Синева запястий

      В окрашенной лёгким осенним светом комнате ветер настойчиво касается поверхностей, поднимая вверх уголки листов с рисунками, оставшихся на столе. Вместе с тем ворошит чувства и воспоминания. Гуляя в чужих спутанных волосах, все мысли беспорядочно разбрасывает и пытается отчаянно вытащить из головы. Попытки тщетны. Тощие пальцы словно с исполинской силой держатся за них, припечатывают к черепной коробке и оставляют тело под их влиянием. Стараются сохранить в памяти нежное звучание низкого голоса, яркий блеск глаз, запах шампуня, застрявший в пушистых после душа волосах. Он тогда мешался с сыростью подвала и смесью открытых упаковок с чипсами. И со спрайтом, обязательно со льдом и кусочком лайма. Майк помнит эти тонкости. Ни за что не забудет.       Он скорее забудет способы шнуровки кроссовок, на сколько оборотов закрывается входная дверь в доме и как правильно бриться. Но тонкости жизни, связанные с ним, не забудет никогда.       Помнится, как с изрезанным крохотными линиями подбородком от подбора новой бритвы пришёл, глуповато рассмеялся и потом, кажется, умер, когда виноватые в хозяйской неловкости глаза встретились с чужими – полными заботы, нежности. Тогда прохладный крем с запахом ромашки остался напоминанием о первом громком стуке сердца, немножко пощипывая открытые свежие ранки. И раскрытую душу.       Хотелось бы постоянно вот так забывать бытовые мелочи, покрываться порезами и ссадинами, если бы эта аккуратная забота продолжалась вечно. Сейчас приходится учиться быть аккуратным. Ромашковой мази больше нет. Как и его самых нежных ладоней, которые почти хлопковыми касаниями гуляли по лицу и изредка робка касались предплечий. Будто кто-то мог быть против и оттолкнуть.       Майк не может себе позволить надеть маску чёрствости вновь, особенно сейчас, находясь в наполненной воспоминаниями комнате. Атмосфера нещадно сдавливает виски и заставляет голову раскалываться почти до слёз в уголках глаз. Жидкие капельки соли из последних сил держатся под веками, делая их безумно тяжёлыми и наполненными. Ещё хоть одно воспоминание, и Майк уверен в том, что не сможет больше сдерживать рвущуюся наружу боль. Та обвивает всё тело, оседает в лёгких сигаретным тяжёлым дымом и касается всех поверхностей комнаты. Вместе с засохшими красками остаётся на бумаге отпечатком воспоминаний. Некогда греющих и ещё совсем живых. Уилер чувствует, что стоит только протянуть руку, и они станут осязаемыми. Вот велосипед с расцарапанным корпусом, вот любимая кружка с детским рисунком мишек, вот уже провисающая с нижней петли дверца шкафа, вот набор его любимых рубашек.       А вот его чуть загорелые запястья. Майк помнит, как он любил натягивать кожу на них, чтобы брызнуть новым сладковатым парфюмом и послушать аромат. Тогда под кожей отчётливо проступала синева вен, расположенных в хаотично красивом порядке, словно нарисованном. Всё в нём было похоже на деяние искусства.       Но понимать всю необычайность его Майк начал слишком поздно, практически непозволительно, и корит себя за это уже несколько дней. Приходит в ставшую некогда родной комнату, в сотый раз проводит кончиками пальцев по заправленной кровати и всё ещё не верит. Отказывается принимать реальность, в которой Уилл больше не спит под этим одеялом, не пачкает свой мольберт красками, не оставляет фантики от конфет возле кровати на письменном столе. Здесь замерло время, кажется даже, что пылинки больше не кружат в воздухе и остаются неподвижными в своей невесомости. Тут тяжело дышать. То ли от спёртости воздуха, то ли от сигаретного дыма Майка. Он не разрешает никому проветривать комнату, яростно отстаивая право оставшегося запаха Уилла на нахождение здесь. Им всё ещё пропитана вся одежда, мягкая прохладная подушка, в которую Уилер хлюпающим красным носом утыкается каждый день, закрывает глаза и предаётся воспоминаниям.       На душе кошки скребутся загнанно и отчаянно, вместе с кровью выпускают всю невыплаканную ещё тоску и неозвученные чувства. Раньше они маленькими изящными бабочками щекотали лёгкие и живот, а теперь гниют увядающими корнями, пачкают в своё опоздание все внутренности и прожигают дыру. Майк больше не может этого выносить…       Он помнит, как синева запястий окрасилась густым красным.       В тот день мир, кажется, потерял сразу двух людей. Одного нашли с белеющей кожей и краснеющими руками, – он уже не чувствовал ничего. Второго – сидящего рядом, он держал увлажнённые кровью руки в своих и крупно дрожал. Не верил. И сейчас не верит, не принимает. В носу всё ещё остался запёкшийся запах железа, расцветающего красными реками на чужих руках.       Уилл не смог справиться, и его нежная израненная душа приняла последний удар. Сломалась. Вылилась с кровью из запястий. Майк тогда почувствовал весь необъятный ужас боли, прежде наполняющей сердце Уилла, а теперь витающей вокруг тела. Её Уилер полностью впитал в себя, и теперь носит тяжесть груза двоих. Своего и его.       6 ноября не стало Уильяма Байерса. Его нашли со вскрытыми венами в собственной комнате.       Майк прокручивает в голове этот день снова, полностью погружаясь мысленно туда и чувствуя, как руки начинают неметь. Глаза становятся ещё более тяжёлыми. Не только из-за слёз.       Он вспоминает все слова Уилла, своего нежного Уилла, и снова непозволительно поздно всё понимает постепенно. Цена такого опоздания – чужая жизнь, несправедливо оборвавшаяся. Уилер ненавидит себя за то, что именно он оказался на своём месте. Именно он разбил чужое сердце из-за собственных страхов и предубеждений. Не позволял себе раньше прислушаться к чувствам, и теперь расплачивается. Зрачки медленно окидывают затуманенным взглядом помещение, цепляются за их общее фото на стене, и перед кроватью снова оказывается Уилл. Он будто живой стоит напротив, улыбается неимоверно тепло и давит на чужие дрожащие плечи, мягко укладывая Майка на свою кровать. Та поскрипывает под весом впервые за долгие дни, и этот звук в груди Уилера вызывает отклик чего-то родного и по-тёплому привычного. Словно в комнату вновь вдохнули жизнь с внезапным появлением в ней Байерса-младшего. Он смелеет неожиданно для друга в своих действиях и оставляет на лбу долгий тёплый поцелуй, медленно отстраняясь от лица и присаживаясь на край кровати рядышком с Майком.       — Я так скучаю по тебе, Уилл… И так виноват перед тобой, — собственный голос звучит безумно чуждо, хриплый и еле слышный он старается не нарушить ставшую привычной тишину комнаты.       Уилл в ответ лишь полным доброты взглядом смотрит в тёмные глаза, протягивает свою ладонь к кудряшкам и успокаивающими касаниями гладит, убаюкивает. В его неземных глазах нет ни капли обиды, ни капли злости, а лишь неизмеримая любовь, доверие и принятие. Майку сердце щемит от этой чистоты души. Уилл с самого детства был таким; всегда прощал самых злостных обидчиков и пропускал мимо ушей обидные подколы и фразы даже от друзей. Даже от Майка. Тот помнит, как быстро Уилл отпустил обиду на вылетевшую в отсутствии обдумывания фразу «Не моя вина в том, что тебе не нравятся девушки». Даже тогда он не послал Уилера, а пережил эту обиду.       Эту боль Майк тоже забрал себе. Носит двойную ношу до сих пор.       — Это ведь скоро закончится, да? Я так не хочу быть здесь дальше без тебя, Уилл…       И снова тишина, наполненная ожиданием и любовью. Она теплится в касаниях Уилла, гладящего бережно чужие волосы. Веки Майка тяжелеют всё сильнее, пульс отдаёт в ушах громкими, но редеющими стуками. Чувствуется находящий крепкий сон. Последний.       Уилл всё так же спокойно убаюкивает любимого, знает, что в его кармане опустошённый блистер от таблеток. Он шуршит тихо, когда Майк поднимает свою ослабевшую руку вверх и тянется к родному лицу. Под кожей ощущаются необходимая теплота и бархат загоревших щёк. Зрачки в последний раз ловят мирную улыбку человека, смирившегося со всем происходящим в мире и уже не пытающегося что-то изменить, и медленно накрываются долгожданной темнотой век. Сознание ускользает из-под контроля, все фоновые звуки снижаются в децибелах и превращаются в мёртвую тишину. Последнее, что чувствует Майк, – тёплая кожа Уилла под ладонью, и теперь он точно готов уйти. Вместе с ним.       — Наконец-то ты снова не галлюцинация, Уилл. Я спешил к тебе.       16 ноября не стало Майка Уилера. Всё в той же комнате Уилла Байерса, всё на той же заправленной кровати.       Теперь они могут быть вместе в другом мире, более справедливом и светлом.