Отсутствие.

Занка никогда не любил больницы. Не то чтобы он их боялся - просто это ощущение, когда ты сдаёшь себя в чужие руки, когда раздеваешься, надеваешь чужую, пахнущую хлоркой одежду, когда ждёшь. Ждёшь, когда тебя позовут, когда поставят капельницу, когда скажут «считайте до десяти». Это чувство, будто ты уже не человек, а вещь, которую скоро отремонтируют. Ему посоветовали эту клинику. Дорогую, с хорошими отзывами, с врачами, которые не ошибаются. Занка записался, пришёл, заполнил бумаги, и всё было как в обычной больнице - вежливые медсёстры, мягкий свет в коридорах, запах кофе из автомата в холле. Обычные люди. Обычная жизнь. - Переодевайтесь, вас скоро позовут. Он сидел на койке, сжимая в пальцах край тонкого халата, и ждал. Стены были бледно-голубыми, на тумбочке стоял пластиковый стакан с водой, из окна открывался вид на серое небо. Он думал о работе, о том, что не доделал, о том, что придётся просить кого-то забрать его после наркоза. Обычные мысли. Скучные. Бытовые. Когда пришли, он послушно лёг на каталку. Потолок поплыл над ним - белый, с длинными лампами, они сменяли друг друга, как кадры в старой киноплёнке. Кто-то держал его за руку, говорил что-то успокаивающее, но он почти не слушал. Он смотрел на лампы, на свет, который раздражал глаза, и ждал, когда это закончится. Его ввезли в операционную. Здесь было холодно, пахло металлом, стерильностью. Ему помогли перебраться на стол, и кто-то - он не видел кто - приложил к лицу маску. - Считайте до десяти, - сказал женский голос. Занка начал считать. Один... два... три... На четырёх он провалился в темноту.

***

Очнулся он от холода. Глубокого, он проникал под кожу, заползал в кости, высасывал тепло. Занка лежал на спине, и его тело было почти голым - только какая-то тонкая, почти прозрачная тряпка прикрывала пах. Всё остальное было открыто, и холодный воздух касался груди, живота, бёдер, рук. Голова гудела. Глухо, тяжёло, будто её набили мокрой ватой. Он попытался сесть, но не смог. Запястья были прижаты к столу - широкими, кожаными ремнями, они впивались в кожу, когда он дёрнулся. Лодыжки - тоже. Он лежал, распятый, как бабочка на булавке. Сердце ёкнуло, потом забилось быстрее, потом заколотилось где-то в горле. Занка открыл рот, чтобы крикнуть, и почувствовал, что рот не закрывается. Внутри было что-то - резина, плотная, она распирала челюсть, не давала говорить. Он дёрнулся. Сильнее. Ещё. Ремни заскрипели, стол закачался, но он не мог вырваться. Паника накатывала волнами, горячая, липкая, она застилала глаза, и комната плыла - стены с чёрными пятнами плесени, низкий потолок, грязный пол. Из-за двери доносился свист. Мелодия была весёлой, беззаботной, она приближалась, становилась громче, и Занка замер, перестал дышать. Шаги остановились у двери. Дверь открылась. В комнату вошёл молодой человек. На нём был медицинский халат - грязный, в тёмных, застарелых пятнах, которые Занка не хотел рассматривать. Из-под халата виднелись потрёпанные джинсы, а поверх халата был надет фартук. Мясницкий фартук - из толстой кожи, с потёртыми завязками, в пятнах. - О! - сказал молодой человек, и голос его был радостным, удивлённым. - Мне уже кого-то принесли! Сначала он оглядел своего пациента и потом прошёл в угол комнаты, где стоял мусорный пакет - большой, чёрный, завязанный узлом. Развязал, запустил руку внутрь и начал доставать вещи. Занка узнал их сразу. Рубашка. Светло-серая, та, которую он надел утром. Штаны. Тёмные, свободные. Носки. Трусы. Сумка - его сумка, старая, потёртая, с которым он ходил уже несколько лет. Молодой человек вытряхнул содержимое на пол. Бумажник, телефон, ключи, какие-то чеки - всё упало в кучу, и он присел на корточки, перебирая вещи, при этом крайне задумчиво мыча. - Вот оно! - Он поднял вверх карту, ту самую, с фотографией и именем. - Занка Ниджику, 22 года... О, так я тебя всего на год старше! Почти ровесники. Он улыбнулся, глядя на карту, потом перевёл взгляд на Занку. Глаза его блестели. Он подошёл к столу, упёрся руками по обе стороны от головы Занки и наклонился. Так близко, что Занка видел каждую пору на его лице, каждую ресницу, каждый волосок в бровях. От него пахло кофе и ментолом. - Я - Джаббер, - сказал он, медленно поднимаясь. - Джаббер Вонгар. Улыбка тронула его губы. Такая игривая, почти невинная! - И сейчас, - прошептал Джаббер, и улыбка его стала шире, - я твой персональный лечащий врач. Хирург, если быть точнее. Он выпрямился, отступил на шаг. - Я тебе расскажу план операции, лады? Он отошёл к шкафу, открыл его, достал шапочку, маску, перчатки. Надевал не спеша - сначала шапочку, натянул на лоб, поправил волосы, потом маску, завязал её за ушами, потом перчатки. Каждое движение было медленным, почти ритуальным. - Начнём мы... - Джаббер вернулся к столу, провёл пальцем по локтю Занки, и тот дёрнулся, замычав сквозь кляп. - с ручек. Сначала левая. Потом правая. Он обошёл стол, встал в ногах. Провёл рукой по коленям - сначала по левому, потом по правому. - А потом ножки. Левая, потом правая. Занка смотрел на него. Глаза его были широко распахнуты - так широко, что, казалось, веки вот-вот треснут по краям, и он смотрел, смотрел, не мог отвести взгляд, потому что если отведёт, то это станет правдой, и он не сможет делать вид, что это просто сон, просто кошмар, просто галлюцинация после наркоза. Он чувствовал, как тошнота подкатывает к горлу. Она поднималась из желудка, заполняла пищевод, подступала к самому горлу, и он сглатывал, сглатывал, сглатывал, потому что не мог позволить себе вырвать - кляп не дал бы, и он захлебнулся бы собственной рвотой, и умер бы здесь, на этом столе, под этим весёлым, спокойным голосом. Сердце его колотилось где-то в ушах. Он слышал его - глухие, неровные удары, они отдавались в висках, в затылке, в кончиках пальцев. Казалось, что оно сейчас выскочит, разорвёт грудную клетку, и это будет единственным, что он сможет сделать сам. Он дёрнулся. Всё тело его дёрнулось - от пяток до макушки, судорожно, неконтролируемо. Мышцы напряглись, вздулись под кожей, и он рванул вверх, пытаясь сесть, пытаясь скинуть с себя ремни, пытаясь сделать хоть что-то, только не лежать, не ждать, не смотреть. Ремни заскрипели. Кожаные, широкие, они впились в запястья, в лодыжки, и боль была острой, но вместо самой боли он почувствовал только беспомощность, когда тело не слушается, когда мышцы работают, но не могут ничего изменить, когда ты просто бьёшься, как рыба на суше, и это не имеет никакого смысла. Потому что он не мог вырваться. Не мог. И знал это, и продолжал дёргаться, потому что если перестанет, то сдастся, а если сдастся - значит...всё кончено. Стол закачался под ним - металлический, холодный, он скрипел, когда Занка бился на нём, и этот скрип был громким, он смешивался со стуком сердца, с хриплым дыханием, с мычанием, которое вырывалось из-под кляпа. Джаббер даже не вздрогнул. Стоял в ногах стола, скрестив руки на груди, и наблюдал. Его глаза скользили по телу Занки - по напряжённым мышцам, по вздувшимся венам, по ремням, которые впивались в кожу. Он смотрел, как человек борется, и улыбался. - Да ладно тебе! - сказал он, и в голосе его послышалась лёгкая, почти ласковая укоризна, как у воспитателя, который успокаивает капризного ребёнка. - Ты ж почти ничего чувствовать не будешь! Джаббер усмехнулся, и в этой усмешке не было ничего, кроме довольного, почти нежного удовлетворения. Он отступил от стола, и его шаги были медленными, вальяжными - он не торопился. Ему некуда было спешить. Он был дома. Он подошёл к стене, где стоял передвижной столик из нержавеющей стали, и взялся за его край. Колёсики жалобно скрипнули, когда он дёрнул его к себе - звук был высоким, тонким, он резанул по ушам Занки, заставил его вздрогнуть. Он подкатил столик вплотную к операционному столу, так близко, что Занка мог видеть каждую царапину на его поверхности. Пока столик был пуст. Только несколько тёмных, застарелых пятен на металле - следы того, что здесь уже работали до него. Занка смотрел на эти пятна, и его мутило ещё сильнее. Он знал, что скоро они появятся. Инструменты. Те, которыми будут резать его плоть, пилить его кости, кромсать его тело на куски, которые уже никогда не станут единым целым. Джаббер открыл нижний ящик. Тот поддался с глухим, тяжёлым звуком - дерево скрипнуло о дерево, и он запустил руку внутрь, доставая оттуда свёрток из плотной, проклеенной ткани. Тёмно-синий, почти чёрный в этом свете, он развернул его на столике, и инструменты выкатились из своих гнёзд, зазвенев, как зубья у музыкальной шкатулки. Занка не мог отвести взгляд. Скальпели. Несколько штук, разного размера - от маленьких, с тонкими, как игла, лезвиями, до тяжёлых, с широкими, изогнутыми. Они лежали в ряд, и свет от лампы падал на них, заставляя лезвия сверкать. Джаббер взял один, самый маленький, поднёс к глазам, покрутил, и лезвие блеснуло, разрезая воздух. - Этот, - сказал он, и голос его был тихим, почти нежным, - для первого разреза. Кожа тут особо нежная. Не нужно много силы. Он провёл пальцем по лезвию - осторожно, почти ласково, и Занка увидел, как на подушечке выступила капля крови. Джаббер поднёс палец к губам, слизал её, и глаза его блеснули. - Острый, - прошептал он. - Хорошо. Он положил скальпель обратно, взял другой - зажим, длинный, с зубчиками на конце. Сжал, разжал, сжал - механизм работал плавно, бесшумно, и Джаббер повертел его перед лицом Занки, чтобы тот видел каждую деталь. - А это, чтобы сосуды перекрывать, - пояснил он. - Чтобы ты не истёк кровью раньше времени. Я хочу, чтобы ты был в сознании. Как можно дольше. Он выложил на столик ещё несколько инструментов. Ножницы - длинные, с тупыми концами, они лязгнули, когда он положил их на металл, и этот звук был тяжёлым, он повис в воздухе, как камень. Ранорасширитель - похожий на пинцет, только огромный, с зубцами на концах, он должен был раздвигать края раны, чтобы Джаббер мог видеть, что делает. Долото. Молоток - небольшой, но увесистый, с деревянной рукояткой, которая была заляпана тёмными, старыми пятнами. - Не бойся, - сказал Джаббер, заметив, как Занка смотрит на молоток. - Это для костей. Они хрупкие, знаешь? Особенно в суставах. Один удар - и готово. Он сжал молоток в кулаке, поднял, замахнулся - и замер. Улыбнулся. Опустил. - Но до этого ещё дойти надо. Сначала разрезы. Он достал из ящика бутыль с прозрачной жидкостью, без этикетки. Поставил на столик, рядом с ватными тампонами, которые высыпал из пакета - они разлетелись по металлу, как хлопья снега. - Антисептик, - пояснил Джаббер, отвинчивая крышку. - Чтобы инфекцию не занести. Я же ответственный врач. Он плеснул немного на тампон, и запах спирта ударил в нос, перебивая сладковатую вонь комнаты. Джаббер протёр столик - методично, тщательно, не пропуская ни одного сантиметра. Потом инструменты - каждый скальпель, каждый зажим, каждые ножницы. Потом свои пальцы - долго, с наслаждением, растирая жидкость по коже. Занка смотрел на его руки. Они двигались медленно, плавно, и в каждом движении было что-то такое, от чего кровь стыла в жилах. Джаббер не просто готовился к операции - он наслаждался каждой секундой этого приготовления. - Готово, - сказал он, отбрасывая грязный тампон в угол. - Теперь тебя. Он взял новый тампон, щедро смочил его антисептиком и провёл по руке Занки - от запястья до локтя, от локтя до плеча. Жидкость была холодной, она обжигала кожу, и Занка замычал сквозь кляп, пытаясь дёрнуть рукой. - Тише, тише, - прошептал Джаббер, продолжая обрабатывать кожу. - Ты ж не хочешь там...получить столбняк? Он обработал левую руку, потом правую. Перешёл к ногам - от щиколоток до колен, от колен до бёдер. Каждое прикосновение тампона было аккуратным, почти нежным, и от этой нежности Занку тошнило сильнее, чем от запаха крови, которая ещё не пролилась. Джаббер работал молча. Только дыхание его было тяжёлым, прерывистым, и Занка не понимал - от напряжения или от чего-то другого. Он не хотел понимать. Он закрыл глаза, когда Джаббер опустился ниже, к паху, и сжал веки так сильно, что в них вспыхнули красные круги. - Вот теперь всё, - услышал он голос Джаббера. - Теперь можно начинать. Занка зажмурился. Сжал веки так, что в глаза заболели, и замер, не дыша, не двигаясь, будто надеялся, что если станет совсем тихо, совсем незаметно, то этот человек исчезнет, растворится, и всё окажется сном. Но тишину разорвал новый звук. - А, ой, точно! Совсем забыл! Голос Джаббера был удивлённым, почти смущённым, будто он вспомнил, что забыл выключить утюг или закрыть дверь. Занка услышал, как он слабо хлопнул себя по лбу - звук был глухим, влажным. Он открыл глаза. Джаббер уже отошёл к шкафу. Открыл его, и внутри что-то звякнуло - стекло об стекло, металл об металл. Он достал ампулу - маленькую, прозрачную, с бесцветной жидкостью внутри - и шприц, ещё завёрнутый в прозрачную, хрустящую упаковку. - Анестезия, - сказал Джаббер, возвращаясь к столу. - Не переживай, я ж не хочу, чтобы ты умер от болевого шока. Мне нужно, чтобы ты был в сознании всю операцию. Он разорвал упаковку зубами - звук был резким, он разлетелся по комнате, и Занка вздрогнул. Джаббер достал шприц, надел иглу, и она блеснула в свете лампы - тонкая, острая, с косым срезом на конце. Он взял ампулу. Ударил пальцами по её верхушке - раз, два, три, - и стеклянная головка треснула, отделилась от тела. Джаббер аккуратно сломал её, и осколки упали на пол, звякнув о кафель. Он вставил иглу в ампулу, нажал на поршень, и жидкость втянулась в шприц, поднимаясь медленно, пузырясь. Занка смотрел, как она заполняет прозрачный цилиндр, и с каждой секундой дышать становилось всё труднее. - Начнём с левой руки, - сказал Джаббер, поворачиваясь к нему. - Не бойся. Это быстро. Он придвинулся ближе, и Занка почувствовал его запах - кофе, антисептик, сладкая мята. От смешения этих араматов начинало тошнить. Джаббер взял его за запястье. Пальцы его были горячими, сухими, они сжали кожу, натянули её, и игла приблизилась. Занка зажмурился. Укол был неожиданным. Острым, коротким, игла вошла в кожу, и боль вспыхнула яркой точкой, но тут же погасла, растворилась в тепле, которое разлилось по руке. Джаббер вводил препарат медленно, нажимая на поршень, и Занка чувствовал, как жидкость растекается под кожей, как она заполняет мышцы, как онемение ползёт от запястья к локтю, от локтя к плечу. - Вот так, - прошептал Джаббер, вынимая иглу. - Видишь? Почти не больно. Он сделал второй укол. Чуть выше, ближе к локтю. Третий - в плечо. Каждый раз игла входила в кожу, и каждый раз боль была короткой, острой, и каждый раз Занка чувствовал, как часть его тела перестаёт быть его. - Теперь правая, - сказал Джаббер, переходя на другую сторону стола. Занка смотрел, как игла входит в его правую руку, как поршень медленно опускается, как жидкость исчезает под кожей. Он чувствовал, как немеет запястье, локоть, плечо. Как руки становятся чужими, тяжёлыми, неподъёмными. - Ноги, - сказал Джаббер, опускаясь ниже. Он сделал укол в левое бедро. Потом в колено. Потом в щиколотку. Занка чувствовал, как онемение спускается вниз, как ноги перестают слушаться, как они превращаются в две безжизненные колонны. - Последний, - сказал Джаббер, и игла вошла в правое бедро. Занка лежал, не двигаясь. Он не мог пошевелить руками, не мог пошевелить ногами. Только голова ещё слушалась, только глаза могли смотреть, только уши - слышать. Джаббер отбросил шприц. Тот звякнул о кафель, откатился в угол. - Вот и всё, - сказал он, и голос его был низким, хриплым. - Теперь ты ничего не почувствуешь. Почти ничего. Он провёл пальцем по левой руке Занки. Кожа была онемевшей, но Занка всё равно чувствовал это прикосновение - как что-то чужое, далёкое, не имеющее к нему отношения. Он поднял глаза на Занку, и в них горел огонь - жадный, голодный, нетерпеливый. - Ну что, - сказал он, - начнём? Скальпель коснулся кожи. Занка почувствовал это - не как боль, а как давление. Холодный, уверенный металл надавил на внутреннюю сторону запястья, там, где кожа тонкая, почти прозрачная, где синие нити вен пульсируют в такт сердцу. Лезвие замерло на секунду, примеряясь, и Занка смотрел на него, не в силах отвести взгляд. Джаббер стоял рядом, склонившись над его рукой. Дыхание его было тяжёлым, прерывистым, и Занка чувствовал его на своей коже - горячее, влажное, нетерпеливое. Пальцы хирурга лежали на его запястье, придерживая, и они дрожали - мелко, едва заметно, но эта дрожь передавалась Занке, заставляла его собственное тело напрягаться в ожидании. - Тише, - прошептал Джаббер, и голос его был низким, хриплым. - Тише, сейчас... Лезвие вошло в кожу. Не сразу - сначала просто надавило, и Занка почувствовал, как поверхность натягивается, как под скальпелем собираются складки. Кожа сопротивлялась, не хотела расступаться, но Джаббер нажал сильнее, и она поддалась - с тихим, влажным звуком, который Занка услышал даже сквозь шум в ушах. Разрез был длинным. От запястья до локтя, ровный, аккуратный, он открывал жёлтую прослойку жира, розовые мышцы, белые нити сухожилий. Занка не чувствовал боли. Он чувствовал только давление, только это странное, чужое ощущение, когда твоё тело перестаёт быть твоим. Он смотрел на свою руку - открытую, истекающую кровью, - и не мог пошевелить даже пальцами. Анестезия работала исправно, и рука лежала на столе, как чужая, как кусок мяса, который уже не принадлежал ему. Джаббер выдохнул. Этот выдох был длинным, дрожащим, он вырвался из его груди вместе со стоном - низким, гортанным, почти животным. Занка перевёл взгляд на его лицо и увидел, как расширены его зрачки, как прикушена нижняя губа, как на лбу выступила испарина. - Красиво, - прошептал Джаббер, и в голосе было что-то такое, от чего Занка захотел закрыть глаза, только бы не видеть. - Как же красиво. Он отложил скальпель, взял зажим. Зубчики его сомкнулись на сосуде, перекрывая его, и кровь перестала течь. Джаббер сделал это быстро, умело, но Занка видел, как его пальцы дрожат - не от напряжения, от возбуждения. - Вот так, - прошептал он. - Вот так, хорошо. Он взял ножницы. Длинные, с тупыми концами, они вошли в разрез, и он начал отделять мышцы от кости. Звук был влажным, чавкающим, он разносился по комнате, смешиваясь с дыханием Джаббера - частым, прерывистым. Занка смотрел на свою руку. Она была ещё частью его тела, но он чувствовал, что это уже не его рука. Джаббер работал молча. Только дыхание его становилось всё тяжелее, всё громче, и Занка видел тугую, заметную выпуклость на штанах. Иногда Джаббер останавливался, чтобы погладить себя через ткань, чтобы выдохнуть, чтобы улыбнуться. - Тяжело передать, - сказал он, и голос его был низким, хриплым, - Какой кайф я от этого получаю. Он взял пилу. Маленькую, с тонким полотном, она блеснула в свете лампы, и он приставил её к кости. Занка почувствовал, как вибрация проходит по его конечности. - Это будет громко, - сказал Джаббер и улыбнулся. Пила заскрежетала. Звук был высоким, пронзительным, он впивался в уши, заставлял зубы ныть, а сердце - биться ещё быстрее. Джаббер пилил медленно, с наслаждением, и каждый раз, когда полотно проходило по кости, он выдыхал - шумно, тяжело, и его член пульсировал в такт этим движениям. Занка смотрел на свою руку. На то, как кость расходится, как опилки смешиваются с кровью, как Джаббер улыбается. Кость хрустнула. Пила прошла сквозь неё, и рука отделилась от тела. Джаббер подхватил её, прежде чем она упала, и поднял перед лицом Занки. Кровь капала с неё - густая, тёмная, она стекала по пальцам Джаббера, падала на лицо Занки, на губы, на глаза. - Смотри, - сказал Джаббер, и голос его был сбивчивым, хриплым. - Смотри, какая красивая. Он повертел руку в воздухе, рассматривая её со всех сторон, и Занка видел свои пальцы - бледные, безжизненные, они свисали, как плети. Джаббер поднёс их к лицу, коснулся губами, и Занка почувствовал, как его собственная кровь пачкает ему щёки. - Теперь ты без левой ручки, - сказал Джаббер, и в голосе его слышалось удовлетворение. - Как ты себя чувствуешь? Занка не ответил. Не мог. Только смотрел на культю, которая была его рукой, и чувствовал, как из неё вытекает жизнь. Джаббер положил отрезанную руку на столик, рядом с инструментами. Она упала с глухим, влажным звуком, и кровь из культи потекла сильнее, заливая стол, капая на пол. Джаббер смотрел на эту кровь, и его член пульсировал в штанах, упираясь в ткань. - Отлично, - прошептал он. - Просто отлично. Он провёл пальцем по культе, собирая кровь, и поднёс его к губам. Облизал. Занка смотрел на это, и его тошнило от сильнейшего отвращения, от первобытного ужаса, который заполнял его пустоту. - Теперь правая, - сказал Джаббер, и в голосе его слышалось нетерпение. - Но сначала... - он опустил руку ниже, погладил себя через штаны, и его член дёрнулся под тканью. - Сначала я немного отдохну. Джаббер отступил от стола, и его шаги были медленными, почти танцующими. Он смотрел на Занку, на его лицо, на его глаза, которые не могли оторваться от собственной культи, от того места, где ещё недавно была рука. Кровь текла медленнее, загустевала, сворачивалась по краям раны, и Джаббер смотрел на это, и его дыхание становилось всё тяжелее, всё громче. - Это так возбуждает, - прошептал он. Пальцы, всё ещё в перчатках, скользнули к ширинке. Пуговица поддалась с тихим щелчком, и Джаббер потянул молнию вниз - медленно, почти лениво, будто смакуя каждую секунду. Ткань разошлась, и член вывалился наружу - тёмный, набухший, с влажной головкой, которая блестела в жёлтом свете лампы. Капля смазки повисла на кончике, дрогнула и сорвалась, оставляя на брюках тёмное, влажное пятно. Джаббер не спешил. Он обхватил себя пальцами, провёл от основания до головки, и его дыхание, и без того тяжёлое, стало громче, рванее. Он смотрел на Занку - на его культи, на кровь, которая всё ещё сочилась из-под жгута, на его лицо, бледное, мокрое от слёз и пота, - и его член пульсировал, отдаваясь толчками в обхватившую его руку. Занка смотрел на это, и его выворачивало наизнанку. От того, что этот человек стоял здесь, в грязном халате, с его кровью на руках, с его плотью под ногтями, и дрочил, глядя на то, что осталось от его тела. Он хотел закрыть глаза, хотел отвернуться, хотел исчезнуть, но не мог. Глаза не закрывались, будто между век поставили распорки. Джаббер перевёл взгляд на столик, где лежала отрезанная рука. Пальцы её были бледными, безжизненными, они свисали с края, и кровь всё ещё капала с них - редкими, тяжёлыми каплями. Джаббер протянул руку, взял её. Пальцы его сомкнулись на запястье, и он поднёс руку к лицу, рассматривая её. - Какая красивая, - прошептал он. - У тебя наверное были такие нежные касания. Он прижал отрезанную руку к своему члену. Пальцы её - бледные, безжизненные, с аккуратными ногтями - обхватили ствол, и Джаббер застонал. Громко, не стесняясь, откинув голову назад, и его кадык дёрнулся, когда он проглотил слюну. Тело его выгнулось, когда он начал двигать ею - вверх-вниз, вверх-вниз, и мёртвая плоть скользила по живому члену, оставляя на нём влажные, липкие следы. Занка смотрел на это, и внутри него всё обрывалось. Он видел свои пальцы - те самые, которыми он когда-то держал кружку с кофе, листал страницы книг, поправлял волосы. Они обхватывали член этого человека, сжимали его, двигались по нему, и он не мог отвести взгляд. Не мог закрыть глаза. Не мог ничего, кроме как смотреть, как его собственная плоть, его кровь, его кости служат чужому удовольствию. Джаббер застонал громче, и его бёдра дёрнулись вперёд, насаживая член на мёртвые пальцы. Головка скользнула между ними, и Занка увидел, как его ногти царапают чужую кожу, оставляя белые полосы, которые тут же наливались красным. - Боже, - прошептал Джаббер, и голос его был сбивчивым, хриплым. - Боже, как же хорошо. Занка смотрел на свою руку. На то, как она двигается. На то, как его собственное тело, то, что ещё минуту назад было частью его, теперь было просто инструментом для чужого наслаждения. И он не мог отвести взгляд. Не мог закрыть глаза. Не мог ничего. - Ты чувствуешь? - прошептал Джаббер, и голос его был сбивчивым, хриплым. - Чувствуешь, как ты меня ласкаешь? Он ускорился. Бёдра его заходили быстрее. - Даже вспомнить тяжело... - выдохнул Джаббер, и голос его срывался, превращаясь в хрип, - как давно я хотел этого. Он застонал - громко, откровенно, откинув голову назад. Его тело выгнулось, и он кончил. Семя выплеснулось на пальцы отрезанной руки, на её ладонь, на запястье, затекая между пальцами, капая на пол, на его штаны, на его ботинки. Джаббер стоял, тяжело дыша, и смотрел на эту руку - на свою, чужую, мёртвую, всю в белых, липких разводах. Он поднёс её к лицу. Пальцы его сжимали её за запястье, и она висела, как тряпичная кукла, слегка покачиваясь. Кожа на ней уже начинала бледнеть, становилась серой, восковой, и только капельки крови на кончиках пальцев напоминали, что она ещё недавно была живой. Джаббер облизал указательный палец. Медленно, со вкусом, проводя языком от основания до подушечки. Семя смешалось со слюной, и он сглотнул, прикрыв глаза. - Солёная, - сказал он, улыбнувшись. - Немного. Но приятно. Он облизал второй палец. Потом третий. Его язык скользил по коже, которая когда-то была тёплой, которая когда-то принадлежала Занке, которая когда-то гладила, держала, чувствовала. Занка смотрел на это, и внутри него не было ничего. Только пустота. И тишина. И этот влажный, чавкающий звук, который заполнял комнату, смешиваясь с дыханием Джаббера. Джаббер аккуратно, почти нежно, положил руку обратно на столик. Она упала с глухим, влажным звуком - не столько от тяжести, сколько от того, что мёртвая плоть уже не слушалась, не держалась вместе, распадалась на части, которые когда-то были пальцами, ладонью, запястьем. Пальцы её дёрнулись - один, второй, третий, - короткое, судорожное движение, последний электрический импульс, застрявший в нервных окончаниях. Кровь, смешанная со спермой, капнула с указательного пальца и упала на пол, разбившись на мелкие брызги, которые тут же впитались в грязный кафель. - Ох... спасибо, э-э... как там? - Джаббер задумался, прищурился, будто вспоминал что-то важное. - А, точно! Занка! Спасибо, что... протянул руку помощи! Он засмеялся. Смех его был громким, раскатистым, он разлетался по комнате, ударялся о стены, о потолок, о грязный пол, и Занка слышал его сквозь шум в ушах. Джаббер смеялся своей шутке, и его плечи тряслись, и он даже прикрыл глаза от удовольствия. Занка смотрел на него. На этого человека, который только что использовал его отрезанную руку, чтобы дрочить, а теперь смеялся, как будто они были старыми друзьями, встретившимися в баре. Джаббер перестал смеяться. Выдохнул, провёл рукой по лицу, вытирая выступившие слёзы, и улыбнулся - широко, довольно, счастливо. - Ладно, - сказал он, поправляя штаны. - Работаем дальше. Он застегнул ширинку, подтянул ремень, и Занка слышал, как пряжка звякнула о металл. Джаббер снял перчатки - старые, в крови, в смазке - и бросил их в угол. Они упали на пол с тихим, влажным шлепком. Потом достал новые, из коробки, и надел их медленно, расправляя каждый палец. - Ну, следующая! - сказал он, подкатывая столик к правой руке Занки. Инструменты на нём звякнули - скальпели, зажимы, пила. Занка смотрел на них, и пустота внутри него начинала заполняться чем-то другим. Осознанием того, что это происходит. Что это уже случилось. Что его левой руки больше нет. И что правая сейчас последует за ней. Он не мог пошевелиться. Не мог закричать. Не мог даже заплакать - слёзы не шли, глаза были сухими, и только веки иногда вздрагивали, когда Джаббер касался его кожи. - Ты знаешь, - сказал Джаббер, беря скальпель, - я люблю правую руку больше. Она обычно более... выразительная. Он провёл пальцем по лезвию, проверяя остроту, и Занка видел, как блестит металл. - Но не переживай. Я ж к ней тоже аккуратно. Скальпель коснулся правого запястья. Холод металла ударил по коже, и Занка дёрнулся - всем телом, рефлекторно, бесполезно. Ремни впились и он замычал сквозь кляп - громко, отчаянно, не в силах сдержать этот звук. Он пытался вырваться, пытался скинуть с себя эти ремни, пытался хотя бы сдвинуться с места, но тело не слушалось. Лекарство действовало, и руки, которые должны были толкать, бить, царапать, лежали на столе мёртвыми, чужими, неподъёмными. - О, зашевелился! - Джаббер поднял брови, и на лице его появилась довольная, почти радостная улыбка. - А я уж думал, ты там того... отключился. Он нажал на скальпель, и лезвие вошло в кожу. Занка замычал громче. Звук был сдавленным, он рвался из горла вместе со слюной, которая текла по подбородку, заливала шею, смешивалась с потом. Он дёрнул правой рукой - той, которую резали, - но она не двинулась с места. Он чувствовал, как мышцы напрягаются, как они пытаются сократиться, но не могут. Джаббер усмехнулся. - Бесполезно, детка, - сказал он, не отрываясь от разреза. - Лежи смирно, дай человеку поработать. Лезвие скользило ровно, без рывков, и Джаббер вёл его с такой осторожностью, будто боялся повредить не плоть, а драгоценную ткань. Кровь появлялась медленно, начала течь сначала тонкой струйкой, спускаясь дорожкой по запястью и низ, на поверхность стола. Жидкость медленно подобралась к краю стола, одна капля упала вниз, ударяясь о кафель. Занка смотрел на эту кровь, на то, как она растекается по металлу, и его мутило. Даже не от вида или запаха, а от собственной беспомощности. - Смотри, как красиво, - Джаббер прищурился, разглядывая разрез, и в голосе его слышалось что-то похожее на восхищение. - Прямо как на картинке в учебнике. Только в учебниках кровь не течёт. Жаль. Кровь делает картинку... живее, что ли. Он отложил скальпель, взял зажим. Инструмент щёлкнул, перекрывая сосуд, и кровь перестала течь. Занка дёрнулся - рефлекторно, бесполезно, всем телом. Ремни слабо скрипнули, стол слегка дрогнул, но Джаббер даже не взглянул на него. Он смотрел на разрез, на то, как края раны слегка расходятся, открывая розовую глубину. - А, ну тихо, тихо, - сказал он, не поднимая головы. - Не ной. Тебе ж даже не больно! Он взял ножницы. Длинные, с тупыми концами, они вошли в разрез, и он начал отделять мышцы от кости. Звук был влажным, чавкающим, и Джаббер застонал - тихо, сдавленно, прикрыв глаза. Его грудная клетка вздымалась, и он закусил нижнюю губу, чтобы сдержать следующий стон, но не сдержал. - Боже, какой кайф, - прошептал он, и голос его дрожал. - Так хорошо, это та-а-ак приятно. Когда мясо само расходится... ммм... Он работал быстро, но не грубо. Ножницы скользили вдоль кости, и Занка слышал, как лопаются волокна, как мышцы отделяются от своего места. Он чувствовал, как его рука становится легче, как она перестаёт быть частью его тела. И ему казалось, что он сейчас потеряет сознание от ужаса. Занка смотрел на свою руку. Он пытался вспомнить, какой она была - целой, живой. Как она двигалась, как чувствовала. Теперь ничего этого не будет. Он замычал - будто желал обратить на себя внимание или же может это была его последняя молитва. - Чего? - Джаббер поднял голову. - Не понял. Ты это... повтори ещё разок, лады? А то слов не разобрать, что-то себе под нос мычишь. Он взял пилу. Полотно легло на кость, и Джаббер на секунду замер, будто собирался с мыслями, будто наслаждался этим моментом - тишиной перед тем, как всё снова наполнится звуками. Занка успел увидеть, как блеснули зубья, как Джаббер сжал рукоять крепче - и мир взорвался. Пила заскрежетала. Звук был таким, что, казалось, он разрывает не только кость, но и саму тишину на куски. Он впивался в уши, заставлял зубы свело, а голову - раскалываться. Занка зажмурился, стиснул зубы, и мычание его стало высоким, почти визгливым. Он дёрнул ногами - бесполезно. Ремни держали крепко, впивались в лодыжки, не давая двинуться. Дёрнул левой рукой - культя слабо дёрнулась, но не могла ни ударить, ни оттолкнуть. Только голова моталась по столу, ударяясь затылком о холодный металл, и слёзы летели в стороны, смешиваясь с потом и кровью. - Да хватит, блять! - рявкнул Джаббер, не останавливаясь, и его голос перекрыл скрежет пилы. - Тошно от тебя! Он пилил быстрее, грубее, и вибрация стала сильнее, она проходила по кости, по мышцам, по всему телу Занки. Он чувствовал, как его рука отделяется, как он теряет её навсегда. Кость хрустнула. Коротко, сухо, будто кто-то переломил сухую ветку на костре. И после этого звука наступила тишина. Такая густая, что Занка слышал, как капли крови падают на пол - раз, два, три, четыре. Они падали с культи, с пилы, с рук Джаббера, и каждый удар был как удар сердца, только чужого, далёкого. Он открыл глаза. Посмотрел на то место, где только что была его рука. Теперь там была культя - неровный, мокрый обрубок, из которого сочилась густая, тёмная жидкость. Края раны были рваными, и Занка видел, как мышцы подрагивают. Джаббер стоял, держа отрезанную руку за запястье, и рассматривал её, как рассматривают покупку на рынке. Повертел так, эдак, заглянул под пальцы, провёл ногтем по ногтям. - Красивая, - сказал он, и в голосе его было удовлетворение. - Ухоженная. Ты что, кремом мажешь? А, Занка? Они были красивыми. Всегда были. Теперь они были просто мясом. - Ну чё, Занка? - Джаббер ухмыльнулся, всё ещё держа руку. - Похоже, ты теперь левша. Ах, блять... - он запнулся, посмотрел на левую культю, потом на правую. - Точно. Левой-то ручки у тебя тоже нет. Он засмеялся. Коротко, хрипло, и этот смех ударил Занку по ушам, как пощёчина. Он хотел зажмуриться, хотел уйти в себя, в темноту, в пустоту, но не мог. Глаза не закрывались. Джаббер положил руку на столик, рядом с левой. Две руки лежали рядом - пальцы почти соприкасались, будто они держались за руки в последний раз. Он вытер свои пальцы о халат, оставив на нём новые красные полосы, и подошёл к голове Занки. Остановился, глядя сверху вниз. - Слушай, - сказал он, склонив голову набок. - А ты вообще кто? Ну, по жизни. Чем занимаешься? Работаешь? Учишься? Занка молчал, даже не мыкнул в ответ. Только дышал - часто, рвано, и его грудь вздымалась, и культи вздрагивали в такт дыханию. - Ладно, потом расскажешь, - Джаббер отступил и обошёл стол. Он встал сбоку, у его бедра, и провёл ладонью по животу Занки. Кожа под пальцами была холодной, липкой от испарины, и она вздрагивала при каждом прикосновении. Джаббер не торопился. Он водил рукой медленно, почти лениво, ощупывая каждый сантиметр, каждую мышцу, каждое ребро. Иногда он задерживался на шрамах - старых, белых, которые остались от прошлой жизни, - и проводил по ним пальцем, как по карте. - А у тебя тело ничего, - сказал он, и в голосе его слышалось что-то похожее на одобрение. - Подкачанное. В спортзал ходишь, да? Или работа такая? Ладонь скользнула ниже, к бедру. Замерла на внутренней стороне, где кожа особенно тонкая, где под ней пульсируют вены, где каждое прикосновение отдаётся дрожью по всему телу. Занка дёрнулся - бесполезно. Он чувствовал тепло чужих пальцев, но не мог уйти от них, не мог отодвинуться, не мог даже согнуть колено. - Блин, - Джаббер провёл пальцами от бедра до колена, от колена до щиколотки, и его рука двигалась плавно, как по струне. - У тебя ноги такие длинные. Модель что ли? Он взял ступню в руки, повертел, рассматривая. Пальцы были бледными, ногти чистыми, лодыжка тонкая, изящная. Джаббер провёл большим пальцем по подъёму, надавил, и Занка почувствовал это давление. - Красивые, - сказал Джаббер, отпуская ступню. - Жалко резать. Но, блять, как же хочется. Он подошёл к столику, взял скальпель, и его пальцы сжали рукоять. Металл блеснул и Джаббер повернулся к Занке, глядя на его ноги, на его бёдра, на его колени. - Ну что, - сказал он, поворачиваясь к Занке. - Начнём с левой? Или с правой? Как ты думаешь? Занка смотрел на него. В глазах его была пустота, но Джаббер, кажется, не замечал. Или замечал, но ему было всё равно или он вовсе получал от этого удовольствие, что больше походило на правду. Он подождал секунду, другую, потом вздохнул - театрально, с выдохом, будто разочаровался в чём-то. - Какой ты не интересный собеседник, - сказал он, качая головой. - Хм... давай правую. В прошлый раз мы начали с левой руки! Надо менять традиции, а то скучно. Он улыбнулся собственной шутке, но Занке не было смешно от слова совсем. Он лежал, глядя в потолок, и ждал. Ждал, когда скальпель коснётся его ноги. Когда начнётся то, что уже нельзя будет остановить. Джаббер не торопился. Он стоял у стола, уперев руки в края, и смотрел на ноги Занки - длинные, бледные, с тонкими лодыжками и выступающими коленями. В его глазах горело что-то новое. Не любопытство, даже не то животное возбуждение, которое двигало им всё это время. Восхищение. Чистое, почти детское восхищение человека, который смотрит на произведение искусства. Он наклонился. Медленно, плавно, как хищник, который крадётся к добыче. Провёл носом от щиколотки до коленки, вдыхая запах. Губы его почти касались кожи, и Занка чувствовал его дыхание - тёплое, прерывистое, оно оставляло на коже влажные следы, которые тут же холодели. - Хах, - выдохнул Джаббер, выпрямляясь. - Вкусно пахнешь. Потом, мылом, и...парфюм, да? Он облизал губы, и его взгляд скользнул выше, к бёдрам, к паху, к животу. - Жалко, антисептик перебивает. Но всё равно чувствуется... Он снова наклонился, на этот раз ниже - провёл носом по внутренней стороне бедра и замер. Занка чувствовал, как его дыхание становится глубже, как его пальцы впиваются в край стола. - Знаешь, - сказал Джаббер, не поднимая головы, - я никогда не думал, что ноги могут быть такими... красивыми. Такими живыми. Джаббер наконец выпрямился, отлипая от кожи Занки и отошёл к столику с инструментами. Взял скальпель, повертел в руке, посмотрел на лезвие. Потом перевёл взгляд на ноги Занки - длинные, бледные, они лежали на столе, и ступни свисали с края. - Хм, - протянул он, подходя ближе. - Как хочешь? Может, так? Он остановил руку на щиколотке. Скальпель замер в сантиметре от кожи, и Занка почувствовал холод металла - даже не касаясь, просто от близости. Он замотал головой. Резко, отчаянно, и слёзы брызнули из глаз, заливая лицо. - О, так хочешь? - Джаббер поднял руку к колену. Занка снова замотал головой. Сильнее. Кляп мешал дышать, слюна текла по подбородку, смешиваясь со слезами, и он мычал - громко, жалобно, не в силах сдержать этот звук. - Неужели так? - Джаббер поднял руку к бедру. Занка замотал головой в третий раз. Он истерично мотал головой, желая сохранить хоть какой то кусочек себя. А Джаббер смотрел на это, и улыбался. - Да что ж ты вредный такой! - сказал он, и в голосе его послышалось что-то похожее на обиду. - Остановимся на колене тогда... Но он не спешил. Скальпель замер в его пальцах, поблёскивая в жёлтом свете лампы, и Джаббер вдруг рассмеялся - тихо, довольно, будто только что понял что-то, что делало эту игру ещё интереснее. - Слушай, - сказал он, наклоняясь к самому лицу Занки. - А давай поиграем? Я буду водить лезвием, а ты будешь угадывать, где я остановлюсь. Если угадаешь - сделаю перерыв. Если нет - ну, сам понимаешь. Джаббер прекрасно понимал, что Занка не может ответить и пользовался этим. Занка мог только смотрел в эти глаза - весёлые, живые, безумные, - и чувствовал, как холодный пот стекает по спине, по груди, по животу. - Молчание - знак согласия, - Джаббер выпрямился. Он начал водить скальпелем над ногой Занки. Не касаясь. Просто проводил лезвием в воздухе - от щиколотки до колена, от колена до бедра, и обратно. Медленно, почти лениво, и его рука двигалась плавно, как у дирижёра, управляющего невидимым оркестром. Занка следил за лезвием. Не мог отвести взгляд. Каждый раз, когда оно приближалось к коже, он задерживал дыхание, и сердце его пропускало удар. Но Джаббер не касался. Только водил рядом, дразнил, играл. - Вот здесь? - он остановился у щиколотки. Занка замотал головой. - А здесь? - лезвие поднялось к колену. Занка снова замотал головой. - Может, здесь? - скальпель замер у бедра. Занка зажмурился. Не мог больше смотреть. - Эй, - голос Джаббера был обиженным, почти детским. - Ты нечестно играешь. Занка открыл глаза. И сразу увидел руку Джаббера - она взметнулась вверх, сжимая скальпель, и на секунду замерла в воздухе, будто Джаббер хотел, чтобы Занка успел осознать, что сейчас произойдёт. Скальпель вошёл в ногу. Всей длиной лезвия, почти до рукояти, и Занка почувствовал это. Это была не боль. Но что-то...Тяжёлое, горячее, оно расползалось от бедра, заливало живот, поднималось к груди, к горлу. Ему казалось, что его заливают свинцом, что он тонет в этой тяжести, что она вытесняет воздух, кровь, саму жизнь. Он замычал сквозь кляп - но звук был слабым, далёким, будто шёл не из его горла, а откуда-то из соседней комнаты. И стены поплыли. И потолок поплыл. И свет поплыл, размазываясь в жёлтые, дрожащие пятна. Он не потерял сознание от боли. Анестезия превратила то, что должно было быть адом, в странное, тягучее оцепенение. Он потерял его от вида. От того, как скальпель торчит из его ноги - под углом, блестящий, с капельками крови на лезвии. От того, как кровь хлещет из раны, толчками, в такт сердцу, заливая всё вокруг. Адреналин, который держал его всё это время, вдруг схлынул. Оставил после себя пустоту. Темнота, которая подступала с краёв, сжимала его в тиски, высасывала воздух. Он успел увидеть, как Джаббер улыбается. Широко, довольно, почти счастливо. Потом темнота стала полной.

***

Он очнулся от запаха. Резкого, едкого, он заполнял ноздри, проникал в горло, заставлял кашлять. Занка закашлялся - сухо, рвано, и кляп мешал, и слюна текла по подбородку, и он давился, захлёбывался, не мог вдохнуть. - О, очухался, - голос Джаббера был где-то рядом, довольный, спокойный. - А я уж думал, ты того... отключился насовсем. Занка кое-как откашлялся, лицо его покраснело. Голова гудела, в глазах плыли круги, но он открыл их. Увидел потолок - серый, в пятнах плесени. Увидел лампу - она слепила, и он проморгался кое как. Опустил взгляд вниз. Скальпель всё ещё торчал из его ноги. Торчал под углом, и вокруг него, из раны, хлестала кровь - густая, тёмная, она заливала бедро, капала на стол, на пол, собиралась в лужицу под столом. Джаббер стоял рядом, скрестив руки на груди, и смотрел на это, и не торопился. - Ну как ты? - спросил он. - Хорошо? А то я тут заждался уже. Занка смотрел на свою ногу. На скальпель, который торчал из неё. На кровь, которая не останавливалась. Он снова замычал, привлекая к себе внимание. - А, да, - Джаббер хлопнул себя по лбу. - Кровь. Точно. Он взял зажим, наклонился, и его пальцы, спокойные, уверенные, сомкнулись на скальпеле. Он вытащил его - резко, одним движением, и кровь хлынула сильнее, заливая его руки, его халат, его лицо. - Ничего, - сказал он, не глядя на Занку. - Сейчас перевяжем. Джаббер наложил жгут. Кожаная полоса впилась в бедро Занки, и он почувствовал, как что-то тяжёлое, давящее сжало ногу выше раны. Кровь перестала хлестать - теперь она просто сочилась, толчками, в такт сердцу, и Занка смотрел на этот ритм, на то, как алая струя пульсирует, и не мог отвести взгляд. - Так, - сказал Джаббер, вытирая лоб тыльной стороной запястья. - Теперь можно работать спокойно. Скальпель вошёл в кожу чуть выше коленной чашечки. С внутренней стороны, там, где она тоньше всего. Джаббер вёл лезвие медленно, и Занка смотрел, как его собственная плоть расходится под металлом, как края раны заворачиваются наружу, обнажая влажную, розовую глубину. Сначала просто влажный блеск, потом тонкая струйка, которая потекла вниз, заливая колено, голень, ступню, оставляя на коже тёплые, липкие дорожки. Занка не чувствовал того, что должен был чувствовать. Вместо боли - странная, пугающая лёгкость в ноге, будто её уже не было и только вид этой рассечённой плоти напоминал, что она ещё здесь. Он смотрел, как мышцы подрагивают - рефлекторно, - и его тошнило. От того, что он видел себя изнутри. Джаббер углубил разрез. Лезвие скользнуло дальше, и Занка увидел жёлтые прожилки жира, белые нити сухожилий, тусклую поверхность связок. Всё это двигалось будто само по себе и ему казалось, что он смотрит на чужое тело, на препарат в анатомичке, на что-то, что не имеет к нему никакого отношения. - Ну как тебе? - спросил Джаббер, поднимая глаза. - Интересно же, правда? Он смотрел на свою коленную чашечку - целую, круглую, она блестела в свете лампы, и он думал о том, что она скоро будет лежать на столике, отдельно от него. Джаббер взял распатор. Плоский, с тупым концом, он вставил его под надколенник и начал отделять связки. Звук был похож на то, как если бы кто-то выдирал мокрую ткань - с хлюпаньем, с натяжением, с тихим, влажным треском, когда очередное волокно лопалось и отпускало. Занка смотрел на это и не мог отвести взгляд. Он чувствовал, как вибрация от каждого движения распатора проходит по ноге, как она добирается до таза, до позвоночника, до затылка. И ему казалось, что его трясёт - мелко, противно. - Сейчас, сейчас, - бормотал Джаббер. - Сейчас пойдёт. Он отогнул коленную чашечку в сторону. Она поддалась не сразу - связки были плотными, они не хотели отпускать, - но Джаббер нажал сильнее, и она перевернулась, открывая влажную, розоватую поверхность сустава. Занка увидел свои связки - натянутые, блестящие, они были похожи на резиновые ленты, и ему захотелось вырвать себе глаза, только бы не видеть этого. - Вот, - сказал Джаббер, поднимая коленную чашечку. - Гляди, какая. Она лежала на его ладони - белая, гладкая, с капельками крови на внутренней стороне. Джаббер повертел её перед лицом Занки, и та блестела в свете лампы, как драгоценность. - Красивая какая. Он положил её на столик, рядом с отрезанными руками, и Занка смотрел на неё, и ему казалось, что его сейчас вырвет... Джаббер взял ножницы. Длинные, с изогнутыми концами, они вошли в разрез, и он начал отделять мышцы от кости. Звук был мокрым, рвущимся, и Занка чувствовал, как его нога становится легче, как она отделяется от него. Он пытался пошевелить пальцами - не мог. Пытался согнуть колено - не мог. Нога лежала на столе неподъёмная. Джаббер взял пилу. Он приставил её к бедренной кости, чуть выше колена. - Последний штрих, - сказал он, и улыбнулся. Пила заскрежетала. Звук был высоким, пронзительным, он впивался в уши, заставлял челюсть сводить. Занка зажмурился, стиснул зубы, и мычание его было высоким, почти визгливым. Он чувствовал, как вибрация проходит по кости, как она раскалывается, и ему казалось, что он сейчас потеряет сознание. Кость хрустнула. Будто кто-то переломил сухую ветку, случайно наступив на неё в лесу. Звук был коротким, сухим, и после него наступила тишина. Такая густая, что Занка слышал, как капли крови падают на пол - раз, два, три, четыре, пять. А потом его начало выворачивать. Желудок сжался, и горячая, кислая волна подкатила к горлу, обжигая пищевод. Занка замычал сквозь кляп, пытаясь вдохнуть, но воздух не шёл - только эта жижа, которая поднималась всё выше, заполняла рот, заливала резину, просачивалась в уголки губ. Джаббер подскочил. Он не хотел, чтобы пациент захлебнулся раньше времени. Пальцы его, всё ещё в крови, скользнули к затылку Занки, нащупали пряжку кляпа, расстегнули. Резина выпала изо рта, и Занку вырвало - густо, жёлчью, остатками того, что было в желудке, и всё это полилось на подбородок, на шею, на грудь. - Да что ж такое, - сказал Джаббер, поворачивая его на бок. - Осторожнее, твою мать. Занка кашлял, давился, хватал ртом воздух, и перед глазами всё плыло. Стены плыли, потолок плыл, свет плыл. Джаббер держал его за плечо, не давая упасть со стола, и его лицо было где-то рядом. - Не отключайся, - услышал Занка сквозь шум в ушах. - Я ещё не закончил. Но Занка уже не слышал. Темнота подступала с краёв, сужала поле зрения, и он провалился в неё, как в холодную воду. Сначала исчез свет. Потом звуки. Потом запахи. Потом всё.

***

Очнулся он от тишины. Спокойная, стерильна, такая, какая бывает в больничных палатах, когда за окном уже ночь, и все пациенты спят. Занка открыл глаза. Потолок был белым. Идеально белым, без пятен, без трещин, без плесени. Свет от лампы падал ровно, не слепил, и Занка моргнул, привыкая. Голова гудела, во рту было сухо, и он попытался приподняться - не смог. Рук не было. Он посмотрел вниз. Культи были замотаны бинтами - чистыми, белыми, они заканчивались чуть выше локтя, и бинты были такими плотными, что не было видно ни крови, ни швов. Ног тоже не было. Он лежал на спине, и одеяло укрывало его до пояса, но он знал, что там, под ним, пустота. Он чувствовал её - как что-то тяжёлое, давящее на грудь, как тоска, которая не имеет названия. Он закрыл глаза. Открыл снова. Потолок был всё так же бел. Потом он почувствовал жжение. На животе. Чуть ниже пупка. Кожа там была стянутой, горячей, и Занка опустил взгляд. Надпись была чёткой, аккуратной, выведенной каллиграфическим почерком. Буквы были чёрными, впившимися в кожу, как татуировка, которую сделали, пока он был без сознания. «J.W.»