горел такой холодный, спокойный огонь, что Фридрих сразу понял: этот человек давно уже решил, что умрет. И это решение сделало его свободным. — Капитан Ланц, — сказал Дюваль по-немецки, с сильным акцентом, но чисто. — Я думал, вы не придете. — Я здесь. сказал Фридрих садясь напротив. Говорите. Дюваль не спешил. Он достал из внутреннего кармана пальто свернутые в трубку бумаги, положил на стол, но не развернул. — Вы знаете, кто я? — Француз. Подпольщик. Вы хотели мне что-то показать. — Я хотел показать вам правду, поправил Дюваль. О том, как была выиграна война. О том, что сделали ваши генералы. И о том, что вы, гауптман, вы сделали это своими руками. Фридрих почувствовал, как в груди поднимается знакомая волна. Не гнев. Не обиду. Что-то другое, тяжелое, похожее на то чувство, которое он испытал в 1918-м, когда его батальон вошел в Париж, а он увидел не толпы с цветами, а пустые улицы и закрытые ставни. И понял, что они пришли не как освободители. Как завоеватели. — Говорите быстрее, сказал он. У меня мало времени. Дюваль развернул бумаги. Фридрих увидел фотографии. Много фотографий. Сначала он не понял, что на них. Какие-то здания, длинные, похожие на фабричные корпуса. Люди, явно истощенные, в старой изнощенной одежде, стоящие шеренгами. — Что это? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Бельгия. 1916 год. Дюваль говорил спокойно, почти равнодушно, как лектор, читающий лекцию о давно прошедших событиях. — Ваш генерал Людендорф приказал создать «гражданские трудовые лагеря» для бельгийского населения, отказавшегося работать на немецкую промышленность. Людей сгоняли туда семьями. Кормили раз в день. Те, кто не мог работать, умирали. Он переложил фотографию. На следующей были тела. Много тел, сложенных штабелями, как дрова. — Это не война, капитан. Это убийство. И ваши генералы знали об этом. Крупп знал. Тиссен знал. Они использовали этих людей как бесплатную рабочую силу, а когда те переставали работать — выбрасывали. Фридрих смотрел на фотографии. Руки его не дрожали. Он научился не дрожать. Но внутри, там, где он похоронил все, что было живым, он что-то почувствовал. — Зачем вы мне это показываете? спросил он. — Хотите, чтобы я почувствовал вину? — Я хочу, чтобы вы поняли, сказал Дюваль. Ваша победа, это ложь. Вы думали, что спасли Германию. Вы спасли палачей. И сейчас, через пять лет после войны, они делают то же самое. В Польше. В Литве. В италии. Только теперь они называют это не «трудовыми лагерями», а «колонизацией». Он достал еще одну фотографию. На этот раз Фридрих узнал лицо. Генерал фон Гинденбург в цилиндре, пожимающий руку какому-то промышленнику. Надпись на обороте: «Крупп и Гинденбург на открытии нового завода в Лодзи. 1920». — Видите? Они не остановились. И не остановятся. Пока кто-то не скажет им «нет». Фридрих поднял глаза. Дюваль смотрел на него в упор. — Вы хотите, чтобы я сказал им «нет»? — Я хочу, чтобы вы помогли нам. — Дюваль сложил фотографии обратно в трубку. — В Берлине есть люди. Немецкие люди. Офицеры, солдаты, ветераны. Они хотят остановить это безумие. Но им нужен лидер. Тот, кого знает страна. Тот, чье имя знают все. — Вы просите меня стать предателем, медленно сказал Фридрих. — Я прошу вас стать человеком, В последний раз. Они смотрели друг на друга через стол. Керосиновая лампа шипела, отбрасывая танцующие тени на стены. — Я подумаю, — сказал Фридрих. — У вас есть до завтра, — сказал Дюваль. — Послезавтра меня не будет в Берлине. — Почему? — Потому что меня ищут. — Дюваль улыбнулся. Это была грустная, усталая улыбка. — Я уже два года под землей, гауптман. И мое время истекает. Но вы — вы еще можете что-то сделать. Фридрих встал. Фотографии остались на столе. — Заберите их, — сказал он. — Они для вас. — Я запомнил. Он вышел из комнатки, прошел через пивную, не глядя назад, спустя пару шагов француский партизан Дюваль изсез в темате, оставив после себя лишь пару слов - прощай, Ланц Конец 1 акта