Иди сюда.

Если что-то и должно было насторожить Хёнджина, так это то, с каким ликованием Сынмин свёл вместе Чанбина и Чонина, прежде чем объявить Хёнджина своим партнером. Ничто не радовало его так, как возможность связать своего парня на камеру, хотя Хёнджин все равно винил в этом себя, хихикая и извиваясь, когда Сынмин связал ему руки. Им не разрешили обсудить свои стратегии заранее — Чан слегка отчитал Джисона за попытку это сделать, к всеобщему удовольствию, — но Сынмин вышел последним, так как был победителем. Хёнджин не удивился, когда Сынмин применил тактику, отличную от остальных, — ведь у того была возможность наблюдать за попытками остальных. — Иди сюда, — скомандовал Сынмин, как только оказался достаточно близко, держа мармелад в руке. Он произнес эту фразу на английском, и она так сильно отличалась от того, как он говорил наедине с Хёнджином, что тот лишь отшутился и сосредоточился на том, какой Сынмин сообразительный. Больше никому не пришла в голову подобная идея. Все пытались найти рты своих бесполезных партнеров. Хёнджин и Сынмин? Они другие. Они — команда даже внутри своей команды. Но это не помешало Хёнджину слизывать соль и сахар с кончиков пальцев Сынмина. Он всегда жаждет внимания Сынмина, даже когда не должен. Спокойный и собранный Сынмин никак не отреагировал, но Хёнджин и не ожидал от него никакой реакции. Его гораздо больше беспокоило то, что он смеялся, когда должен был есть. Несмотря на стратегию Сынмина, победу одержали Чонин и Чанбин — Хёнджин не зря переживал, — но в целом испытание прошло весело. Поддразнивания участников и успешное выполнение задания смягчили удар от двух поражений подряд. Съёмки прошли как обычно. Минхо, Чанбин и Чонин пригласили Хёнджина поужинать, но у него уже были планы с Сынмином, поэтому они с Джисоном поехали в общежитие вдвоем. Чан и Феликс всё время, пока собирались уходить, обсуждали игры, поэтому Хёнджин не удивился, когда Чан поехал с Феликсом. Он был более чем рад вернуться домой, смыть макияж и уставиться на гигантский новый холст, который он установил прошлой ночью, пока Джисон заперся в своей комнате, предположительно до конца вечера. Хёнджин начинает по-настоящему нервничать, только когда проходит час, а от Сынмина нет вестей. Он не мог перепутать их планы, ведь Сынмин пообещал встретиться с ним перед тем, как сесть в фургон и отправиться в общежитие. Может, он задумал что-то еще? Он всегда что-то замышляет, но Хёнджин удивился бы, если бы узнал, что на этот раз у него в планах что-то экстраординарное. Завтра у них целый день репетиции перед Gayo Daejeon. Пока он размышляет, его рука наносит на холст розовый фон, но это лишь помогает занять руки, оставляя разум свободным для тревожных мыслей. К тому времени, как Сынмин открывает дверь, щелчок захлопывающейся двери заставляет Хёнджина подпрыгнуть, и он чуть не обливает себя краской, неловко дернув локтем. — Сынмин-и! — он поспешно вытирает пальцы, испачканные краской, и оборачивается на табурете. — Я думал, ты про меня забыл. — Тебя? — спрашивает Сынмин, пересекая комнату, останавливаясь перед Хёнджином и осторожно проводя рукой по его волосам. — Я бы никогда. — Его голос звучит нормально, но Хёнджин не может оторвать взгляда. Его глаза кажутся такими темными, потому что свет от мольберта отбрасывает странную тень? Сынмин сжимает руку на затылке Хёнджина и чуть-чуть запрокидывает его голову назад. Хёнджин сглатывает, хотя ему нечего бояться. Словно почувствовав нерешительность Хёнджина, Сынмин улыбается. — Прости, что опоздал. — Он отпускает Хёнджина и подносит руку к его лицу, проводит костяшками пальцев по щеке, а затем легонько постукивает по скуле. — Мне нужно было кое-что уладить. Разговор проходит настолько непринужденно, что Хёнджин не обращает внимания на мурашки, которые бегут по его рукам и шее. — Что такое? — спрашивает он, слегка нахмурившись. — Что-то случилось? Сынмин смотрит на него сверху вниз, а потом вдруг смеётся. Это просто чудо: как он может в мгновение ока превратиться из высокого, смуглого и красивого парня в такого милого и озорного. Хёнджин не может сдержать улыбку, хотя и не понимает, в чём шутка. — Детка, — говорит Сынмин, — ты правда не знаешь? Хёнджин качает головой. — Я что-то забыл? — Нет, нет, не то, — вздыхает Сынмин, все еще улыбаясь и притворяясь, что Хёнджин его раздражает, хотя уже знает, что это не так. — Я думал, ты нарочно усложняешь мне жизнь, но мне следовало догадаться. — Хёнджин ахает, когда Сынмин наклоняется, чтобы поцеловать его, медленно, страстно и чувственно. Он хватается за бедра Сынмина, как за спасательный круг, и едва дышит, пока они не отстраняются друг от друга. — Ты же не стал бы устраивать представление на глазах у всех, правда? Хёнджин быстро мотает головой, затем хмурится и медленно открывает глаза. — Это было, когда ты меня связывал? Я не нарочно, Сынмин-и, я правда не хотел отстраняться… — Не тогда, — отвечает Сынмин. Он такой милый, когда вот так радуется; Хёнджину трудно на чем-то сосредоточиться. — Хотя спасибо, что напомнил. — Ким Сынмин! — Надо было больше в тебя верить, малыш. — Сынмин гладит его по голове. — Ты так хорошо слушаешься, что я подумал, будто ты нарочно меня заводишь. Ох. Ох. Хёнджин краснеет и пытается отвести взгляд, но Сынмин хватает его за подбородок и заставляет снова посмотреть на себя, улыбаясь так, будто не понимает, почему Хёнджин смущается. — Ты просто старался изо всех сил, верно? Мой Хёнджин-и так усердно трудился. Ты помнишь, сколько раз ты меня облизывал? — Сынмин быстро и страстно целует его в губы, а затем наклоняется к уху Хёнджина. — Потому что я помню. — Сынмин-а, — Хёнджин не может сдержать нотку нытья в голосе, его руки сжимают свитер Сынмина. — Это не… я не… Ты же знаешь, что я не… — Ты из-за этого смущаешься? — с воодушевлением спрашивает Сынмин. Он по очереди целует пылающие щеки Хёнджина. — Почему? Тебе же нравится слушать, что я говорю. — Хёнджин разрывается между гордостью от похвалы Сынмина и унижением из-за его снисходительности. Он может только ждать, дрожа, пока Сынмин ласкает его лицо. Сынмин всё равно не ждет ответа. — Все это увидят, знаешь ли. Они не смогут это отредактировать, если только не вырежут всю игру на монтаже. Ему хочется лизнуть большой палец Сынмина. Хочется, чтобы Сынмин продолжал запихивать мармелад в его открытый рот. Хёнджин наклоняется вперед, прижимается лбом к Сынмину и прячет лицо у него на груди. От смеха Сынмина его грудь вздымается. — Могу я загладить свою вину перед тобой? — За что? — легко и непринужденно спрашивает Сынмин. — За то, что был слишком хорош? Хёнджин приподнимает голову и бросает на Сынмина короткий взгляд. — Что-то вроде того. Рука Сынмина на его спине идеальна. Она большая и надежная. Хёнджин задается вопросом, любит ли его Сынмин. Действительно ли он любит Хёнджина. Может ли он сказать это. — Ты об этом думал? — Хёнджин пытается говорить невинно, но сердце у него колотится. — О том, чего ты хотел, когда думал… До того, как ты так подумал, что... — Да, я думал о том, как ты мог бы загладить свою вину. — Сынмин медленно проводит пальцами по спине Хёнджина. — Но теперь я этого не хочу. Не моя вина, что ты превзошел все мои ожидания. — Стоит ли мне обижаться из-за того, что они были такими низкими, или… — Они были невероятно высокими, милый. Я и не подозревал, что ты будешь так хорош для меня. — Сынмин отпускает Хёнджина и, обогнув угол, садится в изножье кровати. — Иди сюда, — говорит Сынмин, на этот раз по-корейски. Хёнджин сводит вместе дрожащие колени. Немного придя в себя, Хёнджин встает. Он едва успевает перенести вес тела на другую ногу, как Сынмин качает головой. — Не так, — говорит он тихо, но твердо. А как еще? Неужели Сынмин ждет, что он будет танцевать? Прыгать? Ползать? Он собирался опуститься на колени, но у Хёнджина есть другая идея. Она настолько ему нравится, что он не может остановиться. — Я хочу кое-что попробовать, — говорит он. Сынмин наклоняет голову. — А? — Подожди, дай мне просто.. — Хёнджин не заканчивает фразу. Он открывает ящик, в котором хранит аксессуары для волос. Сейчас они ему не нужны, но лучшего места для хранения у него нет — да, вот она: лента, которую он использовал для перфоманса «Criminal». Хёнджин поворачивается к Сынмину лицом и протягивает ему ленту, держа ее на ладони. Сынмин после долгих раздумий берет ее. Быстро развернувшись, Хёнджин бросает взгляд на Сынмина через плечо и прижимает свои запястья друг к другу за спиной. Примерно в такой же позе Хёнджин был ранее, когда Сынмин связывал ему руки для шоу. Конечно, тогда он был невероятно красив, но больше всего ему нравится Сынмин вот таким — без макияжа и слегка щурится, глядя на Хвана. — Связать тебя? Милая щенячья улыбка Сынмина совсем не вяжется с его стремлением связать Хёнджина и использовать его в своих целях, но именно это Хёнджину и нравится. Теперь он связывает Хёнджина гораздо быстрее, чем раньше, когда они были перед камерой. И чуть туже. Не болезненно. Хёнджин просто не уверен, что смог бы сам выпутаться. Кажется, в этих узлах нет запасного выхода. Сынмин разворачивает его так, чтобы они снова оказались лицом друг к другу, и откидывается назад. — Иди сюда. — На этот раз он говорит по-английски, но с легким австралийским акцентом. Что-то в его голосе делает происходящее более реальным, чем мгновение назад. Его голос звучит чуть медленнее, чуть мягче, и у Хёнджина что-то сжимается под рёбрами. Он падает на колени, морщась от боли из-за синяка, полученного во время танцевальной практики, о котором он забыл в пылу момента. Сынмин тут же сжимает его плечи. — Расслабься, — шепчет он. Хёнджин расслабляется. Сынмин откидывается на спину, опираясь руками о кровать. Он смотрит на Хёнджина, стоящего на коленях между его ног, и ждет. Сынмин не просил его ждать. Чего он ждет? — Джинни, иди сюда. Хёнджин придвигается ближе, стараясь прижаться как можно теснее к ногам Сынмина. Сынмин расстёгивает джинсы. Хёнджин хочет быть сексуальным и провести языком по ширинке Сынмина, но не может, потому что она слишком острая и на вкус как металл, а он слишком чувствительный, но Сынмину это нравится, не так ли? Хёнджин снова наклоняется и пытается зацепить языком молнию. Это занимает больше времени, чем ему хотелось бы, но в конце концов он нащупывает его и медленно стягивает, крепко стиснув зубы. — Хороший мальчик, — на выдохе хвалит его Сынмин. В качестве награды Хёнджин просит Сынмина позаботиться о его боксерах. Это не так уж сложно, но уже половина дела. Хёнджин встает на колени, выпрямив спину, и открывает рот. Сынмин откидывает с лица Хёнджина взмокшие пряди волос. Они, наверное, уже торчат в разные стороны. Он милый? Сексуальный? Или похож на новорожденную курицу? Хёнджин не может сдержать улыбку, глядя на Сынмина, и это немного портит его сексуальную позу ожидания, но оно того стоит. Сынмину нравится его улыбка, особенно когда он такой расслабленный. — Черт. — Сынмин откашливается. — Иди сюда, Хёнджин-а. Хёнджин наклоняет голову, чтобы лизнуть головку члена Сынмина: просто кончиком языка, как он делал это с пальцами Сынмина раньше. Он вспоминает о снах, в которых отказывался признаваться до того, как они стали парой, о снах, в которых Сынмин заставлял его замолчать одним лишь взглядом. Он не мог поверить, что Сынмин способен на такое, пока тот не начал демонстрировать свои умения. Каким бы сильным ни был Хёнджин, в одном ему точно не хватает выносливости. Кажется, не проходит и минуты, как его бедра начинают дрожать. От усталости колени Хёнджина разъезжаются в стороны на гладком полу. Он отвлекается от постепенно ноющей боли в мышцах, сосредотачиваясь на Сынмине, и заставляет себя не сглатывать, пока облизывает его член, пока тот не начинает стонать. Когда его колени раздвигаются еще немного, шов на джинсах плотно прилегает к члену Хёнджина, даря едва ощутимое удовольствие, которое тут же исчезает. Черт, он такой твердый. Хёнджин раздвигает ноги настолько, чтобы можно было слегка качнуть тазом вперед, и стонет. Всё его тело становится мягким и разгоряченным от слабого всплеска удовольствия, которого достаточно, чтобы свести Хёнджина с ума. Хёнджин повторяет этот трюк еще пару раз, но потом слишком быстро падает вперед, не в силах удержать равновесие со связанными за спиной руками. Он едва не задыхается, хрипит и заставляет себя расслабиться, пока Сынмин сжимает его волосы и тянет на себя. Хёнджин с трудом отрывается от Сынмина. Сознание затуманено. Сынмин гладит его некоторое время. — Осторожнее, Джинни. — Хёнджин неуклюже кивает, он не доверяет своему горлу, чтобы произнести то, что он хочет сказать. Если его голос прозвучит слишком рвано, Сынмин может вспомнить о том, что нужно беречь голос для завтрашнего дня, и тогда Хёнджин скорее умрет, чем позволит себе замолчать до момента полной эйфории Сынмина. Голос Сынмина важен по-своему. Хёнджину сошла бы с рук легкая хрипотца, если бы это было необходимо, а для Сынмина это важно. — Тебе нужно остановиться? Хёнджин хмурится. Откуда он всегда всё знает? — Нет, — его голос звучит так возмущенно, что Сынмин не может сдержать смех. — Ладно, малыш. — Сынмин гладит его по волосам. — Я позабочусь о тебе. — Хёнджин пытается податься вперед, но Сынмин не дает ему прижаться к себе. Он хнычет, уткнувшись в запястье Сынмина. — Раз уж ты такой жадный, — со смехом заканчивает Сынмин, — я сам буду задавать темп. У Хёнджина горит шея. — Нет? — спрашивает Сынмин, правильно истолковав протестующее молчание. — Не мой жадный малыш, м? С одной стороны, быть жадным малышом унизительно. С другой стороны, это делает его… — Твой, — повторяет Хёнджин. Остальное не так важно. Он снова открывает рот, когда Сынмин снова запускает руку в его волосы и направляет его вниз, останавливаясь только тогда, когда нижняя губа Хёнджина касается головки члена Сынмина. — Не закрывай глаза, — требует Сынмин. Хёнджин кивает. — Обещаю. После этого Хёнджин расслабляется. Сынмин обращается с ним грубее, чем обычно, нагибает его и входит глубже, чем Хёнджин ожидал. Его открытые глаза почти сразу начинают слезиться, но он не закрывает их, потому что Сынмин попросил его этого не делать. Всё его внимание сосредоточено на этой невыполнимой задаче. Он пытается двигать языком, так что нельзя сказать, что он подчиняется Сынмину, но, тем не менее, у него такое ощущение, будто он полностью в его власти. Хёнджину требуется еще мгновение, чтобы прийти в себя и вспомнить, что он до боли возбужден, связан и всё ещё полностью одет. Он стонет и заставляет себя не жмуриться, подаваясь вперед, каждый раз, когда Сынмин отстраняется. То, как он двигается, ощущается ,как выступление на сцене, как исполнение «Taste», будто танец, секс и любовь сливаются в нем в единое целое. Хёнджин подстраивается под этот ритм, двигаясь ровно настолько, чтобы его штаны слегка обтягивали член, зажатый под тканью. Этого было бы недостаточно, чтобы довести кого-то до оргазма, но Хёнджину так хорошо, что он не обращает внимания на эту часть процесса. Ему достаточно просто дразнить себя. Он снова и снова постанывает, насаживаясь на член Сынмина. Ему хочется, чтобы Сынмин по-настоящему взял его в рот. — Близко, — предупреждает Сынмин. Хёнджин стонет, а Сынмин по-прежнему прижимается к его шее. Он хочет, чтобы Сынмину было хорошо. Хёнджин всегда хочет, чтобы Сынмину было хорошо с ним. — Ты хорошо справляешься, малыш. Очень хорошо. — Хёнджин не может сдержать жалобный звук, приглушенный членом Сынмина. Он пускает слюни, глядя на Сынмина полуприкрытыми глазами, которые едва может держать открытыми. Всё то немногое внимание, которое он может себе позволить, сосредоточено на Сынмине — от напряженной челюсти до изгиба шеи, когда его голова откидывается назад со стоном. Он такой красивый. Он такой хороший. Как такой человек, как Хёнджин, может вызывать у него такие приятные чувства? Это кажется нереальным. Он прижимает Хёнджина к себе, двигаясь мелкими круговыми движениями, наполняя его рот, но не запихивая его в горло. Сынмин вытирает слезу, выступившую в уголке глаза Хёнджина. — Ты такой красивый, когда плачешь, — говорит он с благоговением в голосе, которого Хёнджин не может не заметить. Из его глаза снова скатывается слеза. На этот раз Сынмин ее не вытирает. — Ты будешь хорошим для меня? Хёнджин кивает. — Да? Ты позволишь мне позаботиться о тебе? Позволишь мне изводить тебя, трахать и любить так, как я хочу? Еще один кивок. Как он может отказаться? Он всегда этого хотел. Хёнджин мычит, когда член Сынмина дергается у него во рту. Неужели ему тоже нравится, что Хёнджин позволяет ему делать всё, что он хочет? Что он сам хочет этого? Бедра Хёнджина дрожат до неприличия. Половина его тела ноет, но это приятная боль, та, которую он жаждет. Хёнджин смотрит на Сынмина, чувствуя себя на грани чего-то опасного. Как будто идет по натянутому проводу. — Хороший мальчик, — говорит Сынмин, притягивая Хёнджина к себе так, что тот задыхается. — Хороший мальчик, хороший мальчик. — Это становится его мантрой, пока он по-настоящему трахает Хёнджина в рот, забывая обо всем, кроме сиюминутного порыва и похвал, которыми он не устает его осыпать. Хёнджин вздрагивает всем телом. Его член дёргается раз, другой, и вот он уже кончает прямо в джинсы — просто за то, что он хороший, милый мальчик Сынмина. — Блядь, что это было… ты кончил? — голос Сынмина звучит так же изможденно, как и сам Хёнджин. Должно быть, он сильно стонал, пока его трахал Сынмин, но в момент оргазма он отключился, и Хёнджин еще не до конца пришел в себя. Всё, что он может сделать, — это слабо мычать и надеяться, что его услышат. Сынмин выходит изо рта, и Хёнджин начинает кашлять, давясь слюной, — возможно, он бы застонал, если бы вспомнил, как издавать такие звуки. Он покачивается и слегка подпрыгивает, прежде чем восстановить равновесие и снова открыть глаза. Сынмин не говорил ему, что он может… — Закрой глаза, милый. О, как приятно. Хёнджин закрывает глаза и приоткрывает губы, узнавая звук, с которым Сынмин ласкает себя. На самом деле он не хочет пробовать, но был бы не против, если бы Сынмин кончил ему в рот, если бы он был липким, покрытым спермой и стал бы принадлежать ему чуть больше. — Хён, — невнятно произносит он, пытаясь быть смелым. Хёнджин облизывает губы и пытается снова. Они с Сынмином говорили об этом, но ему никогда не хватало смелости. Возможно, он просто никогда не чувствовал себя таким свободным и опустошенным. — О-оппа. Я хочу, я хочу тебя. Пожалуйста? Сынмин издает удивленный возглас, когда кончает. Он дает Хёнджину всё, чего тот хочет, кончая ему на лицо и даже на шею. Это выглядит собственнически. Хёнджину снова хочется плакать. Перед ним раздаются звуки и какое-то движение, рука Сынмина ложится ему на плечо. — Десять секунд, — говорит он и отходит. Хёнджин мысленно считает до десяти. Сынмин возвращается до девяти. — Будет холодно, — тихо говорит он, прежде чем начать вытирать лицо Хёнджина. Его руки все еще немного дрожат. В груди Хёнджина поднимается порочная, удовлетворенная гордость. Он сделал это. Он заставил Сынмина дрожать. Несмотря на предупреждение, Хёнджин морщится, когда вторая холодная салфетка касается его лица. Сынмин тихо посмеивается, заканчивая приводить Хёнджина в порядок. — Почти закончил, — обещает он. — А теперь давай освободим тебя от этого. — Даже когда он встает на колени позади Хёнджина, чтобы развязать его, Сынмин не отпускает его, чтобы Хёнджин знал, что он не один, даже когда ему трудно держать глаза открытыми. Сынмин осторожно поглаживает следы от ленты на запястьях Хёнджина, но ничего не говорит, только снова смеется, когда Хёнджин вздрагивает. Две руки поднимают Хёнджина на ноги. Хёнджин поднимает руки, чтобы снять рубашку, и послушно стягивает штаны. Это всё равно что идти сквозь облако. Он бездумно подчиняется Сынмину, лишь вскрикивает и скулит, когда Сынмин вытирает его член очередной ледяной салфеткой. — Вот так, — говорит Сынмин, подводя Хёнджина к кровати, укрывая его одеялом и целуя в макушку. Сынмин кладет телефон на подушку рядом с Хёнджином. — Я сейчас вернусь. Просто пока не закончится песня, помнишь? Хёнджин помнит. Если он слушает песню Сынмина, то тот возвращается до того, как она успеет закончиться. Как всегда, он отвлекается на припев; саундтреки Сынмина уже давно стали для него сладкой колыбельной. Он уже почти задремал, когда вернулся Сынмин и, ворча, заставил его сесть и выпить воды. Хёнджин смотрит на чашку, пока Сынмин не подносит к его губам дольку мандарина. — Ешь. Хёнджин открывает рот и берёт дольку. Сынмин таким образом скармливает ему три мандарина, и с каждым кусочком Хёнджин всё больше приходит в себя. К середине третьего мандарина у него уже хватает сил улыбнуться, глядя на миску Сынмина, полную мандариновой кожуры. — Как вкусно, Сынмин-и. — Только иногда, — сухо напоминает ему Сынмин. — Как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — отвечает Хёнджин. — Отлично. Идеально. Ты этого хотел? — Ты это то, что я хочу, — признаётся Сынмин. — Но это было довольно неплохо. Хёнджин хлопает его по руке. — Неплохо? Чего тебе ещё надо?! — Ничего, ничего. — Сынмин перехватывает руку Хёнджина и с улыбкой целует его запястье. Он слишком очарователен. Хёнджин не может наказать его так, как он того заслуживает. Ничего не выйдет. — Ты лучший. Хочешь принять душ? Хёнджин долго смотрит на свои ноги. — Если ты придешь и поможешь мне помыть голову. — Я думал, это само собой разумеется. — Сынмин притягивает Хёнджина к себе, чтобы поцеловать. — Ты же сам сказал, что я могу. — Что можешь? Не думаю, что тебе стоит прислушиваться к тому, что я говорю, когда мы этим занимаемся, я не в себе. — Нет? — Сынмин ухмыляется. — Ты не позволишь мне любить тебя так, как я хочу? Хёнджин краснеет. — Эм… С этим всё в порядке. Можешь мне верить. Я имею в виду, ты можешь это делать. Если хочешь. — Хорошо. — Сынмин встает, на нем только спортивные штаны Хёнджина, и протягивает руки. — Давай я вымою тебе голову, а потом мы вернемся, и ты мне почитаешь стихи. Хёнджин понятия не имеет, чем он заслужил такое, но, когда он протягивает руки к Сынмину, ему становится всё равно. — Я думал, это само собой разумеется, — поддразнивает он, пока Сынмин поднимает его на ноги. — Вот и всё. — Сынмин произносит это с такой торжественностью, что это почти компенсирует то, как он шлепает Хёнджина по голой заднице, пока тот забирается в душ. Но Хёнджин предполагает, что это тоже часть принципа Сынмина «любить тебя так, как я хочу». В конце концов, это не самое худшее, с чем ему приходится мириться.