Ковш/ Плуг/ Большая Медведица/ Бэйдоу

Где есть люди, там есть и своя иерархия (江湖; дословно: "реки и озёра"); в тюрьме тоже есть свои кланы и вожаки. Если есть связи и немного денег, тебя нередко поместят в одиночную камеру; хотя и там обстановка немногим лучше, зато хотя бы не обижают. Но это дело было особым: крупное, лично курируемое Смитом, и ещё Юэ Динтан смотрел в оба; надзиратели не решились ничего устраивать и закинули подозреваемого прямо в самую беспокойную камеру. После выпуска каждый пошёл своей дорогой, и Юэ Динтан с Лин Шу уже много лет не виделись. Но он всё ещё помнил того юношу, которому колючка цветка укололась в руку, и он просил у Ду Юньнин платок, чтобы прижать ранку. Семья Лин пришла в упадок, но привычки, вошедшие в плоть и кровь меняются с большим трудом; такая обстановка для Лин Шу была бы самой настоящей пыткой, и ещё та многозначительная мина Шэнь Жэньцзе почти ясно рисовала картину: что сталось с изнеженным Лин Шу, попавшим в лапы к этим людям. Пусть он сам и полицейский, но один и тот же Шанхай, Международный сеттльмент и городское управление разделяло куда больше, чем одна улица. Это неравноправный договор, который много десятилетий назад подписали одна страна с другой. Государство в государстве, территория вне закона (法外之地; дословно: "место за пределами закона"; означает территорию, где местные законы и юрисдикция не действуют). И нечего говорить о зяте Лин Шу, главном специалисте городского управления; даже шанхайский мэр и тот не имел здесь особого веса. Запах плесени наступал со всех сторон, лез в ноздри, пропитывал внутренности, будто хотел разъесть каждого вошедшего и навеки похоронить здесь. Шэнь Жэньцзе привык к этому запаху и не замечал его особо; он видел, как Юэ Динтан достаёт из кармана носовой платок и прикладывает к носу, но не осмелился даже мысленно усмехнуться, потому что тревога намертво сжимала его сердце. По мере того как они шли вглубь, звуки из тюрьмы становились всё ближе. Смутно слышался шум, будто группа людей ссорилась и дралась. Юэ Динтан взглянул на Шэнь Жэньцзе. "Что происходит?" Шэнь Жэньцзе нервно улыбнулся: "Ничего особенного, наверное, подозреваемые замёрзли и шумят; может, завтра придёте взглянуть? Ночь холодная и тёмная, и Новый год уже близко, нехорошо..." Юэ Динтан ничего не ответил, лишь чуть ускорил шаг. Шэнь Жэньцзе поспешил следом: хотел крикнуть тем, чтобы угомонились, но не решался. По тёмным углам лепились самые разные обломки жизни. Те, кто попал сюда за мелкое воровство, не обязательно любили жульничать и ловчить: возможно, их довела нужда, и они просто не могли сводить концы с концами. И ещё были те, кто прилип к углу и не издавал ни звука, совсем тихие; в тот миг, когда взгляд Юэ Динтана скользил по ним, они отвечали режущим, злобным взором: такие явно успели поубивать и повидать кровь. Обычный порядочный человек, проведя здесь хоть одну ночь, был бы потрясён до глубины души. Что до Лин Шу... Вот так же, как и эти люди, чьих лиц не разглядеть, он где-то там, в глубине тюрьмы, съёжился, превозмогая страх внутри, голодный и измотанный. Он вошёл сюда ещё в кашемировом пальто, но стоило оказаться здесь, никакое кашемировое или шерстяное пальто уже не защитит; и наверняка ему сначала досталось бы несколько раз, прежде чем он это осознал. Эти люди собирались и шумели всей кучей; скорее всего, пытались проучить неразумного новичка. "Больше или меньше, ставки приняты." Ленивый голос был негромкий, но среди шума выделялся, точно журавль в стае кур. "Больше!" "Больше, больше, больше!" "Меньше!" Среди запаха плесени примешивался ещё какой-то странный запах, странный и непонятный. У самой дальней камеры, через маленькое оконце в железной двери, Юэ Динтан наконец увидел Лин Шу. Тот сидел, прислонившись к стене. В одной руке держал глиняный горшочек с костяшками (骰子; игральные кости; в Китае широко используются в различных азартных и настольных играх; глиняный или фарфоровый стаканчик для встряхивания костей является неотъемлемым атрибутом игры), в другой куриную ногу. Перед ним была расстелена рваная тряпица, на которой деревянной палочкой, вымазанной в золе, были вкривь и вкось написаны по разным сторонам иероглифы "больше" и "меньше". По углам тряпицу придавливали четыре тарелки; в тарелках вразброс лежали мясные и холодные закуски, хотя и выбранные кем-то почти до конца; рядом лежала куча костей, но Юэ Динтан острым взглядом разглядел метку на краю одной тарелки: это была фирменная копчёная утка с пряностями (五香酱鸭; традиционное шанхайское блюдо; утка, маринованная и приготовленная с пятью пряностями (星八角, корица, гвоздика, сычуаньский перец и фенхель); один из популярных шанхайских гастрономических символов) заведения "Лао Цзянси" (老江西; дословно: "старый Цзянси"; Цзянси — провинция в центральном Китае). Хозяин этого заведения был очень добросовестным человеком: каждый год в самый разгар праздника он не закрывался, так продолжалось уже больше десяти лет, и цены были доступными; немало людей, когда устраивали новогодние застолья для гостей, непременно шли к нему. Вокруг Лин Шу столпились четыре или пять человек. Керосинового фонаря внутри не было: надзиратели, должно быть, не решались делать это слишком явно и дали им лишь две свечи. Юэ Динтан обнаружил, что кашемировое пальто по-прежнему целёхоньким сидело на Лин Шу. Воротник пальто был расстёгнут, шарф подложен под тело; тот сидел, поджав и скрестив ноги, а на лице его смутно угадывалась насмешливая улыбка. Вся окружающая обстановка была грязной и мерзкой, но казалось, на него это не произвело ни малейшего впечатления. Никакой травли и обид. Никакого ощущения, что жить хуже, чем умереть. Напротив, всё было по-домашнему уютно, как будто все здесь свои. Юэ Динтан медленно повернул голову и посмотрел на Шэнь Жэньцзе. Шэнь Жэньцзе покрылся холодным потом. "Гос-господин Юэ, позвольте объяснить." Юэ Динтан смотрел на него без всякого выражения. Шэнь Жэньцзе: ... Он долго не мог выдавить ни слова объяснения, мялся и запинался. "Это, это всё потому, что надзиратели плохо следили; еда и игральные принадлежности наверняка пронесены самими подозреваемыми! Я сейчас же их разгоню!" Юэ Динтан не сказал ни слова, повернулся и пошёл прочь. Он подумал, что та крупица доброты, которая посреди ночи вдруг поднялась в нём, была явно от сытой жизни. Выйдет сейчас за дверь и скормит эту доброту собакам. "Эй, господин Юэ! Господин Юэ! Не сердитесь, подождите меня!" ... Лин Шу потянулся, открыл глаза; всё тело ломило. Тюремная кровать жёстче домашней, это уж точно; засыпая, он смутно слышал какой-то скрежет, будто мышь грызла волосы. Новое кашемировое пальто наверняка вымазалось до неузнаваемости; хорошо хоть оно было серо-чёрным, сразу не заметишь; иначе дома точно получил бы нагоняй. Как только он вчера ночью вошёл в эту камеру, пальто тут же приглянулось чужим глазам и чуть не стало чужим подстилочным одеялом; и не откликнись он быстро, не окажись ловким, не уложи местного главаря и не приструни остальных, не сохрани деньги при себе и не пусти в ход всё своё умение ладить с людьми и сходиться с каждым, мог бы он сегодня ночью находить радость в мрачном положении и набить желудок? Лин Шу потрогал живот. После вчерашних ночных закусок он был ещё неплохо сыт; особо не голоден, но к тюремной еде он точно не привыкнет; по времени рассудить, домашние уже должны были получить известие и приехать за ним, так что, может, он ещё успеет к ужину дома. Думал об этом, как вдруг снаружи донеслись шаги. Через несколько секунд дверь камеры открылась, и перед ним появилось несколько надзирателей. Лин Шу окинул взглядом: Шэнь Жэньцзе среди них не было. И надзирателя, с которым он вчера ночью договорился по-тихому, тоже не было. Вместо них несколько незнакомых лиц. Он вдруг почувствовал, что что-то не так. Не успел сообразить, как старший поднял руку. "Увести!" Лин Шу подхватили с двух сторон. Его быстро привели в комнату для допросов. В ту же самую, что и вчера. Но допрашивающий был уже другой. И ни Смита, ни Юэ Динтана не было. "Говорите, признавайтесь честно: зачем вы убили Ду Юньнин?" Тот смотрел хмуро, тон жёсткий. Лин Шу приподнял бровь: "Я никого не убивал." Бах! Стол с силой хлопнули, в тесной комнате для допросов грохот был оглушительный. "Ещё отпирается! При жизни покойной вы были в тайных сношениях с ней, крутили шашни; после смерти Ду Юньнин у вас нет алиби; даже отпечаток обуви на подоконнике её спальни оставлен вами; и по подозрениям, и по мотиву остаётесь только вы!" Лин Шу ответил: "Обвинение в убийстве мне не потянуть; надеюсь, вы найдёте улики и скорее восстановите мою невиновность." Тот холодно усмехнулся: "Улики? Улик, которые бы восстановили вашу невиновность, нет; зато есть новые улики, доказывающие, что вы и есть убийца." Он открыл лежавшую рядом тетрадь, вытащил из неё несколько писем и швырнул перед Лин Шу. Лин Шу взял, вскрыл. Три письма, все написаны рукой Ду Юньнин. Лин Шу узнал её почерк: даже последний штрих в иероглифе "Нин" (宁; последний иероглиф имени Ду Юньнин, 蕴宁; 宁 — "покой, мир") в подписи был взлетающим и вольным, со свойственной Ду Юньнин обычной прихотью. Ещё с давних школьных лет Ду Юньнин очень любила писать своё имя самыми разными декоративными шрифтами; окончательный вариант, который она выбрала, помог ей выбрать сам Лин Шу. Содержание писем было невелико: в одном Ду Юньнин написала любовное стихотворение, изливая тоску по тому, кого хочет видеть, но не может. В школе она прославилась талантливой девушкой; хотя в этом была немалая доля обожания со стороны одноклассников-юношей, литературный дар у неё и правда был неплохой, с той свежей и утончённой поэтикой (清丽脱俗;дословно: "ясно-изящная, оторвавшаяся от пошлости"), которая была свойственна школе "Новый месяц" (新月派; литературное объединение и поэтическая школа 1920-х годов в Китае, основанная такими поэтами, как Сюй Чжимо (徐志摩) и Вэнь Идо (闻一多); отличалась вниманием к формальной красоте стиха, лиричностью и изяществом языка). Два других письма были схожи по содержанию: оба — это излияния тоски и горя, обращённые к Лин Шу. Лин Шу быстро пробежал глазами, и, увидев в них некоторые фразы, невольно вскинул бровь. "Во-первых, я никогда не писал ей ни одного письма; во-вторых, я никогда не говорил ей ничего вроде "потерпи ещё немного, скоро сможешь освободиться"; всё это выдумки от начала до конца." "Но мы сравнили почерк и подпись, подтвердили, что это написано рукой Ду Юньнин; как вы это объясните?" Допрашивающий смотрел на него в упор, как коршун, намертво уставившийся на добычу и не дающий ей ни мгновения на побег. Лин Шу спросил: "Господин следователь, если меня оклеветали, то как мне знать, откуда взялись эти письма? Разве это не вы должны установить? С тех пор как Ду Юньнин вышла замуж, я с ней не виделся. Два месяца назад она внезапно прислала человека ко мне, сказала, что есть дело, пригласила встретиться в кофейне." Допрашивающий: "О чём говорили?" Лин Шу: "Она сказала, что Юань Бин, накурившись опиума, бьёт её и бранит; она в отчаянии, не знает, что делать; я посоветовал ей развестись." Допрашивающий: "Дальше?" Лин Шу: "Дальше она снова и снова рассказывала мне, как они с Юань Бином живут, соблюдая лишь видимость хорошего союза; поначалу, из уважения к старой знакомой, я хотел помочь ей; мы виделись ещё несколько раз. Но потом я увидел, что у неё нет никакого намерения разводиться с Юань Бином, и перестал с ней видеться; до тех пор пока позавчера днём она снова не прислала человека ко мне с крайне срочной просьбой непременно встретиться; я и пошёл." "Она сказала, что припрятанные ею ценности обнаружил Юань Бин и хочет забрать их на опиум; попросила хранить их у меня; добавила, что положение семьи Юань уже давно не такое блестящее, каким кажется снаружи: состояние, оставленное Юань Бин-дао, давно почти всё промотано Юань Бином, остался один пустой фасад." "Ещё она сказала, что очень сожалеет, что в своё время не хватило смелости отказать семье Юань, и хочет снова быть вместе со мной: как раз то, о чём я уже говорил, предложение о побеге; разумеется, я отказал." Допрашивающий спросил: "А ценности?" Лин Шу ответил: "Не знаю; я, разумеется, не согласился; лишь посоветовал ей положить в банк или передать другому человеку." Допрашивающий спросил: "Почему вы не помогли? Разве ваши прежние отношения не стоят того, чтобы сохранить к ней хоть немного тёплых чувств?" Лин Шу приподнял бровь: "В школе мы действительно встречались; поначалу это одобряли и наши семьи; но потом в семье Лин случилась беда, положение пошатнулось; семья Ду тотчас подыскала ей молодого господина Юань как подходящую партию; с начала и до конца она не сказала ни слова против. С того самого момента от наших прежних чувств осталась лишь школьная связь. Поэтому если бы не она сама пришла ко мне, я бы вообще не имел с ней никаких отношений." Допрашивающий: "Это значит, вполне возможно, что вы соблазнились её ценностями, для вида согласились, потом у вас вышел спор из-за чего-то, вы убили её и в панике бежали." Лин Шу рассмеялся от злости. "Всё это ваши домыслы; те ценности, о которых она говорила, я вообще не видел; откуда взяться соблазну? К тому же, если бы я и правда убил человека и выпрыгнул в окно, то как мог оставить такой явный отпечаток?" Допрашивающий кивнул: "Это как раз и говорит о том, что убийство было полностью непреднамеренным; после убийства в панике вы действовали очертя голову (慌不择路; дословно: "в спешке не выбирать дорогу") и в тот момент не думали о таких вещах." Лин Шу спросил: "А как объяснить гибель хозяина лапшичной? Убийца специально уничтожил и мои свидетельства алиби; разве это не как раз доказывает, что я не убийца?" Допрашивающий ответил: "Пожар в лапшичной чистая случайность; это ничего не доказывает." Лин Шу помолчал мгновение, затем вдруг произнёс: "Я хочу видеть своих родных и адвоката; мне нужно подать заявление на залог." Допрашивающий откинулся назад, в позе человека, уверенного в победе. "Родных? Да, возможно, пока вы здесь сидели, вы упустили одну новость. Чжоу Са, то есть ваш зять, подозревается в коррупции и взяточничестве; вчера вечером его забрали прямо из дома; ваша сестра сейчас вся в панике и едва ли успевает до вас." Брови у Лин Шу чуть дрогнули. "Тогда Юэ Динтан: пусть выйдет; мне есть что сказать ему." "Боюсь, этой возможности у вас уже не будет." Тот покачал головой, встал и позвал надзирателей, стоявших снаружи. "Признаваться не хочет; сменить место."