Жди, пока я не приду

Они стояли у выхода из лицея — того самого, куда только что ходили договариваться о переводе. Февральский ветер трепал волосы, снег под ногами хрустел, как свежий лист бумаги. Чан смотрел на дорогу, Чанбин — на него. — И всё-таки, — сказал Чанбин, затушив сигарету о перила. — Ты не боишься? — Чего? — Что в новой школе будет то же самое. Что слухи найдут нас и там. Чан повернул голову. В его глазах не было сомнений — только та спокойная уверенность, которая иногда бесила Чанбина до зубовного скрежета, а иногда спасала ему жизнь. — Не найдут, — сказал Чан. — Потому что мы им не скажем. Никто не знает нас там. Мы сами решаем, кем стать. — Звучит как дешёвый мотивационный фильм. — Зато работает. Чанбин хмыкнул. Чан толкнул его плечом, и они пошли прочь от лицея — туда, где их ждали последние месяцы в старой школе. Четыре месяца ада, который нужно было просто перетерпеть. И они терпели. Чанбин перестал обращать внимание на шепотки. Чан перестал дёргаться на каждое «ой, а это же тот самый». Они ходили в школу как на работу — делали вид, что учатся, делали вид, что не замечают, делали вид, что им всё равно. Иногда это даже получалось. — Держи, — Чан протянул ему булочку на перемене. — Сегодня с яблоком. — Ты перестанешь меня кормить, когда мы переведёмся? — Нет. — Почему? — Потому что ты мой друг. А друзей кормят всегда. Это правило. Чанбин взял булочку. Откусил. Яблоко было кислым, но он не подал виду. Экзамены за девятый класс они сдали на удивление хорошо. Чан — как всегда, с лёгкостью, потому что готовился всю ночь и знал материал лучше учителей. Чанбин — на чистом упрямстве и потому что Чан занимался с ним каждый вечер, объясняя одни и те же теоремы по десять раз. — Ты молодец, — сказал Чан, когда они получили результаты. — Это из-за тебя. — Нет. Это из-за тебя. Ты сидел и делал. Я только сидел рядом. Чанбин хотел возразить, но не стал. За пять лет он научился, что спорить с Чаном бесполезно. Последний звонок в старой школе они почти не запомнили. Чанбин стоял в шеренге, смотрел на учителей, которые делали вид, что им жаль, и чувствовал только одно — облегчение. Всё. Конец. Он больше никогда не переступит порог этого здания. Чан стоял рядом. Тоже молчал. Тоже не плакал. — Ну что, — сказал он, когда церемония закончилась. — Свободны? — Свободны, — ответил Чанбин. Они вышли за ворота школы и не обернулись. Лето пролетело как один длинный день. Чан уехал к бабушке в Пусан на две недели — присылал фотографии моря и жаловался, что Ханна съела его мороженое. Чанбин работал в пекарне, мыл полы и иногда украдкой ел булочки, которые хозяйка всё равно списывала в брак. Отец пил меньше. Не бросил, но хотя бы перестал заливаться каждый день. Иногда они ужинали вместе — молча, глядя в тарелки, но это было лучше, чем ничего. В конце августа Чан вернулся. Загорелый, с новыми веснушками на носу и большим пакетом сушёной рыбы от бабушки. — Ты выглядишь… — начал Чанбин. — Знаю. Как бог. — Я хотел сказать «как помидор». — Врёшь. — Немного. Они стояли на остановке, и Чан смотрел на него так, будто видел впервые. Чанбин чувствовал себя неловко — в старой футболке, с отросшими волосами, с синяком под глазом (в прошлую пятницу он разнимал драку в пекарне, и кто-то заехал локтем). — Ты опять влип в историю? — спросил Чан. — Это не я. Это они сами. — Конечно. — Правда! Чан усмехнулся и достал из рюкзака булочку с корицей. — Держи. Завтра первый день. Нужно начинать с правильных вещей. Чанбин взял булочку. Она была ещё тёплой — Чан, наверное, купил её по дороге и нёс в рюкзаке, чтобы не остыла. Это было так по-чановски: думать о мелочах, о которых другие не думают. — Чан, — сказал он. — Мм? — Спасибо, что не ушёл. — Не за что, — ответил Чан. — Я никогда не уйду. Они стояли на пустой улице, и августовское солнце светило им в спины. Завтра начиналась новая жизнь. В новой школе. С новыми людьми. Чанбин впервые за долгое время не боялся завтрашнего дня.

***

Первое сентября в новой школе пахло краской и чужими голосами. Чанбин стоял у ворот лицея и чувствовал, как внутри всё сжимается. Не от страха — он давно перестал бояться новых мест. От напряжения. Слишком много надежд он вложил в этот день. Слишком много хотел забыть. — Ты стоишь как памятник, — раздалось сзади. Чан обошёл его и встал рядом. В новой форме он выглядел ещё более серьёзным, чем обычно — тёмно-синий пиджак сидел идеально, галстук завязан узлом, который Чанбин не смог бы повторить даже под дулом пистолета. — Сам ты памятник, — огрызнулся Чанбин. — Я просто рассматриваю. — Здание? — Возможность начать всё заново. Чан посмотрел на него. Коротко, но внимательно. Потом кивнул. — Тогда пошли. Не будем опаздывать в новую жизнь. Они вошли в лицей вместе. И в этот раз Чанбин не чувствовал на себе чужих взглядов. Потому что здесь никто не знал, что его мать умерла. Никто не знал, что отец пьёт. Никто не знал, что в прошлой школе его называли «сыном шлюхи». Здесь он был просто Со Чанбин. Новенький. Один из двоих. И это было лучшее чувство за последние четыре года. Их новый класс — 10-«А» — оказался меньше, чем в старой школе. Двадцать человек, почти все уже знали друг друга с младшей школы. Когда Чан и Чанбин вошли, разговоры не стихли, но взгляды скрестились на них. Чанбин почувствовал привычное напряжение в плечах. Но Чан, как всегда, сделал шаг вперёд. — Здравствуйте, — сказал он громко и чётко. — Мы новенькие. Бан Чан и Со Чанбин. Будем рады познакомиться. Классная руководительница — молодая женщина с короткой стрижкой и веснушками — улыбнулась. — Сразу видно ответственного. Садитесь пока за третью парту, у окна. Чанбин пошёл за Чаном и поймал себя на мысли, что впервые за долгое время он не чувствует желания спрятаться. Потому что рядом идёт Чан. Потому что они здесь вместе. Первый месяц в новой школе прошёл как под копирку. Уроки, перемены, столовая — всё было чужим, но не враждебным. Одноклассники не лезли с расспросами, не шептались за спиной, не проверяли на прочность. Они просто принимали их как есть. Чан быстро стал старостой — его выбрали почти единогласно на второй неделе. Умный, ответственный, вежливый — он вписался в новую систему так легко, будто всегда здесь учился. Чанбин вписывался сложнее. Но не потому что его гнобили — потому что он сам не знал, как быть «нормальным» подростком. Без защиты. Без постоянной готовности к удару. — Ты слишком напряжён, — сказал ему Чан как-то вечером, когда они шли домой. — Я нормально. — Ты ходишь так, будто ждёшь, что из-за угла выскочит Дэхён. Его здесь нет. Чанбин промолчал. Чан был прав. Как всегда. — Просто… я не привык, — признался он через паузу. — Что никто не хочет меня ударить. — Привыкнешь, — Чан толкнул его плечом. — А пока представь, что мы в параллельной вселенной, где все люди добрые. — Фантастика. — Скажи спасибо, что не утопия. Чанбин усмехнулся. Внутри впервые за долгое время стало почти спокойно. В середине октября случилось то, что Чанбин не ожидал. Одноклассница — милая девушка с длинными волосами и ямочками на щеках — подошла к нему на перемене и протянула записку. — Это тебе, — сказала она и быстро ушла, покраснев. Чанбин развернул бумажку. Аккуратным почерком было написано: «Ты мне нравишься. Может, сходим куда-нибудь после школы?» Он смотрел на эти слова и не знал, что чувствовать. Внутри не было ни радости, ни волнения — только недоумение. Как будто записка была не для него. — Что там? — Чан появился из ниоткуда, как всегда. Чанбин молча протянул бумажку. Чан прочитал. Его лицо не изменилось — ни тени удивления или ревности. Только лёгкое напряжение в челюсти, которое Чанбин научился замечать за годы дружбы. — И что ты ответишь? — спросил Чан, возвращая записку. — Не знаю. Она красивая. И вроде добрая. — Это не ответ. — А что ты хочешь услышать? Чан пожал плечами. — Хочу, чтобы ты был честен с собой. Если она тебе нравится — сходи. Если нет — не мучай её. Чанбин спрятал записку в карман. Не потому что хотел ответить — потому что не знал, что с ней делать. В тот вечер они шли домой молча. Чанбин смотрел под ноги и перебирал в голове лица одноклассниц. Юна была красивой. Умной. С ней легко говорилось. Но внутри не было того… как это называется? Бабочек? Трепета? — Чан, — сказал он. — Мм? — У тебя были девушки? Чан чуть замедлил шаг. Вопрос застал его врасплох. — Нет, — ответил он после паузы. — Почему? — Не встречал ту, с которой захотелось бы. — А как понять, что захотелось? Чан посмотрел на него. В глазах мелькнуло что-то — удивление, растерянность, может быть, облегчение. — Не знаю, — сказал он. — Думаю, когда человек становится важнее твоего спокойствия. Когда ты готов рискнуть чем-то ради него. Чанбин кивнул, делая вид, что понял. Но внутри засела мысль: «А если уже встретил? А если это не девушка?» Он прогнал её быстро, как делал всегда в последнее время. Юна не стала единственной. В ноябре кто-то из старшеклассников написал Чану в соцсетях — красивая блондинка с выпускного курса. Чанбин узнал об этом случайно, увидев уведомление на телефоне Чана. — Кто это? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Ассистентка учителя физкультуры, — ответил Чан, не поднимая головы от учебника. — Приглашает на день рождения. — Пойдёшь? — Не знаю. Ты как думаешь? — Мне всё равно. Чан поднял глаза. Посмотрел внимательно, как смотрел всегда, когда видел ложь. — Врёшь, — сказал он. — Немного, — признался Чанбин. — Иди. Развлечёшься. — А ты? — А я пойду в пекарню. Работать. Чан хотел что-то сказать, но не стал. Только кивнул. На день рождения к ассистентке Чан в итоге не пошёл. Сказал, что заболел. Чанбин не спрашивал почему. Но внутри потеплело. После Нового года в классе начали обсуждать отношения всё чаще. Кто с кем встречается, кто поцеловался на каникулах, у кого был первый раз. Чанбин слушал эти разговоры краем уха и чувствовал себя… чужим. Не потому что ему не рассказывали. А потому что он не понимал этого ажиотажа. — Ты вообще кого-то хочешь? — спросил его однажды одноклассник по имени Чихо, с которым они сдружились за партой. — В каком смысле? — Ну, девушку. Парня. Там… — Парня? — Чанбин поднял бровь. — А что? Нормально. У нас в прошлом году две девочки встречались. Никто не умер. Чанбин задумался. Он никогда не думал об этом в таком ключе. Девушки были. Парни… Парни были просто друзьями. Просто Чаном. — Не знаю, — ответил он честно. — Мне как-то не до этого. Чихо понимающе кивнул и переключился на домашнее задание. А Чанбин остался сидеть с мыслью, которая впервые оформилась в слова. «А что, если я хочу не девушку? Что, если я хочу Чана?» Он испугался этой мысли так сильно, что забыл дышать. Весной случился разговор, который Чанбин запомнил на всю жизнь. Они сидели на крыше заброшенного здания за школой — их тайном месте, куда они сбегали, когда хотелось побыть вдвоём. Чан пил чай из термоса (мама снова отправила с собой), Чанбин курил. — Ты много куришь в последнее время, — заметил Чан. — Стресс. — Какой? Чанбин выдохнул дым. — Экзамены. Будущее. Жизнь. — Врёшь. — Немного. Чан поставил термос на парапет и повернулся к нему. — Скажи. — Не могу. — Почему? — Потому что ты изменишься. — Не изменюсь. — Изменишься, — Чанбин затушил сигарету и посмотрел в серое небо. — Все меняются, когда слышат правду. Чан молчал. Потом взял его за руку. Не переплетая пальцы — просто положил свою ладонь поверх. — Я не все, — сказал он. — Я — Чан. Тот, кто не ушёл. Помнишь? Чанбин зажмурился. Внутри всё кипело — слова, которые он хотел выкрикнуть, но боялся. «Мне кажется, я в тебя влюблён. Мне кажется, это ненормально. Мне кажется, ты меня возненавидишь». — Я… — начал он. И замолчал. — Ты что? — спросил Чан. — Ничего, — Чанбин убрал руку. — Пойдём. Завтра контрольная. Они спустились с крыши. Чан шёл впереди. Чанбин смотрел на его спину и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле. Он не сказал. И не знал, скажет ли когда-нибудь.

***

Одиннадцатый класс начался с осознания. Чанбин проснулся в день первого сентября и понял: он влюблён. По-настоящему. В Чана. В своего лучшего друга. В того, кто держал его за руку в темноте, кто покупал булочки с корицей, кто спасал от драки и говорил «я никогда не уйду». Он лежал на кровати, смотрел в потолок (новой квартиры, которую они сняли с отцом, когда тот наконец нашёл нормальную работу) и чувствовал, как паника поднимается изнутри. «Это пройдёт, — убеждал он себя. — Это просто гормоны. Мы слишком много времени проводим вместе. Мне просто нужна девушка». Он почти поверил. Но потом пришло сообщение от Чана: «Выходи, я внизу. Булочки с корицей. И сок». Чанбин улыбнулся. И понял, что не пройдёт. В новом учебном году они стали ещё ближе. Слишком близко, как шепталась внутренняя паника Чанбина. Они вместе ходили в школу, вместе обедали, вместе готовились к экзаменам, вместе засыпали по видеозвонку, когда Чан не мог уснуть, а Чанбин делал вид, что ему не лень. Чан стал чаще прикасаться. Клал руку на плечо, поправлял воротник, смахивал крошки с губ Чанбина. Каждое прикосновение обжигало. Чанбин пытался не обращать внимания. Перестал курить (безуспешно), начал бегать по утрам (бросил через две недели). Ничего не помогало. Он всё равно думал о Чане. — Ты какой-то странный в последнее время, — сказал Чан в октябре. — Просто устал. — Ты всегда устал. — Потому что жизнь тяжелая. Чан посмотрел на него. Тот самый взгляд — долгий, внимательный, от которого хотелось спрятаться. — Ты не говоришь мне чего-то, — сказал он. — И я не знаю, спрашивать или подождать. — Подожди, — попросил Чанбин. — Хорошо, — согласился Чан. — Но я всё равно буду рядом. Чанбин кивнул. И подумал: «Если бы ты знал, что творится у меня в голове, ты бы сбежал быстрее, чем Дэхён от моих кулаков». В ноябре случилась первая настоящая ревность. Чан начал общаться с парнем из параллельного класса — Кан Хёнином, красивым, высоким, с лёгкой улыбкой и голосом, от которого, как говорили девушки, «подкашиваются колени». Они вместе делали школьный проект по психологии, и Чан слишком часто говорил о Хёнине. — Он очень умный, — сказал Чан за завтраком. — И у него интересный взгляд на жизнь. — Ага, — буркнул Чанбин, жуя булочку. — Мы вчера обсуждали Фрейда. Он сказал… — Слушай, — перебил Чанбин. — Мне вообще-то всё равно на твоего Хёнина. Чан замолчал. Посмотрел на него. — Ты злишься, — сказал он. — Почему? — Не злюсь. — Врёшь. — Много, — огрызнулся Чанбин и ушёл вперёд, не дожидаясь Чана. Он шёл и чувствовал, как внутри поднимается злость. Не на Чана. На себя. На эту глупую ревность, которая не имела права. Чан догнал его через минуту. Не сказал ни слова. Просто пошёл рядом. Как всегда. Чанбин ненавидел его за это. И любил. Сильнее, чем мог себе признаться. В декабре Чанбин чуть не поцеловал Чана. Это случилось на школьной вечеринке в честь окончания полугодия. Они немного выпили — Чан два бокала шампанского, Чанбин три. Танцевали. Смеялись. В какой-то момент Чан поправил челку Чанбина, и их лица оказались слишком близко. Чанбин смотрел в глаза Чана — тёмные, блестящие, такие родные. Сердце колотилось. Губы сами потянулись вперёд. Чан не отстранился. Но Чанбин отстранился сам. В последний момент. Потому что испугался. Потому что подумал: «Если я поцелую его, всё разрушится». — Пойдём на воздух, — сказал он, пряча взгляд. Они вышли во двор. Чанбин закурил. Чан стоял рядом и молчал. — Почему ты остановился? — спросил Чан тихо. — Что? — Ты хотел меня поцеловать. Я видел. Чанбин замер. Сигарета выпала из пальцев. — Нет, — сказал он. — Врёшь. — Не вру. — Бин, — Чан взял его за подбородок и повернул к себе. — Посмотри на меня. Чанбин смотрел. В глазах Чана не было осуждения. Было что-то другое. Что-то, что он не умел читать. — Почему ты остановился? — повторил Чан. — Потому что ты мой друг, — прошептал Чанбин. — Потому что если я сделаю этот шаг, я не смогу вернуться назад. А я не знаю, хочешь ли ты идти со мной. Чан молчал долго. Так долго, что Чанбин начал замерзать. — А если хочу? — спросил Чан. Сердце Чанбина пропустило удар. — Не шути так, — сказал он. — Я не шучу. Никогда. Они стояли друг напротив друга в темноте. Снежинки падали на волосы, на плечи, на ресницы. Чанбин слышал своё дыхание — частое, рваное. И дыхание Чана — спокойное, тёплое. — Тогда почему ты не сделал первый шаг? — спросил Чанбин. — Потому что ты не готов, — ответил Чан. — Я жду. Я умею ждать. Чанбин хотел сказать «я готов». Но не смог. Потому что боялся. Он отвернулся и пошёл домой. Чан не догонял. Просто смотрел вслед. Всю зиму они ходили по краю. Разговоры, которые обрывались на полуслове. Взгляды, которые длились дольше обычного. Прикосновения, от которых хотелось кричать. Чанбин спал по ночам — нет, не спал, ворочался и думал о Чане. В феврале он не выдержал. Они сидели на кухне у Чана — родителей не было, Ханна уехала в Сеул. Чанбин пришёл помочь с математикой (на самом деле просто хотел быть рядом). Чан объяснял теорему Пифагора в сотый раз, но Чанбин не слушал. — Чан, — сказал он. — Мм? — Ты тот разговор на вечеринке… ты помнишь? Чан поднял голову. В его глазах не было удивления. — Каждый день, — сказал он. — Ты сказал, что ждёшь. — Жду. — А если я никогда не буду готов? Чан положил ручку и повернулся к нему. — Тогда буду ждать до конца жизни, — сказал он. — Я серьёзно. Чанбин смотрел на него. На его спокойное лицо. На аккуратно завязанный галстук — дома, в своей кухне, он всё равно носил галстук. На руки, которые сжимали край стола. — Ты невыносим, — прошептал Чанбин. — Ты уже говорил, — ответил Чан. Чанбин сделал то, что хотел сделать четыре месяца назад. Он наклонился и поцеловал Чана. Неумело. Смущённо. Губы дрожали, сердце колотилось где-то в горле. Чан не отстранился. Наоборот — положил руку на затылок Чанбина и притянул ближе. Поцелуй был коротким — может, секунд пять. Но Чанбин запомнил его навсегда. Вкус — чай с мёдом. Запах — стиральный порошок и дом. И чувство — что он наконец-то сделал правильно. Они отстранились. Чан смотрел на него широко раскрытыми глазами — впервые Чанбин видел его таким растерянным. — Это… — начал Чан. — Я знаю, — перебил Чанбин. — Это ничего не меняет. Мы просто друзья. Просто… — Не просто, — сказал Чан. — Не надо врать. Чанбин опустил взгляд. — Я не знаю, что это, — сказал он. — Я никогда не влюблялся. Я не знаю, как это называется. — Это называется «я хочу быть с тобой», — сказал Чан. — Всё остальное — слова. Они сидели за столом, глядя друг на друга. Теорема Пифагора была забыта. Вся математика была забыта. — Что теперь? — спросил Чанбин. — Ничего, — ответил Чан. — Будем как раньше. Только… теперь я знаю, что ты тоже чувствуешь. — Я ничего не говорил. — Ты поцеловал меня. Это громче слов. Чанбин покраснел. Впервые за много лет. Чан заметил и улыбнулся — той улыбкой, которая была только для Чанбина. — Ты красный, — сказал он. — Заткнись. — Как клубника. — Я уйду. — Не уйдёшь. Чанбин не ушёл. Они дорешали математику. Чан объяснял, Чанбин слушал и иногда смотрел на его губы. А вечером Чан проводил его до дома и на прощание сжал руку чуть дольше обычного. — Спокойной ночи, Бин, — сказал он. — Спокойной ночи, Чан. Чанбин зашёл в подъезд, прислонился к стене и закрыл глаза. «Я влюблён, — подумал он. — Влюблён в своего лучшего друга. И он, кажется, тоже». Он не знал, радоваться или бояться. Наверное, и то и другое. Весна пришла неожиданно — с ручьями, капелью и последней школьной четвертью. Они не говорили о поцелуе. Не обсуждали «что это было» и «что теперь». Просто жили как раньше — вместе ходили в школу, вместе ели булочки, вместе готовились к экзаменам. Но теперь между ними было что-то новое. Невидимое. Тёплое. Чанбин стал чаще прикасаться. Клад руку на плечо Чана, когда они сидели в библиотеке. Поправлял его галстук — якобы случайно. Чан в ответ улыбался той улыбкой, от которой у Чанбина подкашивались колени. — Ты изменился, — сказал однажды Чихо. — В каком смысле? — Стал мягче. Раньше ты был как ёжик — колючки во все стороны. А теперь… не знаю. Улыбаешься чаще. Чанбин хотел огрызнуться, но не смог. Потому что это была правда. В апреле они начали обсуждать университеты. Чан, конечно, хотел в педагогический — на психолога или учителя литературы. Чанбин не знал, куда хочет. Сдавал экзамены, потому что надо было. Но без цели. — Поступай со мной, — сказал Чан как-то вечером. — Куда? — В педагогический. На физкультуру. Ты же любишь дзюдо. — Я не потяну экзамены. — Потянешь. Я помогу. — Ты всегда помогаешь. Нельзя же всю жизнь помогать. — Можно, — сказал Чан. — Если я рядом. Чанбин посмотрел на него. Закат светил в окно, и волосы Чана казались золотыми. — Ты серьёзно предлагаешь мне поступать в универ, где я никому не нужен, только чтобы быть рядом с тобой? — Ты нужен. Мне. Чанбин молчал. Внутри боролись страх и надежда. — А если не поступлю? — Поступишь. — А если нас не поселят вместе? — Поселят. Я договорюсь. Чанбин усмехнулся. — Ты договоришься. Конечно. Ты всегда договариваешься. — Потому что я умею читать правила, — сказал Чан. — В отличие от некоторых. Они оба улыбнулись. Обоим было страшно. Оба делали вид, что всё просто. В мае, за две недели до последнего звонка, Чанбин пришёл к Чану ночью. Он не звонил — просто пришёл. Стукнул в окно, как делал в детстве, когда не хотел будить родителей. Чан открыл. В пижаме, с растрёпанными волосами — таким Чанбин видел его впервые. — Ты чего? — спросил Чан, протирая глаза. — Не могу уснуть. — Который час? — Время подумать. Чан вздохнул, отошёл от окна, впуская Чанбина. Они сели на пол в комнате Чана. За окном светили фонари, было тихо. — Я боюсь, — сказал Чанбин. — Чего? — Что после школы мы станем чужими. — Не станем. — Откуда ты знаешь? — Потому что я не позволю. Чанбин посмотрел на него. В полумраке лицо Чана казалось старше — и мягче одновременно. — Чан, — сказал он. — Мм? — Я… Он замолчал. Слова застряли в горле — слишком большие, слишком страшные. Он не знал, как их произнести. И вообще — имел ли он на это право? — Ты чего? — Чан приподнялся на локте. — Ничего, — Чанбин опустил взгляд. — Просто… ты важен для меня. Очень. Чан молчал. Потом его пальцы легли на щёку Чанбина — осторожно, почти невесомо. — Ты тоже, — сказал он. — Ты даже не представляешь, насколько. Они лежали на полу, глядя друг на друга. За окном шумел весенний дождь. Где-то вдалеке сигналила машина. А внутри Чанбина всё кипело — невысказанное, пугающее, огромное. — Можно я… — начал Чан и не закончил. Вместо этого он наклонился и поцеловал Чанбина. Второй раз за полгода. Но теперь — медленнее. Осознаннее. Чанбин чувствовал, как губы Чана дрожат — впервые он видел его таким неуверенным. А потом Чан отстранился. Его щёки пылали даже в темноте. — Прости, — сказал он. — Я не должен был без спроса. Чанбин смотрел на него и не мог дышать. — Идиот, — прошептал он. — Ты всегда должен. Он потянул Чана на себя, и они снова поцеловались — неумело, сбивчиво, стукаясь носами и не зная, куда деть руки. Это не было красиво. Это было по-настоящему. Когда они отстранились, Чанбин уткнулся лбом в плечо Чана и закрыл глаза. — Что теперь? — спросил он. — Не знаю, — честно ответил Чан. — Но мы разберёмся. Вместе. — А если родители? — Мама уже догадалась. Папа — не дурак. А твой отец… — Чан замолчал. — Мой отец не узнает, — сказал Чанбин. — Пока мы сами не поймём, что это. — А ты понял? Чанбин поднял голову. Посмотрел в глаза Чана — тёмные, блестящие, такие родные. — Нет, — сказал он. — Но я хочу понять. Чан улыбнулся — той улыбкой, которая была только для Чанбина. — Тогда будем разбираться вместе. Они лежали на полу в комнате Чана, переплетя пальцы, и слушали дождь. Никто из них не произнёс слова «люблю». Оба боялись. Оба знали, что это слово слишком тяжёлое для сегодняшней ночи. Но оно висело в воздухе. Невысказанное. Настоящее. — Чан, — сказал Чанбин. — Мм? — Ты невыносим. — Ты уже говорил. — И ещё скажу. Чан усмехнулся. Чанбин почувствовал эту усмешку кожей — там, где щека Чана касалась его макушки. — Спи, Бин, — сказал Чан. — А ты? — А я посмотрю на тебя. Просто так. — Это странно. — Это приятно. Чанбин хотел огрызнуться, но не смог. Глаза слипались. Тепло Чана разливалось по телу, успокаивая все страхи, все сомнения. — Спокойной ночи, Чан, — прошептал он уже сквозь сон. — Спокойной ночи, Бин, — ответил Чан. И это было начало чего-то нового. Не конца — начала. Оставшиеся две недели до экзаменов пролетели как в тумане. Чанбин почти не спал — готовился. Чан сидел с ним каждый вечер в библиотеке, объяснял математику, русский, историю. Иногда они замолкали, смотрели друг на друга, и Чанбин чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое. То самое, чему он пока не давал названия. — Ты сдашь, — сказал Чан за день до первого экзамена. — Откуда ты знаешь? — Потому что ты умнее, чем думаешь. И потому что я не позволю тебе провалиться. Чанбин хотел сказать что-то колкое, но не смог. Вместо этого он кивнул и снова уткнулся в конспекты. Первый экзамен — математика. Чанбин сидел за партой, сжимая ручку так, что костяшки побелели. Задания были сложными, но знакомыми — Чан объяснял их раз десять, иногда по ночам, когда Чанбин уже клевал носом. «Не тупи, — сказал он себе. — Ты это знаешь». И он действительно знал. Когда он вышел из класса, Чан ждал в коридоре — с бутылкой воды и своей обычной спокойной улыбкой. — Как? — Не знаю. Вроде нормально. — Врёшь? — Немного. Страшно было. Чан протянул ему воду. — Молодец. Осталось три. Русский, литература, история — экзамены шли один за другим. Чанбин сдавал и чувствовал, как с каждым разом становится чуть увереннее. Не потому что он вдруг полюбил учёбу. А потому что Чан был рядом. Всегда. В день последнего экзамена по физкультуре Чанбин сдал норматив на твёрдую четвёрку. Вышел из спортзала, весь мокрый, счастливый и выдохшийся. Чан стоял у выхода, прислонившись к стене. — Ну? — Четыре, — сказал Чанбин, не скрывая улыбки. — Я же говорил. — Не говорил. Ты говорил «я так решил». — Но результат тот же. Чанбин рассмеялся. Чан улыбнулся в ответ. Они вышли на улицу, и майское солнце светило им в спины. — Всё, — сказал Чанбин. — Школа кончилась. — Почти, — поправил Чан. — Остался последний звонок. — Это формальность. — Иногда формальности важны. Чанбин закурил. Чан не стал запрещать. Просто стоял рядом и смотрел, как дым тает в тёплом воздухе. — Чан, — сказал Чанбин. — Мм? — Спасибо. — За что? — За то, что не дал мне провалиться. За то, что сидел со мной по ночам. За всё. Чан посмотрел на него. Долго. Внимательно. — Не за что, — ответил он. Они пошли домой. Чанбин чувствовал, как внутри разливается облегчение — такое огромное, что оно почти не помещалось в груди. Последний звонок они встретили вместе. Чанбин стоял в шеренге, чувствуя на плече руку Чана. Вокруг плакали девушки, обнимались одноклассники, учителя говорили напутственные речи. — Ты чего задумался? — спросил Чан. — Думаю, как мы дошли до жизни такой. — До какой? — До счастья, — Чанбин повернулся к нему. — Я никогда не был счастлив. А с тобой — да. Чан посмотрел на него. В его глазах блестело что-то — то ли солнце, то ли слёзы. — Это только начало, — сказал он. — Откуда ты знаешь? — Потому что я так решил. Чанбин усмехнулся. Чан улыбнулся в ответ. Они вышли из школы последними. Чан нёс в руках букет цветов для мамы. Чанбин нёс в кармане пачку сигарет — больше не курить, но на всякий случай. — Ну что, — сказал Чан, останавливаясь у ворот. — В новую жизнь? — В новую жизнь, — кивнул Чанбин. Чан протянул руку. Чанбин взял её. Не прячась. Не оглядываясь. Они пошли вперёд — туда, где их ждали экзамены, университет, общага и будущее, которого они оба боялись и ждали. — Эй, Чан, — сказал Чанбин. — Мм? — Ты правда думаешь, что мы справимся? — Не думаю, — ответил Чан. — Я знаю. Чанбин сжал его руку сильнее. — Тогда пошли. Они ушли со школьного двора. И это было началом чего-то нового. Не конца — начала. Трещина на потолке осталась в прошлой квартире. Как и страх. Как и одиночество. Впереди была жизнь. С Чаном.