RANdom Uncertainty

      Ран ненавидела все это.       Ненавидела запах прогретого огнем дерева, сандал, шелест кимоно, косые взгляды. Неизменно зимой, в горах, с трещащими от мороза окнами, отсутствием связи и угла, в который можно забиться.       Главный дом клана Зенин возвышался среди остальных. Крыша тяжело нависала над карнизами, сосульки стекали вниз, поблескивая в лучах бледного горного солнца. Дорога к воротам — вылизанная, как задницы местных старейшин — вилась черным языком.       Ран шаркала ногами, раздраженно вздыхала, игнорируя суровый взгляд отца. Улыбалась ему, покрепче запахивая хэнтэн.       Здесь, высоко в горах, выл ветер — шептал, цепляясь за ставни, скребся в перегородки. Ран бы повыла вместе с ним. Да так громко, чтобы не затеряться в гуле противных скрипучих голосов. Чтобы услышали или хотя бы прислушались. Ей здесь, в окружение старых и не очень гандонов — хуево и мерзко.       Но орали другие. Стены пропитывались едкими голосами кузин, кузенов и всех вокруг — «Смотри, это же Ран», — которые затихали, стоило повернуть голову. Она была терпелива лишь до открытия собственного потенциала, а после превратилась в язвительную суку, потому что выдрала это право с боем.       Ран большее. Важное. Лучшее.       Артефакт.       Некогда замухрышка, а теперь уникальная настолько, что главы клана дули ей в задницу и склоняли седые бошки до самых стоп.       — Рани, — скрипучий голос принес ласковое детское воспоминание, которое тотчас кануло. «Рани» видела побольше счастливых деньков.       Перед ней стоял один из старейшин в окружении знакомых лиц. Ран поклонилась, покорно сложив руки, украдкой заметила, как нервно поглядывают мать с отцом. Будто ждут от нее пакости или быть может взрыва — хаоса, из которого она и состояла.       Внутри закипела сила — проклятая энергия — неподвластная и гордая. Ран улыбнулась, эмоции схлынули вместе с надвигающимся стихийным бедствием. А старик перед ней побледнел. Всего на секунду.       — Рада видеть вас, — спина согнулась в поклоне поглубже. Черные волосы, упавшие на лицо, скрыли усмешку.       Знак почтения затянулся, став издевательским. Ран чувствовала тяжелый, маслянистый взгляд, ощупывающий плечи, шею, вырез и то, что ниже его. Раздевающий и беспардонный, цепкий и одновременно… Нутро обдало почти гипнотическим спокойствием — старое тело перед ней чуть потряхивало. От страха.       Ей понравилось осознание. Ей понравилось так, что между ног намокло, а соски стали острыми, врезаясь в шелковую ткань кимоно.       Будь у нее чуть больше смелости, Ран щеголяла бы в тонкой прозрачной маечке пока не заработала обморожение и маникюр с черным кружевом гангрены на пальцах.       Она могла бы одевать мини-юбочки, сделать пирсинг на языке и в ушах, наделать в своем теле побольше дырок, разукрасить серыми завитками татуировок кожу, а затем… Затем засунуть пальцы в чей-то рот и обвести им ряды зубов и десна. Обрамить пухлые губы влажными следами, пометить скулы, не отводя наглого с поволокой взгляда.       И все это перед родителями, кланом, бесконечным потоком родственников. И ей бы ничего не сделали. Не сказали. Рани могла бы и собственному отцу отсосать и ее бы не остановили, а папочку держали бы за руки, отвернув безучастные лица.       Злобная сущность внутри жаждала бунта. Жаждала выебать родителям душу, сломать парочку судеб и свою за компанию. Сбежать из дома, устроить скандал, напиться до чертиков и позвонить молоденькому преподавателю, который всегда относился к богатенькой девочке вроде Ран Зенин чуточку лучше, чем к любой другой богатенькой девочке.       Забери меня, мась.       Я так хочу курить, мась.       Я так хочу сосать, мась.       Если не приедешь, я вскрою себе вены, мась.       Но Ран была послушной по привычке. А все самое грязное и запретное происходило всегда только лишь в ее голове.       Ведь она все еще боялась отца, его взгляда и слов, который тот неаккуратно ронял перед ней, забивая, словно гвозди-наставления.       Будто он мог контролировать ее. Будто хоть кто-то мог ее контролировать.       Даже этот ежегодный прием на зимние праздники, когда Зенины встречались на одной территории, казался лишь очередным представлением. Наспех возведенным картонным домиком с тонкими перегородками стен и дверей, где комнаты полнились мудилами с фамилией, которая давно утратила всякое значение…       И Ран предстояло пережить этот вечер без происшествий по наказу матери с отцом. Это был первый выход после пробуждения техники. Важный ритуал, чтобы доказать каждому выскочке — ее отец способен создать что-то толковое из своего гнилого семени.       День тянулся долго и муторно. Лишь под вечер удалось расслабиться и потеряться в толпе. Молодых оставили в зале на первом этаже, взрослые предпочли забраться повыше, чтобы всласть погрузится в табачный дым, алкоголь, а может и чего похуже.       Ран спряталась за колоннами, наблюдая за остальными.       Зал напоминал вывернутую наизнанку шкатулку: анфилады комнат, бесконечно перетекающих, лоснящихся от роскоши и довольства; рассыпанные тут и там драгоценные бусины-таланты. И шелуха от семечки — она — которая попала туда случайно и по глупости.       Все «бусины» — красивые, осторожнее, плавные — кружились по залу одним пышным неуловимым облаком. Отовсюду звучал смех и восторженные речи, разговоры о чести, величии рода Зенин и их сплоченности даже здесь — в этом богами забытом месте.       Втиснувшись в узкую нишу, Ран помассировала виски. Вся эта «золотая молодежь» вызывала у нее приступы мигрени. Никто не обсуждал музыку, шмотки или то, как круто было бы свалить в Токио и затеряться в толпе таких же свободных и непосредственных.       Все это… ненастоящее. Ненужное.       Ран не чувствовала себя частью семьи, хотя часто задумывалась… хотела бы? Хотела бы лебезить и угождать. Быть полезной, важной и просто быть… Хоть кем-то. Механизмом, деталькой или маленьким винтиком.       Громче всех вещал Наоя. Нахохленный мальчишка, что всего за одно лето успел вытянуться на голову. Ран пришлось бы подбородок запрокидывать, если бы вздумала с ним поговорить. И как хорошо, что она лучше бы ногу себе отсекла, чем поинтересовалась его делами.       Его облепили восхищенные родственники. А Наоя, важно придерживая полы дорогой хаори, распинался о том, о чем понятия не имел. Ран видела, как плотоядно поблескивают его глаза, как растягиваются в самодовольстве губы. Маленький ублюдок уже вовсю примерял роль будущего главы, раздуваясь от собственной значимости, как утопленник в пруду.       — …чистота родословной — это не просто слова, это фундамент нашего доминирования! — Наоя мазнул взглядом по залу. — А те, кто считает, что случайный всплеск силы дает право на исключительность, глубоко заблуждаются.       Придурок, по обыкновению, колол ее в самое больное, будто знал — Ран подслушивает и впитывает.       Она бы подошла к нему со спины и толкнула. Или шепнула бы гадость, от которой его нежные ушки свернулись бы и отпали. Но она обещала отцу быть тихой. Да и разговаривать, по правде, Ран с Наоей не хотела. Между ними всегда пролегала негласная неприязнь. Любимчик и местная груша, которую он с удовольствием пихал проходя мимо.       Сейчас же…       Сейчас же Ран прикрыла глаза, представляя, как Наоя спотыкается о собственное хаори и падает, — нелепо и резко — вспахивая носом пол. Как слышится хруст, как кровь льется рекой и пачкает носки ее таби. Как он орет, матерится, визжит, а затем спешно убегает, не выдерживая позора.              — Прячешься в щелях, как крыса, Рани?       Ран недовольно поморщилась, возвращаясь из сладкого марева.       Наоя стоял, опершись плечом о колонну. Он заглядывал в нишу, рассматривая ее как диковинного зверька — глупенького и миленького. В нем, отчего-то, больше не было привычной брезгливости, а лишь интерес: расчетливый, гаденький и скользкий. Подстать владельцу красивых глазок.       — Тесновато здесь, — Он сделал шаг ближе, загоняя Ран в ловушку. На ее лицо легла тень, отсекая от света. Наоя и правда… возмужал. Плечи стали шире, исчезла смешная припухлость щек.       — Слышал, старейшины выделили тебе отдельный павильон и учителей, которых я в глаза не видел. Племенная кобылка требует особого ухода, раз ее держат на цепи и подальше от нормальных шаманов?              Ран медленно выдохнула, чувствуя, как сила покалывает подушечки пальцев, опутывает корпус, сжимает до боли талию и шею. Ей хотелось засунуть его снисходительный тон ему же в глотку, а затем протолкнуть до прямой кишки.       — Обучаюсь отдельно, чтобы не задеть твое эго, малыш, — отозвалась Ран, не меняя позы. — А цепи надевают на тех, кого боятся. Тебя отпускают гулять без намордника. Делай выводы.       Наоя усмехнулся, а затем заправил локон волос ей за ухо. Внезапно и так беспардонно, что Ран и возмутиться не успела, а лишь шлепнула по его пальцам, отстраняясь.              — Отвали, Наоя.       — Огрызаешься? Хорошо. Сила добавила спеси, но ты все та же девчонка, какой я тебя помню — рыдающая в саду, когда ей отвешивали подзатыльники. Старайся больше и может когда-нибудь, я позволю постоять рядом на тренировке.       — Влажные фантазии оставь для фанаток, заглядывающих тебе в рот, — она фыркнула и кивнула в сторону сбившихся в стайку девчонок.       Ран оттолкнулась от стены, тараня его плечом. Чувствуя клокочущее внутри и такое неправильное… возбуждение. Дрожь в лопатках и коленках, фалангах и под ребрами. Просто оттого, что не поддалась злости и очередным провокациям от придурка, который донимал ее столько времени.       Возможно… Совсем чуть-чуть, ей было приятно его внимание. Его признание перед всеми этими людьми, которых она презирала, ненавидела и чьего одобрения жаждала.              Ран почти бегом пересекла зал, игнорируя недоуменные взгляды. Выскочив на балкон, она с силой задвинула за собой тяжелую раму, и стекло вмиг отсекло лишний шум. Выдохнув облачко пара, Ран оперлась локтями на обледенелые перила и застыла, очарованная видом. Мысли не оставляли ее, хаотично сталкивались и отлетали друг от друга, подкидывая мучительные вопросы.       Ран годами жрала пыль с ботинок кого-то поважнее, повыше и посильнее. Она была никем — тенью, ошибкой в семейном древе. А потом вырвалась сила, которая никак не должна была достаться кому-то вроде нее.       Теперь люди, что когда-то закатывали глаза, тянулись, окутывали вниманием и любовью — такими же лживыми, как сегодняшний вечер. Уважение? Почитание? Внимание? Все это вывалили на блюдечке, щедро полив лестью. Ран получила то, о чем мечтала в детстве — захлебываясь в рыданиях и обиде, она мечтала о чем-то, что имел Наоя Зенин.       И пока старейшины планировали будущее, расписывая ее жизнь как партию в шахматы, Ран сомневалась. Она ждала, когда этот мир наконец решит, кто она: спасение или сука, которая пустит наследие Зенинов по кругу.       — Наоя все такой же павлин? Хвост подрос, а мозгов не прибавилось.       Тоджи стоял в тени навеса, прислонившись к стене. В свои девятнадцать он выглядел чересчур взрослым: короткая стрижка, свежий шрам у губы и хитрый, чуть отрешенный взгляд…       — Ты подслушивал?       — Чуть-чуть, — он подошел ближе, неловко накидывая плед ей на плечи. — Отдельный павильон, личные надсмотрщики, значит? Как живется в золотой клетке, Рани? Кормят хоть лучше, чем нас в детстве?       Ран фыркнула, вспомнив, как много лет назад они делили украденные с кухни рисовые лепешки.       Тоджи всегда был рядом с ней — такой же неправильный, такой же «бракованный» в глазах клана.       — Кормят отлично, но изжогу от их недовольных рож никто не отменял. А тебя они все так же игнорируют?       — Делают вид, что я — пустое место. Так проще, чем признать, что парень без капли энергии может свернуть шею их лучшему выскочке, — он усмехнулся. — Помнишь ту яму с проклятиями в западном крыле?       Тоджи мазнул пальцем по свежему рубцу и рассмеялся, запрокинув голову. Мягкое свечение легло на его щеки, очертило скулы, напряженную челюсть, виски, жилы на шее. Куски оголенной плоти в бусинах талой воды от снежинок. Он был красивый и простой — протяни руку и забери.       Ран бы забрала, если попросил.       — Папаша решил проверить, насколько быстро я сдохну, если запереть меня там на ночь. Оказалось, не так быстро, как ему хотелось бы. Зато теперь у меня есть боевой трофей, а у него — еще одно разочарование.       Ран вздрогнула. Он выпалил это так легко, словно говорил о погоде. Образ Тоджи — молодого и сильного, недооцененного, но все еще бесконечно одинокого, в яме среди копошащихся тварей — ударил под дых.       Рука сама потянулась к его лицу, желая коснуться. Желая стереть это воспоминание, провести по шраму пальцем, очертить губы… Но Тоджи резко перехватил ее запястье на полпути.       — Не надо, — отрезал он безучастно. — Жалость оставь для тех, кто в зале. Я же выжил, да?       Тоджи разжал пальцы и снова спрятал руки в карманах. Между ними повисла тишина. Что-то внутри нее отзывалось на пустоту Тоджи, на его исключительность, и это беспокоило. Даже пугало.       Ей хотелось сказать ему что-то острое, привычно-язвительное, стереть налет драмы, который Ран не планировала разводить посреди и так отвратительного вечера.       — Тебе идет, — наконец выдавила она, кивнув на шрам. — Даже стал симпатичным.              Тоджи потрепал ее по макушке.       — Нравится, мелкая?       — Тоджи! — Ран попыталась увернуться, но тот оказался чрезвычайно ловок. — У тебя руки холодные, как у трупа.       — Это ты решила закрыться на обледенелом балконе в одной тоненькой юкате.       Ран подавила смешок и посильнее зарылась в плед, который Тоджи так угодливо ей достал.       — Хочешь поделюсь?       Он покачал головой и обернулся в сторону дома. За стеной все так же мелькали силуэты и лился золотом теплый свет. Никто не обращал на них внимание, утопая в празднестве.       — Кажется Наоя уже добрался до семейных преданий.       — Наверняка. Хочешь послушать?       — Есть идея получше, — Тоджи улыбнулся ей. — Там за кедровником есть старый гостевой лодж. Помнишь? Я водил тебя туда в детстве, когда мы шныряли по лесу.       Ран кивнула, шмыгнув носом. Мороз уже кусал пальцы ног.       — Я там вчера заначку оставил. Кое-что из отцовских запасов. Ну, то, что он бережет для особых визитов, знаешь?       — К чему ты клонишь, Тоджи?       — Думаю, он не сильно расстроиться, если мы… Ну, поможем ему избавиться от старых пыльных бутылок, да?       Его предложение было таким неловким, словно он на свидание ее звал, а не напиться до чертиков. Ран на мгновение замерла. Перспектива свалить в метель, без верхней одежды, казалась безумием.       — Ты с ума сошел? Там снега по колено. Я и трех метров не пройду.       — На руках дотащу, если надо, — он фыркнул, легко перемахивая через перила и приземляясь в сугроб. — Или ты боишься, что прическа испортится? Да брось, Рани. Нас хватятся только к утру, если вообще хватятся. А следы к тому времени заметет, так что… Никто ничего не узнает.       Ран закусила губу, озираясь по сторонам. Внутри все еще сидела «послушная девочка», которая догадывалась, что за такие фокусы ее по головке не погладят. Отец вытрахает весь мозг, а если выяснят, что она была с Тоджи…              — К черту, — она кивнула, аккуратно перекидывая ногу через перила. — Лови меня.       В дороге метель обрушилась на них с новой силой. Ветер завывал, швыряя в лицо пригоршни колючего снега, а высокие кедры покачивались, норовя переломиться и упасть прямо им на головы.       Ран уткнулась в плечо Тоджи, чувствуя, как тот уверенно прет сквозь бурю, точно ему было плевать на законы физики и легкую степень обморожения.       Лодж внезапно вырос над ними — темный квадрат среди сосен, занесенный снегом по самые стекла. Тоджи поставил Ран на крыльцо.       — Давай быстрее, у меня уже пальцы на ногах не шевелятся! — прошипела она, обнимая себя за плечи.       — Не зуди, замок забило льдом…       Он чертыхнулся и пнул дверь.       — А я говорил, что ты придурок, Тоджи, — раздался за их спинами до тошноты знакомый голос.       Ран подпрыгнула на месте, чуть не поскользнувшись. Из-за угла дома вышел Наоя, небрежно отряхивая одежду от снега. Вид у него был до крайней степени взбешенный.       — Ты?! — Ран вытаращила глаза. — Ты что здесь забыл?       — Наблюдаю за тем, как двое дебилов пытаются взломать собственную недвижимость, — Наоя подошел ближе. — Тоджи, у тебя замок колом встал, долго в него тыкать будешь?       Тоджи методично ковырял скважину, а в уголках его рта промелькнула издевка.       — Ну… я в «тыканье» имею какой-никакой опыт, — он хмыкнул. — Слышал, у тебя с этим все еще туго?       Наоя закатил глаза, а затем залез в карман своего пальто и швырнул ему металлическую зажигалку.       — Растопи лед, — буркнул он. — Или ты планировал до утра тут проторчать, пока Ран-тян не превратится в ледяную статую?       Тоджи чиркнул огнем, поднося пламя к замочной скважине. Вода на металле зашипела и поползла дорожками по двери.       — Какого хрена ты за нами потащился? — огрызнулась Ран. — Тебе мало внимания? Вали обратно, там тепло и все тебя любят.       — Там скучно, — Наоя бесцеремонно привалился плечом к косяку, игнорируя её выпад. — К тому же, я видел, как Тоджи тащил из погреба «Ямазаки».       — Обойдешься! Тебе семнадцать. Иди вон, снежки полепи, пока взрослые отдыхают.       — Ты старше меня всего на год! А алкоголь я еще в тринадцать попробовал, пока ты сопли на кулак наматывала!       — Да? Видимо, поэтому у тебя мозг и перестал развиваться в тринадцать.       — Заткнулись оба, — прервал их Тоджи. Замок наконец поддался, обнадеживающе щелкнув. — Заходите, пока я вас в лесу не оставил.       Комната облепила их темнотой и холодом. Зубы застучали сами собой. Ран прошла вглубь и споткнулась, зацепившись за край старого шерстяного ковра. А затем раздраженно пихнула Наою в плечо, когда тот налетел на нее, умудрившись отдавить ногу.       — Убери свои копыта!       — Не визжи, — он перехватил ее за талию. — Просто забейся в угол, пока ничего не сломала.       — Пошел ты!       Тоджи включил крошечную лампу у камина, разрядив обстановку.       — Вы меня заебали, — оповестил он. — Заканчивайте этот цирк.       Он сгрузил охапку дров в зев камина. Чиркнула зажигалка, и через минуту растопка схватилась, выхватывая из темноты их злые, разрумянившиеся от мороза лица.       — Не командуй, придурок, — фыркнул Наоя, брезгливо дотронувшись до диванных подушек и сбрасывай их на пол — поближе к камину. — Ты тут не главный.       — Тут нет главных. А еще я не планировал распивать с лощеной крысой вроде тебя.       — Твои желания не интересуют меня, громила. Я захотел, и я пришел. Могу и вернуться, конечно. Но учти, когда я расстроен, мой язык работает без продыху.              — Мамаша твоя, наверное, просто в восторге…       — Закрой свой поганый рот!       Ран лишь покачала головой, подкрадываясь поближе к огню, пока они громко спорили и осыпали друг друга скабрезными ругательствами. Молча опустившись на ковер, она уставилась на языки пламени. Холод, однако, не отпускал. Мокрые таби превратились в ледяной компресс. Игнорируя присутствие парней, Ран решительно развязала тесемки и стянула пропитавшиеся снегом носки.       Вытянув белые ступни поближе к огню, она откинулась на локти. Кожу обдало спасительным жаром, мурашки пробежались волной от пяток до самой макушки.       Наоя на секунду замолк. Его взгляд, до этого метавшийся по комнате, замер на голых щиколотках.              — Совсем стыд потеряла? — он фыркнул. — Выглядишь как оборванка.       — Смотри не кончи, — Тоджи расхохотался. — Ты что, покраснел?       — Заткнись, животное! — Наоя дернул плечом, поправляя воротник. — Отблески огня, не более.       — Ну да, конечно. Огонь у нас нынче избирательный. Только на нежные щечки Наои-куна светит.       Он подошел к ним, неся три тяжелых стакана, которые заботливо протер рукавом. Опустившись на корточки, придвинул к себе бутылку «Ямазаки».       — Пей, «оборванка», — Тоджи протянул ей стакан. Его пальцы мазнули по ее ладони, вызывая непонятное волнение. — Пока наш цветочек не решил, что алкоголь вредит твоему девичьему цвету лица.       Ран хихикнула под чертыхание Наои и приняла виски, чувствуя, как в нос бьет резкий аромат. Затем сделала первый глоток. Второй и третий. Жидкий огонь обжег горло, проваливаясь в желудок. Пошевелив пальцами ног у самого пламени, Ран игриво поймала косой взгляд Наои.       Дразнила.       Тоджи молча разлил остальным. Некоторое время в комнате слышался только треск поленьев и завывание ветра, бьющегося в ставни.       — Хороший виски, — заметил Наоя, разглядывая дно стакана. — Отец убьет тебя, если узнает, Тоджи.       — Одним «убьет» больше, одним меньше, — тот опрокинул в себя добрую половину порции.       — Ходили слухи, что он тебя и правда прихлопнул. Слухи или…       — Ублюдки вроде него умеют только языком чесать.       — И все же ты исчез.       — Успел по мне соскучится, цветочек?       — Не смей так меня называть!       Наоя нагло вырвал бутылку из его рук и налил себе еще, игнорируя опасно блеснувшие глаза напротив. Сконфуженно зарывшись пальцами в собственную челку, он качнулся, будто его порядочно вмазало.       — Мусору вроде тебя, я с удовольствием послал бы дешевый венок.       — Маленькие собачки громко тявкают, но абсолютно безобидны. Да, Наоя?       Затем Тоджи обернулся к Ран, и его взгляд вмиг потяжелел, утрачивая былое веселье.       — Я-то всегда где-то под ногами путаюсь, а вот Рани… тебя ведь спрятали, да? — он дотронулся носком до ее голой ступни, осторожно привлекая внимание. — Заперли ото всех.       Наоя перестал терзать волосы.       — Да, — подхватил он, усмехаясь. — Даже мне ничего не сказали. Хотя не то чтобы мне было до тебя дело.       Угли в камине уже сыпались алой пылью, а метель за тонкими стенами лишь набирала обороты. Набирал обороты и разговор.       Ей хотелось отшутиться, вылить на уебка Наою еще пару порций яда, подразнить Тоджи, но алкоголь успел размягчить ее мозги до состояния каши.       — И что же вы хотите услышать, мальчики? — она вздернула подбородок. — За этим и составляете мне компанию?       — Ты знаешь, что нет.       Ран не знала, зачем сказала это. Наое и… ему. Человеку, который беспокоился за неё с самого детства, оберегал и наполнял силой — держаться, стараться, сражаться. И так по кругу, из года в год, вопреки слабой проклятой энергии и отсутствию перспектив. Вопреки всему клану.       — Поубавь ты сучести, и возможно я бы тоже послушал тебя, Рани, — расхохотался Наоя. — Расслабься, тут все свои.       — Да ну?       — Хочешь что-то сказать, Тоджи? Мы носим одну фамилию!       — Это похоже на статическое электричество, — поспешно начала она, прерывая их перепалку. — Я почувствовала его на утро. Не в теле, а повсюду. Мир превратился во что-то рыхлое — кусок земли, перепаханный тысячу раз. А вздохни я, перепахала бы в тысячу первый. Понимаете?       — Нихера.       — Закрой рот, — Тоджи пихнул Наою в бок.       — Я смотрю на твой стакан, придурок, — Ран кивнула на стекло в его руках. — И вижу кое-что еще. Я вижу, как он лежит в твоих пальцах. Как стоит на столе. Вижу, как он разлетается в пыль за секунду. Вижу, как плавится в камине, разбивает окно, режет острыми краями твой глаз, Наоя… Или щеку Тоджи. Все эти картинки в моей голове… одинаково возможны. Настолько, что позволь я себе слабость, одна из них, две или бесконечное множество стали бы реальными.       Ран вжалась пятками в ковер. Ей хотелось заземлится, чтобы не увязнуть в том, что так яростно захлестывало сознание.       — Старейшины назвали это «Квантовым хаосом», — Ран горько прыснула, прикладываясь к стакану. — Красивое название для дерьма в золотой обертке.       — Ноешь о силе, которой не достойна?       Высокомерие Наои дало трещину, обнажая чистое и почти детское недоумение. Не злое — беспардонное, которое Ран вмиг ему простила.       — Хочешь забрать себе? Забирай! — она рассмеялась над его глупостью. — Это не дар, а проклятье от которого болит голова, жмет в висках, а тело выкручивает от постоянного напряжения. Старейшины изолировали меня лишь из страха… Моргну не вовремя, расслаблюсь на секунду и сотру все поместье вместе с их драгоценным наследием, над которым они так трясутся.       — Ты выбираешь? — вмешался Тоджи. — Оставляешь ту реальность, которая тебя устроит?       — Техника не дает мне выбора, а только силу. Только… шум в голове и проклятую энергию, которой чересчур много для меня одной.       Он протянул руку и накрыл ее щиколотку ладонью. Ран поразилась такой смелости — быть искренним и чутким, абсолютно не стесняясь гнилого языка братика.       — Ты всегда была терпеливой, язва. Потерпишь, постараешься и освоишь ее, да?       — Я попробую, — Ран пожала плечами. — Разве есть выбор?       — Выбор есть всегда.       Наоя оторвался от выпивки.       — Слушать тошно твое нытье. Впрочем, ты никогда не отличалась особыми навыками, которые ценятся в нашей семье.       — Ты бы заткнулся, сученыш.       — А что, Тоджи? Я соврал? — Наоя усмехнулся, поставил стакан на пол, и в тот миг Ран поняла, что он уже пьян. — Старейшины передушили бы всех младенцев в клане ради твоей силы, а тебе она досталась просто так. Вытащила из грязи, где ты утопала все эти годы. Тебе обеспечили многое: заботу, лучших учителей, почтение и шанс быть полезной — полезнее всех женщин в нашей семье. И ты… что? Что, Рани? Научилась лишь контролировать эту силу, не использовать?       — Ты не видишь всей картины, придурок!       — Я вижу, как ты сидишь и размазываешь сопли по лицу: пожалейте меня, обнимите меня, погладьте мою ножку… Я так несчастна!       — И не понимаешь!       — Чего я не понимаю? — Наоя зажал ее, давая почувствовать присутствие его силы, бурлящей в теле. — Того, как тяжело быть особенной? Расскажи мне, Рани. Мне, который каждый день пытается соответствовать.       Он замолк, а его взгляд снова дернулся вниз. В острых глазах было столько неприязни и обиды, что Ран захотелось смеяться. Наою явно коробило — то ли от излишней фамильярности, то ли оттого, что он, — сам Наоя Зенин — был здесь лишним элементом.       — Неверные жест, решение, сомнение — шепот за спиной превратится в приговор, — признался он откровенно. — У меня нет права на ошибку, вы же… Вы не играете по правилам, не чтите кодекс и традиции. Вас боятся — и это, сука, высшая форма признания в нашем доме.       — Завидуешь, что ли?       — Тому, что вы двое — отбросы, которым нечего терять? Немного. Вы можете позволить себе лапать друг друга, прикрываясь алкоголем. А мне предстоит снова надевать маску и делать вид, что я в восторге от своей потрясающей жизни.       — Тебя с рождения облизывают, Наоя. Тебе этого не достаточно? Отбросам интересно.              Наоя оскалился, будто принимая брошенную шпильку Ран, проглатывая ее, впуская в свое тело. Он вернулся к виски, который и так развязал ему язык.       — Бедненький Наоя-кун, — Ран продолжила, азарт щекотал внутренности. — Столько ответственности на хрупких плечах. Может, стоит снять корону, чтобы не так сильно давила на мозг?       — Обойдусь.       — Хватит этой тягомотины, — Тоджи вытащил вторую бутылку. Пустая же осталась лежать в центре между ними. — Мы пришли сюда хорошо провести время или исповедоваться? Очевидно, наша жизнь — дерьмо.       — Говори за себя, — возмутился Наоя.       — Очевидно, что наша жизнь… полна сложностей, — нехотя исправился Тоджи и фыркнул. — Предлагаю не вспоминать об этом. Сегодня. Сейчас. Не на этих, черт возьми, выходных.       — Твои предложения? — Наоя вскинул бровь.       Ран наблюдала, как напряжение сменяется чем-то острым. Интимным. А она, девочка, не желавшая влипать в неприятности, оказалась в эпицентре непоправимого и волнительного.       — Предлагаю что-то простое. Честное? Правда или действие?       Тоджи крутанул бутылку, демонстрируя.       — Чего стоило ожидать от такого дерева, как ты.       — Можешь предложить что-то поинтереснее?       — Могу предложить тебе засунуть голову в духовку, как вернешься с каникул, Рани. Уверяю, все печали сразу испарятся.       — А ты бы так этого хотел, да? — она, не сдержав ярости, приблизилась к самому его уху. Наоя окаменел, едва расстояние между ними сократилось до вдоха. До шипящих от злости губ у ушной раковины, до ладони позади его вытянутой в струну спины. В нос проник запах одеколона — слишком взрослого для малолетки, резкого и мускусного. Искры вспыхнувшие между ними защипали кожу и забились в гортань. — Снова почувствовать себя сильным… нужным?       — Я и так… — Наоя сглотнул, кадык дернулся — вниз, вверх. — Ладно, раз уж у Тоджи фантазии, как у табуретки…       Ран, рассмеявшись, отпрянула. Ей вдруг стало весело, хотелось пить, пить еще, хохотать, залезть к кому-нибудь на колени. Обвить шею и крепко поцеловать, протолкнув язык до желудка. Превратить этот вечер в смазанное и постыдное воспоминание между ними тремя — скованными одной фамилией и общим презрением к ней.       — Мы пьем, — Тоджи настоял, и они выпили. Совсем осмелев, он будто случайно погладил ее коленку, когда Наоя отвернулся. А затем крутанул бутылку вновь, и та сухо скрипнула по ворсу ковра.       Ран завороженно наблюдала за ней, ощущая как с каждым поворотом внутренности медленно плавятся от нарастающего жара. Ее окружили тела. Тоджи слева, Наоя справа, их бедра, почти касающиеся ее бедер. Все казалось до ужаса странным — очередной фантазией, мешаниной из желаний и фетишей.       Горлышко указало на Наою.       — Какая ирония, — Ран прикусила губу, не стесняясь наглого тона. — Правда или действие, придурок?       Наоя молчал, стуча пальцем по стакану. Он явно колебался, в голове крутились сомнения и что-то ещё… Что-то, что Ран совсем не понравилось.       Оскалившись, он выплюнул:       — Действие. Мы уже достаточно пооткровенничали.              — Как смело, — Тоджи откинулся на подушку. — Тебе пиздец.       — Я загадываю! — Ран сожрала его взглядом: дорогие одежды, идеальную прическу, плотно сжатые губы и симпатичное личико, молившее о пощечине. Так хотелось стереть эту безупречность, содрать накрахмаленную оболочку и добраться до гнилого нутра.       — Ладно. Снимай все и оставь только штаны.       В камине стрельнуло догорающее полено. Наоя уставился на нее, как на умалишенную, чуть приоткрыв рот. Его глаза округлились, превратившись в два глазированных блюдца.       Ран понимала. Неприлично и грязно. Паскудно. Не пристало будущему наследнику раздеваться перед сестрицей и братцем. Они — одной крови, плоды одного чахнущего древа. Родственники, хоть и безрассудные, пьяные и готовые замарать собственную репутацию.       ​— Ты совсем с катушек съехала? — его руки сжались, костяшки побелели, а на лице заиграли желваки. — Мы не в борделе, Ран. Имей хоть каплю достоинства.       — Струсил, Наоя-кун? Так и скажи: «Я маленькая ссыкливая девочка, мне страшно». Пей штрафную и вали обратно. Твои кузины наверняка уже начали обсуждать вышивку.       — Не вмешивайся, громила!       Наоя полоснул по Тоджи полным ненависти взглядом, а затем вернулся к довольной Ран. Кажется, признать слабость перед ними казалось ему сродни смерти. Это играло ей на руку.       — Что, никогда не раздевался перед девушкой? Помочь тебе, придурок? Или справишься сам?       — Держите руки на виду, — усмешка растянула губы, но челюсть его ничуть не расслабилась.       Не расслабилось и тело с которого тот медленно начал стягивать тряпки. Пальто опало ему под ноги, треснул шелк на хаори — до того сильно Наоя рванул завязки. Ран затаила дыхание, наблюдая за тем, как он оголяется. Как хмурится, как показывается в вырезе мраморная кожа и мышцы корпуса, пятна сосков и россыпь родинок на груди, похожих на запекшиеся капельки крови.       — Довольна? — Наоя уселся прямо на груду сваленных вещей. Тяжелое дыхание выдавало волнение, но Ран не стала мучить его дальше.       — Пойдет.       — Пойдет? Могла бы выразить восхищение, раз уж развела эту грязь.       — Кажется, ты не страдаешь от недостатка похвалы, Наоя-кун.       — Ты прав, Тоджи, мне хватит и ваших завистливых взглядов.       Он тотчас крутанул бутылку, и та завертелась безумным волчком. Все зависли над ней коршунами, ожидая следующего приговора. Ран вдруг осознала, что алкоголь вымыл из нее остатки здравого смысла — все плыло, мерцало, окутывалось в липкую пелену предвкушения. Финала этого пьяного вечера, где она, зажатая между двумя взрослыми (почти) мужчинами, получит порцию впечатлений.       О которых никому и никогда не расскажет.       Бутылка замедлилась, качнулась и указала на Тоджи.       Наоя хитро хлопнул в ладоши и резко поддался вперед, едва удержав равновесие.       — Ну давай, цветочек, выплесни свою обиду. Действие.       Казалось, Тоджи было абсолютно похуй на то, что произойдет дальше. Он расслабленно улегся на полу, уложив голову Ран на колени.       Наоя же закипал, как суп в кастрюле. Жадно проглатывал все прикосновения, взгляды, то, что мелькало между Ран и Тоджи и в чем он совсем не участвовал. А хотел. Его желание угадывалось в прищуре и жалкой мордашке, которая только притворялась, что не умеет молить о большем.       — Поцелуй ее.       Ран закашлялась, а затем повисла тишина. Сердце пропустило удар, шевельнулся под кожей «хаос». В секунду, все показалось Ран «слишком». Даже для этой пьяной ночи. Даже для них с Тоджи. Паника накрыла ее волной.       — Не перегибай! — возмутилась она.       — А что такое?       Она не в себе. Пьяна. Открыта. Повержена.       Не успела Ран ругнуться, как Тоджи приблизился к ее лицу. Решительно и неотвратимо, до прикрытых в панике глаз, до капитуляции. Но губ коснулся лишь холод. Тоджи поцеловал ее в лоб — невинно, целомудренно, нежно и совсем не так, как Ран желала. Задержавшись на пару секунд, он обдал ее порцией невыносимого влечения, а затем отстранился.       — Выполнено.       — Это… это что за херня?! — Наоя подскочил на месте, едва не перевернув стаканы. — Я сказал — поцелуй ее! Нормально поцелуй! В губы!       — Ты сказал «поцелуй». Место ты не уточнил, так что завали.       — Да пошел ты! — Наоя пнул подушку в сторону камина. — Это не считается! Ран, скажи ему!       Ран рассмеялась, покрепче скрещивая ноги. Ей так хотелось согласится с этим придурком, что она прикусила язык.       — Формулируй точнее. Такие ошибки очень дорого обходятся.       Наоя, бормоча проклятия, опрокинул в себя стакан виски и схватился за бутылку. Та закрутилась с такой яростью, что едва не вылетела за пределы ковра. Стекло взвизгнуло, описывая круги, и, словно издеваясь, медленно остановилась горлышком прямо на Наое.       — Блядь, — он помассировал веки и тихо прыснул. — Это бред какой-то.       Тоджи бархатно рассмеялся, сверкая почерневшими от голодного интереса глазами.       — Ну? — Ран не терпелось услышать ответ. — Правда или действие?       — Действие. Валяй, Тоджи. Придумай что-нибудь в своем стиле. Можешь заставить меня почистить ботинки или что еще может выдать твой отсталый мозг?       Тоджи сократил дистанцию до минимума. Наоя непроизвольно сглотнул. Его глаза блуждали по лицу брата: по скулам, шраму, носу, останавливаясь выше. Слегка пошатываясь, Наоя тыкнул пальцем в его грудь, точно бросал вызов.       — Знаешь, ты так громко кричал про «нормальный поцелуй», — на лице Тоджи расплылась хищная улыбка.       Их рты разделяло всего пара сантиметров.       — Поцелуй меня.       — Тебя? — не поверил Наоя.       — В губы. С языком.       «Хаос» под кожей запылал, угрожая погубить Ран в кострище. Сердце заколотились где-то в горле, спина покрылась мурашками от того как Тоджи, словно зверь, загнал высокомерную выскочку в угол. И как высокомерная выскочка потеряла дар речи, пытаясь справится с собственным дыханием.       — Ты… ты больной? — прошептал Наоя, но не двинулся с места. — Мы братья, Тоджи. Это… это мерзко.       Ран видела, как в Наое борются отвращение и азарт, подпитанный алкоголем и желанием не проиграть в этой пьяной войне. Он перевел взгляд на Ран — ища поддержки или осуждения, но наткнулся лишь на её сгорающее в нетерпении лицо.       — Блядь.       Порывисто сократив расстояние, он впился в губы напротив. Накрыл их, сминая и кусая, словно животное. В этом не чувствовалось нежности, удовольствия или чего-то отдаленно похожего на любовь. То было столкновение двух поездов, падающих друг на друга зданий, разрушающихся под давлением могущественных техник. А когда Наоя вцепился в его плечи, сминая ткань вместе с кожей, Тоджи перехватил затылок, притягивая ближе. Крепче и теснее.       Ран боялась пошевелиться. Боялась потерять контроль и втиснуться между двух этих сил, которые наверняка сотрут ее в порошок и даже не заметят. Комната начала вращаться: запах виски, пота, разогретой от трения кожи заполнил пространство. Это было абсолютно неправильно, дико и так по-семейному — уничтожать друг друга через близость.       Они отпрянули, когда поцелуй затянулся. Тоджи вытер рот тыльной стороной ладони и довольно бросил:       — Выполнено. Играем дальше?       Наоя сплюнул.       — Всё, хватит. Это пиздец, — он попытался вернуть ледяное безразличие. Но оно потерялось: щеки пылали, а глаза метались по комнате, избегая встречаться с Тоджи. — Вы окончательно ебнулись.       — Какой же ты трус, цветочек. Выпьешь со мной?       Манипуляция сработала снова. Они выпили, а затем выпили ещё.       — Последний круг. И если выпадет на тебя, Тоджи, я за себя не отвечаю.       — Так понравился поцелуй?       — Пошел. Ты.       Бутылка долго не хотела останавливаться, пока, наконец, не указала на Ран. Она поправила сползший плед, покрепче кутаясь в него. Затем посмотрела на Тоджи — тот подмигнул, подталкивая ее к самому краю. Перевела взгляд на Наою — полуголого, злого, с растрепанными волосами и явным желанием утопить её в неловкости.       Или просто утопить.       — Правда или действие, Рани?       — Правда.       — Ссыкло… — Наоя прошипел это в самое ухо, внезапно прижавшись вплотную.       От него несло пьяной яростью, и он больше не играл. Нет, то была не игра, а месть. Наоя казался опасным, бешеным псом, рявкающим из-за забора. Его зрачки расширились, превратившись в черные ямы — Наоя не просто догадывался, к чему его подталкивают, он пер напролом, будто жаждал срыва, детонации, которая разнесет к чертям их жалкие жизни. Его трясло от избытка чувств, а исходящая угроза пугала до тошноты.       — Правда, значит… — он взял паузу, почти касаясь носом ее щеки. — Скажи мне, Рани. Ты ведь представляла это, да? С того самого момента, как мы вошли сюда.       — Что «это»? — равнодушно процедила она, но голос дрогнул.       — Не прикидывайся тупой, — Наоя сжал ее подбородок, заставляя смотреть в глаза. — Ты начала с желания… Наблюдала, как я раздеваюсь. Любовалась на то, как Тоджи затыкает мне рот. Твоя энергия фонит так, что член колом. Скажи честно… кого из нас двоих ты хочешь? Или тебе мало одного, и ты мечтаешь о том, как мы оба?..       Тоджи хмыкнул, но не вмешался, оставаясь в стороне.       — Тоджи, будешь молчать?       — Я тоже это чувствую.       — Неужели?! Я не…       Наоя надавил на челюсть сильнее, не дав ей отвернуться и переключиться на кого-то еще.       — Ты, кажется, говорила, что видишь все варианты, да? Что подсказывает тебе техника, Рани? Какой из вариантов крутится в голове? Тот, где я ебу тебя в рот? Или тот, где Тоджи трахает тебя, раздвинув ноги?       Он сказал это. Правда сказал.       Внизу живота закололо. Его вопросы упали прямо в благодатную почву из алкоголя и годами подавляемой испорченности.       Да.       Да, да, да.       Ран видела варианты. Видела, как Наоя срывает с нее одежду, как властные пальцы впиваются в ее бедра. Видела Тоджи — спокойного, ждущего момента, чтобы просто войти в нее и начать двигаться, выбивая стоны один за другим. Она желала их обоих. Желала посчитать вены на их членах своей изнаночной стороной.       — А что, если я выберу вариант, в котором ты просто заткнешься и начнешь делать то, о чем так уверенно пиздишь?       Наоя потерялся лишь на секунду, а затем взгляд почернел. Их губы столкнулись. Он завладел ими не спрашивая, не распыляясь на нежности — язык скользнул в рот, обвел десна, ввязываясь в борьбу. Ран оттянула его за волосы, не сдержав страсти, дернула вверх и вниз, как нашкодившую псину.       — Полегче, — Наоя укусил ее за губу.       — Наследнику не по вкусу собственная сестра?       — Блядь, Рани…       Он предпочел заткнуть ее поцелуем.       Лопаток коснулись ладони, скользнули вниз до ягодиц и сжали так крепко, что вырвавшийся стон затерялся в чужой глотке. Широкое и горячее тело впечаталось в ее спину, руки обхватили поперек талии и сжались на ребрах.       — Помочь с завязками, Наоя, или справишься сам? — Тоджи обнимал ее сзади, ввязываясь в их паршивую игру. — У тебя руки трясутся.       — Замолкни.       — Ты слишком бойкий для девственника.       Наоя нехотя остановился, дернул пояс. Шелк пополз вниз, обнажая дрожащие плечи и грудь. Ран машинально прикрылась, избегая смотреть Наое в глаза, но Тоджи с легкостью отмахнулся от ее рук, заменяя их своими. Его пальцы грубо смяли соски, терзая и массируя, пока из ее рта не полились всхлипы. Пока тело не начало извиваться, очерчивать круги бедрами, притираться то к одному телу, то к другому.       То к одному члену, то к другому.       Это давление сводило ее с ума. Юката опала к лодыжкам, оставляя ее совершенно беззащитной в этом раскаленном кольце из мужских тел. Два стояка упирались в ее живот и поясницу, колени подрагивали, ноги подкашивались от каждого толчка. Но ее держали крепко, лапая и ощупывая каждый сантиметр голой плоти. Ран еще никогда не чувствовала такой нужды в ней, теле, близости и поцелуях, которыми ее осыпали, будто золотом.       — Что мне сделать? — Наоя шептал ей в губы, задыхаясь от похоти. Его руки метались по ее телу, сталкивались с руками соперника, перехватывая контроль и тут же его утрачивая.       — Опустись, — голос Тоджи прошил позвоночник. — Раздвинь ей ноги.       Наоя с трудом оторвался от Ран, потерянно вскинув голову. Раздавленный приказом взгляд вскрывал неопытность.       — Я…       — Ты не понял, что я сказал?       По лицу Наои разлилась густая краска. Он медленно опустился на колени прямо в ворох сброшенного шелка. Дрожащие ладони легли на ее бедра, неловко разводя их в стороны.       Точно вышагнув из тела, Ран позволила настоящему «хаосу» сожрать остатки хрупкого контроля. Ее плавило. Самые постыдные мысли, годами мучившие ее, вмиг обрели плотность, вес и температуру. Она чувствовала себя куском мяса, в который Зенины вгрызались с одинаковой жадностью. Ран захлебывалась в осознании собственной доступности, в том, как легко стерлись границы под напором их общих желаний.       Тоджи вжал ее в свою грудь. Его ладонь скользнула вниз, оттягивая резинку белья. Пальцы уверенно легли на клитор, размазывая влагу по губам и лобку. Ран вскрикнула, запрокидывая голову ему на плечо.       — Сними их.       Наоя рванул кружево вниз, завороженно следя за тем, как пальцы брата исчезают во влажных складках.       — Смотри внимательно, — прохрипел Тоджи ей в шею, не прекращая истязать лаской. — Видишь, как она течет? Это всё для тебя. И меня. Лижи.       Наоя не медля, подался вперед, как послушный песик. Его нос коснулся завитков, вдыхая, осторожно касаясь, пробуя. Широкий язык мазнул по щели, и Ран дернулась от неожиданности.       — Надави сильнее!       Наоя чертыхнулся. Тоджи поучал его, как мальчишку. Язык прошелся по клитору — неловко, слишком жестко, задевая зубами, но Ран не сдержала громкого стона, выгнувшись дугой.       — Не останавливайся, — выдохнула она, желая поддержать.       Наоя начал лизать размашисто, жадно, мокро. Неумелость за секунды переплавилась в одержимость: он втягивал ее в рот, прикусывал, заставляя Ран млеть от каждого звука. Будто дорвался, будто позволили уталить жажду и упиться до смерти. ​       Она чувствовала борьбу внутри — один его палец, затем второй, кончик третьего. Нити смазки тянулись за ними, когда Наоя на мгновение вынимал их, чтобы тут же вогнать обратно.       Он не знал меры: долбился глубже, пока костяшки не упирались в её лобок, а затем сменял напор юрким кончиком языка, точно желал вылакать ее до самого дна.       Этот опыт отличался от того единственного раза с учителем в Токио. Тогда все было вежливо — робкие касания, шепот и возня под одеялом, оставившая после себя лишь чувство зря потраченного времени.       — Я… — Ран почти теряла сознание. Глаза закатывались, голова кружилась, а где-то глубоко внутри набухало удовольствие. Сильнее и сильнее, норовя вот-вот взорваться. Тоджи мял ее грудь, слизывал стоны поцелуями, держал ее распятой перед собственным братом, пока тот упивался, внизу, под ними, наслаждаясь жаром между ее ног.       Мир завалился на бок, рассыпаясь на треснутые кадры. Ран поняла, что они опустились на ковер, лишь когда в спину впился колючий ворс, а подрагивающие от грубых ласк ноги взметнулись на широкие плечи Тоджи. «Хаос» внутри забурлил, подкидывая веер проекций: она отталкивает их, смеется, сосет и принимает, кончает, сходит с ума.       — Уйди.       Тоджи раздраженно впечатал ладонь в грудь Наои, отпихивая его в сторону. Он задохнулся от возмущения. Лицо, перепачканное её соками, исказилось детской обидой.       — Ты не можешь просто… — прошипел он, но его турнули снова. — Я только начал, я…       — Завали. У тебя перерыв.       — Кто решил? Тоджи не ответил, нависнув над Ран и мило улыбаясь. Она почувствовал его член, сквозь ткань. Он прижимался к ней, ластился, терся, скользя вверх и вниз.       — Ты хочешь? — прошептал он в ее губы.       Ран поцеловала его, запечатлев свое «да» прямо в чужом рту.       Ее чертова техника выла, металась внутри головы, подкидывая варианты, но Ран хваталась только за один — тот, где Тоджи владеет ею, заполняет пустоту, вознаграждает грубой силой, лишенной лоска и эстетики.       Ведь Наоя был вспышкой, коротким замыканием, острым и болезненным, но Тоджи… Тоджи был неизбежностью.       Член мазнул между половых губ — медленно, издевательски. Ран заерзала, ожидая сокрушительного толчка, но того не последовало. Тоджи терся об нее, но не входил, точно наслаждался мучениями, впитывал стоны и дрожь, придавливая ее тело к полу. Все намокло так, что смазка стекала по бедрам, пачкая дорогое хаори под поясницей. Ей хотелось схватить Тоджи за ягодицы, вогнать в себя силой, но он не позволил, сковывая запястья.       — Попросишь меня?       Ран не смогла бы. Ей оставалось лишь скулить, задыхаясь от близкой развязки. Тоджи наращивал темп. Трение стало жестче, глубже, плотнее.       В один миг все исчезло: стены лоджа, метель за окном, стыдные звуки. Реальность схлопнулась до одной секунды. Консульвии захватили тело, таз подлетел вверх, навстречу, и в ту секунду, как Тоджи это почувствовал, — взрыв первого спазма — вошел.       Громкий стон впитался в стены. Все тело напряглось, достигая пика. Стенки пульсировали, обхватывая член все сильнее и сильнее. Он скользил внутри нее — подготовленной, влажной, раздроченной. Наполнял, заставляя принимать. Принимать еще. И еще. И еще кучу раз, пока Тоджи брал ее без остановки.       Удовольствие застелило глаза мутными пятнами. Сквозь них, едва-едва, горел взгляд Наои. Тот замер в паре сантиметров от ее лица, полыхающий от унижения.       Подогретая виски, оргазмом и движением внутри, Ран потянулась к нему. Пальцы росчерком заскользили по его челюсти и губам.       Жест милосердия и порочности.       Приглашение в их общую бездну.       — Иди… сюда… — выдохнула она.       Наоя ухмыльнулся, стянул штаны, толкнулся ей в рот, едва не заставляя давиться. Член уперся в горло, обтерся об язык, съехал вбок и вернулся обратно. Наоя жмурился, его лицо искажалось от наслаждения.       Жалела ли Ран его? Возможно. Или просто хотела, чтобы этот хаос окончательно поглотил их всех, затягивая три изломанные судьбы в один тугой узел.       В тот миг она точно знала: никакой другой реальности больше не существует. Только эта. Только здесь. И только так.       Финал настиг их вспышкой, перечеркивая время и смывая границы. Семя затопило Ран внутри и снаружи. Тела рухнули, придавливая ее к ковру и окружая со всех сторон.       Они заснули прямо на полу, накрывшись ворохом хаори и пледов, не обсуждая, не говоря ни слова о том, что с ними случилось. Прижавшись друг к другу голыми, остывшими телами, они слились в одну кучу плоти.              Алкоголь и секс сморили их быстро, одного за другим.       Засыпая, Ран думала о том, что ждет их завтра. Что она скажет, куда спрячет взгляд и сколько слоев равнодушия ей придется нацепить. Гадала, будет ли жалеть об этой ночи, или память о ней станет единственным, что будет греть ее в ледяных коридорах поместья.       На утро стало холодно и пусто. Конечности замерзли, тепло кануло, тяжесть исчезла. Ран недовольно распахнула глаза, вскочила и протянула руку.       — Лови меня.