Кровавый актив

Проснулся Сигма уже один. Гоголь всегда исчезал так – внезапно, без предупреждения, – а потом появлялся с такой же неожиданностью, но сейчас владелец казино понимал одно: он боится этого. Боится один раз не увидеть его, потерять, не почувствовать словно бы родное тепло рядом, но все это… это лишь жалкие мечты, которые никогда не воплотятся в реальность, которые будут рядом, долго, тщетно, муторно, но никогда не уйдут из многочисленных мыслей, оставив там свой тяжёлый след. Всегда пропадал, когда был нужен. Всегда появлялся, когда казалось это лишним. Сигма ненавидел это местами, но и не мог отрицать, что это стало обыденностью, частью жизни, от которой нельзя было просто так отказаться. Не сейчас. Не тогда. Никогда. Он поднялся. Медленно, словно осознавая реальность вокруг себя. Опустил рукава, которые закрыли порезы, словно неприятную для него картину полотном. Серые глаза посмотрели вокруг. Сигма прислушался. Никого не было. Ни единого звука, ничего. В квартире действительно никого не было. Он медленно осмотрелся, остановился в одной из комнат – гостиной, обставленной не слишком роскошными, но довольно дорогими предметами мебели. В углу стоял тот самый бар с виски, которые брал в самые тяжкие для него моменты… или просто для развлечения. Или для повседневности, как делал с сигаретами. Все стало слишком обыденным для него, слишком опасным, слишком вредным, но таким манящим. Владелец казино аккуратно притронулся пальцами к бокалу, который стоял, наполовину наполненный жидкостью. И отошёл. Он изучал дом с внимательностью. Каждую деталь. Каждую частичку, как будто это было чем-то… ценным для него. Чем-то, что было его предметом анализа. Остановился владелец казино на балконе. Оперелся на перила, посмотрел вниз. Вспомнил. Каждое слово Гоголя. Каждый его жест. Каждое движение, которое он сотворял, стоя прямо на краю. Каждое изменение в лице, когда тот увидел его, Сигму. И сейчас он стоял и смотрел вниз. Это заставило усмехнуться. Горько. А что если бы в тот день они прыгнули вдвоём? А что если Сигма прыгнул бы сейчас? Что было бы? Действительно ли та свобода, о которой молил Николай? Или все это – жалкая иллюзия, созданная глупым воображением? Он не знал. Не хотел знать и проверять. Иногда он желал этого, но больше всего преобладал страх. Животный, неотступающий, тот самый, который не давал права действий или слова. Тот, что поглощал собой полностью. Накрывал внезапно, словно снег дороги за зимнюю ночь, когда все спали. И Сигма отступил, подошел ближе к двери. Его зрачки были слегка расширены – неизвестно отчего. Все решилось проще. Обыденно. Даже слишком. Вновь на лице появилась та маска безразличия, хладнокровия, когда он оказался в здании казино. Такая же обстановка, наполненная разговорами, криками побед и проигрышей, много людей, увлечённых чем-то своим, будь то деньги или азарт. Хуже стало лишь тогда, когда за дверью собственного кабинета он услышал чье-то дыхание. Показалось? Нет, не могло. Даже эти «глюки» – он не знал, как их назвать – никогда не были такими… живыми? А здесь словно настоящий человек сидит или стоит за дверью. Тогда Сигма открыл дверь. Не внезапно, осторожно, словно боясь, что там может быть враг. Или того хуже… убийца. Встретил его знакомый силуэт, сидящий в кресле. Иван Гончаров. Один из подчинённых Достоевского, неужели тот захотел встречи и послал за этим Гончарова? Сигма замер на пороге, не решаясь войти. Иван Гончаров сидел в кресле, закинув ногу на ногу, и смотрел на него с непроницаемым выражением лица. Его длинные волосы струились по плечам, руки лежали на подлокотниках – спокойно, расслабленно, будто он был здесь хозяином. – Господин Сигма, – голос Ивана был ровным, безэмоциональным. – Я ждал вас. – Как ты вошел? – владелец казино даже не двинулся с места, дверь оставалась открытой за его спиной – на случай, если придется бежать – слишком привычный инстинкт. – У меня есть ключи. Фёдор Михайлович позаботился об этом, – Гончаров слегка наклонил голову. – Вы не против, если я закурю? Не дожидаясь ответа, он достал сигарету, прикурил. Дым поплыл к потолку, смешиваясь с запахом дорогого табака. Сигма сжал челюсть. Ему не нравилось, когда в его кабинете курили. Но сейчас было не до того. – Зачем ты здесь? – спросил он, закрывая наконец дверь. – Говори прямо. Гончаров выпустил дым, затушил сигарету в пепельнице – чужой, принесенной с собой. Педантично. До тошноты правильно. – Фёдор Михайлович хочет видеть вас. Завтра. Вечером, – он поднялся, поправил пиджак. – Вопрос не терпит отлагательств. – Что случилось? – Это не мне обсуждать, – Гончаров направился к выходу, но у двери остановился, обернулся. – Господин Гоголь в последнее время слишком много себе позволяет. Фёдор Михайлович обеспокоен. Ваше присутствие... необходимо. Он вышел, не прощаясь. Дверь закрылась, и тишина снова заполнила кабинет. Сигма стоял посреди комнаты, глядя на остывшую пепельницу, на недокуренную сигарету, на чужое кресло, которое еще хранило тепло чужого тела. «Слишком много себе позволяет», – повторил он про себя. Что это значит? Гоголь перешел дорогу Фёдору? Или речь о нем – о Сигме, о том, что произошло между ними прошлой ночью? Он подошел к столу, сел в кресло. Взял телефон. Сообщений от Гоголя не было. Только старые переписки – «Спи, mon ami», «Завтра будет новый день», «Я рядом». И ни слова о том, где он сейчас. Ни слова о том, что случилось после того, как Сигма уснул в его квартире. Он набрал сообщение: «Где ты?» Отправил. Ответа не было. Затем вновь написал Николаю: «Я жду. Вернись». Отправил. И стал ждать. Тишина в кабинете казалась вечностью. Секунды тянулись, превращаясь в минуты. Свет за окном медленно угасал, и комнату заполняли сумерки. Сигма не включал лампу – сидел в темноте, глядя на экран телефона, надеясь увидеть долгожданный ответ. И он пришел. «Не жди. Я не вернусь». Владелец казино замер. Прочитал еще раз. Второй. Третий. Пальцы задрожали, когда он набирал ответ: «Что значит «не вернусь»? Где ты?» Ответ пришел почти сразу – короткий, обжигающий: «Там, где меня не найдут. Прощай, mon ami». Он резко вскочил со своего места. Даже не попытался скрыть собственное беспокойство, лишь выбежал из кабинета, даже не закрыв за собой дверь. Сердце колотилось где-то в горле, дыхание сбивалось. Он слетел по лестнице, расталкивая посетителей, не обращая внимания на удивленные взгляды и возмущенные возгласы. Сейчас это не имело значения. Ничего не имело значения, кроме одного – найти Гоголя. На улице уже смеркалось. Осенний ветер ударил в лицо, холодный, колючий, но владелец казино не чувствовал ничего – только панику, растущую внутри с каждой секундой. Он залез в машину, завел двигатель, не глядя, нажал на газ. Телефон завибрировал – сообщение от неизвестного номера: «Он на старом складе в порту. Торопись». Сигма выжал педаль до упора, вписываясь в повороты на грани возможного. Город пролетал за окном – огни, витрины, люди, машины. Все расплывалось в одну сплошную полосу. Порт встретил его тишиной и запахом ржавчины. Владелец казино остановил машину, выскочил, даже не заглушив двигатель, и побежал к последнему складу – тому, на который указали в сообщении. Дверь была приоткрыта, и он толкнул ее, не раздумывая. Внутри горел свет. Сигма замер на пороге, ослепленный после уличной темноты. А когда глаза привыкли, он увидел их – Достоевского и Гоголя. Оба сидели за старым деревянным столом, на котором стояла бутылка дорогого коньяка и два бокала. Фёдор – в своем неизменном пальто, с легкой улыбкой на губах. Николай – расслабленный, с бокалом в руке и довольной, почти счастливой улыбкой. – Mon ami, – протянул он, поднимая бокал. – Ты так быстро. Я думал, ты приедешь минут через двадцать. Сигма стоял, не в силах пошевелиться. В голове билась одна мысль: розыгрыш. Это был розыгрыш. Жалкий розыгрыш, на который он повёлся. – Ты... – голос его сорвался. – Ты написал «прощай». Сказал, что не вернешься. – А ты поверил, – Гоголь усмехнулся, и в этой усмешке снова было привычное безумство. – Mon cher, ты так наивен. Неужели ты думал, что я действительно прыгну? Или порежусь до смерти? Я же псих. Психи не умирают так просто. Достоевский отпил коньяк, поставил бокал на стол и посмотрел на Сигму холодными фиолетовыми глазами. – Это была проверка, – спокойно сказал он. – Мы хотели посмотреть, что ты выберешь. Работу или... его. Он кивнул в сторону Гоголя. – Ты выбрал его. Примчался сломя голову, бросил казино, посетителей, сотрудников. Даже не подумал, что это может быть ловушкой, – Фёдор слегка наклонил голову. – Интересно. Очень интересно. Сигма смотрел на них, и внутри все кипело. Гнев, обида, облегчение – все смешалось в один сплошной комок, который подступал к горлу. – Вы... – он сделал шаг вперед, сжимая кулаки. – Вы оба… идиоты. Гоголь рассмеялся – громко, искренне, запрокинув голову. Достоевский лишь слегка улыбнулся – своей привычной ледяной улыбкой. – Идиоты? Возможно, – Фёдор поднялся, поправил пальто. – Но теперь мы знаем, на что ты готов. А это, согласись, дорогого стоит. Он направился к выходу, но у двери остановился. – Кстати, Сигма. Твои бинты... – он кивнул на запястья владельца казино. – Сними их. Никто не должен знать о слабостях. Особенно ты сам. И вышел, оставив их вдвоем. Тишина повисла в складе – тяжелая, давящая. Гоголь сидел за столом, вертел в руках бокал, но не пил. Его зеленые глаза смотрели на Сигму с каким-то новым выражением – не безумным, не насмешливым. Почти виноватым. – Ты злишься? – спросил он тихо. – А должен радоваться? – Сигма подошел к столу, сел напротив. – Ты заставил меня поверить, что ты... что ты... Он не договорил. Не мог. – Прости, – Гоголь произнес это слово так, будто оно было ему незнакомо. – Я не знал, что ты так отреагируешь. Думал, ты просто... напишешь что-нибудь. А ты примчался. – Потому что я... – Сигма замолчал, сжал зубы. – Потому что ты нужен мне, идиот. Даже такой. Даже когда ты играешь в свои дурацкие игры. Даже когда ты скрываешься за своим безумством. Николай поставил бокал, подался вперед, глядя прямо в глаза. – А ты нужен мне, – сказал он, и в его голосе не было привычной насмешки. – Поэтому я и согласился на эту проверку. Хотел знать, что ты выберешь. Теперь знаю. Сигма смотрел на него, и внутри медленно отпускало. Злость уходила, уступая место странному облегчению. – Если ты еще раз так сделаешь, – сказал он тихо, – я тебя убью сам. Без всяких проверок. Гоголь усмехнулся, но в глазах его было что-то теплое. – Договорились, mon ami. Гоголь поставил бокал на стол, и звон стекла прозвучал в тишине склада особенно громко. Сигма смотрел на него, на его бледное лицо, на зелёные глаза, в которых больше не было ни безумия, ни насмешки – только усталость и что-то ещё, то, что он не решался назвать. Смотрел и не говорил ни слова. Сказать было нечего, да и хотелось ли говорить? Он так не думал. Хотя даже само молчание было приятным. – Поехали, – наконец через несколько секунд сказал владелец казино, поднимаясь. – Не хочу больше здесь сидеть. – Ко мне? – спросил Николай, тоже вставая. – К тебе, – ответил Сигма. – Там ближе. И… уютнее. Николай усмехнулся, посмотрел на него и произнес: – Уютнее? – Да. – Чем? – Всем, – последнее слово, которое произнес Сигма. Действительно. Там было уютнее. Намного. Намного лучше казино, пусть и заполненного людьми, но такого одинокого, такого… пустого. Они вышли из склада. Ночь уже опустилась на город, и где-то вдалеке мерцали огни порта. Сигма сел за руль, Гоголь – рядом. Никто не говорил – слова были лишними. Только рука Гоголя, лежащая на колене Сигмы, сжималась и разжималась, выдавая его напряжение. Квартира Николая встретила их сплошной темнотой и тишиной. Сигма закрыл дверь, прислонился к ней спиной, глядя, как мафиози проходит в гостиную, включает торшер. Тёплый свет разлился по комнате, выхватывая из темноты знакомые очертания – бар, диван, книжные полки. – Виски? – спросил Гоголь, уже открывая бутылку. – Да, – ответил Сигма, хотя не хотел пить. Но отказываться не стал. Пусть он и не любил ни спиртное, ни алкоголь, редко пил подобное, но сейчас это было бы лишним. Сейчас было абсолютно все равно. Не имело значения. Они сели на диван – рядом, почти вплотную, но не касаясь. Гоголь протянул ему бокал, и Сигма взял его, чувствуя, как пальцы соприкасаются с чужими пальцами. Короткое прикосновение, от которого по коже побежали мурашки. – За что пьём? – спросил Николай, поднимая бокал. – За то, что мы ещё живы, – ответил Сигма. Гоголь усмехнулся, чокнулся, выпил залпом. Сигма тоже выпил – виски обжёг горло, разлился теплом внутри, но не принёс облегчения. Только странную, тягучую пустоту. Они молчали. Тишина была тяжёлой, такой, что казалось, что слова натянули бы ее сильнее, заставив лопнуть. Владелец казино посмотрел на свои руки, на бинты, на старые шрамы, и почувствовал, как взгляд Гоголя скользит по его лицу. – Сигма, – позвал Николай, и в его голосе не было привычной насмешки. – Что? – Иди сюда. Он поднял глаза. Гоголь сидел рядом, слишком близко, и его зелёные глаза в полумраке казались почти чёрными. Он протянул руку, коснулся щеки Сигмы – легонько, почти невесомо. Пальцы были прохладными, с шероховатостью старых шрамов, нанесённых Николаем самолично, которые… делали его живым. Похожим. Похожим на Сигму. – Я не хочу быть один сегодня, – сказал Гоголь. – Ты не один, – ответил Сигма, чувствуя, как сердце начинает биться чаще. – Тогда докажи, – прошептал он, приближаясь. Сигма не знал, кто сделал первый шаг. Может быть, он. Может быть, Гоголь. Но в какой-то момент их губы встретились – сначала неуверенно, почти невесомо, а потом глубже, жаднее. Владелец казино чувствовал под пальцами чужую кожу, шрамы на запястьях, рёбра, выступающие под тонкой тканью рубашки. Гоголь выдохнул прямо в его губы и ненадолго прервал поцелуй. – Сигма, – прошептал Николай, и в его голосе не было привычного безумия, иронии, сарказма или насмешки, шутки или юмора, за которым он обычно скрывался, словно за маской, словно за стеной. – Я здесь, – ответил Сигма, и это было всё, что нужно. Гоголь взял его за руку и потянул за собой через гостиную, в спальню. Комната была небольшой, с высокими окнами, через которые пробивался лунный свет. Большая кровать с тёмным постельным бельём, на стенах – несколько картин в простых рамках, на тумбочке – книга и пустой стакан. Сигма никогда не был здесь раньше. Спальня Гоголя казалась слишком обычной для того, кто всегда казался безумцем. Безумцем, которого завербовали в мафию, сотворив еще более жестокого человека. Человека, который казалось, всегда был скрыт за маской насмешки, который всегда убивал без зазрения совести, который управлял сотнями людей. Николай зажёг свечу на тумбочке – маленький огонёк, который разогнал тьму и осветил его лицо. Бледное, усталое, но живое. Сигма смотрел на него и не мог отвести взгляд. – Ты боишься? – спросил Гоголь, и в его зелёных глазах мелькнуло что-то похожее на страх. – Нет, – ответил Сигма, и это была правда. – А ты? – Боюсь, – Гоголь усмехнулся, но в усмешке не было привычного веселья. – Боюсь, что это сон. Что ты исчезнешь. Что я снова останусь один. – Не исчезну, – Сигма протянул руку, коснулся его щеки, провёл пальцами по скуле, по влажной от слёз коже. – Я здесь. Я рядом. Гоголь закрыл глаза, и Сигма увидел, как по его бледным щекам текут слёзы – тихие, беззвучные. Он притянул его к себе, обнял, прижал крепко-крепко, чувствуя, как чужое тело дрожит в его руках. – Всё хорошо, – прошептал он. – Всё будет хорошо. – Не будет, – ответил Гоголь, и в его голосе было столько боли, что у Сигмы сжалось сердце. – Но с тобой – легче. Владелец казино не знал, что сказать. Совсем. Слова будто застряли в горле. Вместо этого он поцеловал его – медленно, осторожно, чувствуя, как под пальцами бьётся чужое сердце. Гоголь начал расстёгивать пуговицы на рубашке Сигмы – медленно, одну за другой. Пальцы его дрожали, но он не останавливался. Владелец казино смотрел на его руки, на шрамы, которые виднелись из-под них, и чувствовал, как внутри разливается странное тепло. Рубашка упала на пол. Гоголь провёл ладонями по его плечам, по груди, по животу – легонько, почти невесомо. Его пальцы задержались на старых шрамах, обводя их, запоминая… Затем Сигма расстегнул пуговицы на рубашке Николая, не спеша, чувствуя, как под пальцами открывается чужая кожа. Бледная, с россыпью старых шрамов и свежими порезами, ещё не успевшими затянуться. Рубашка упала на пол рядом с его собственной. Они стояли друг напротив друга, обнажённые по пояс, и Сигма чувствовал, как взгляд Гоголя скользит по его телу – не осуждающий, не насмешливый. Восхищённый. Благоговейный. Не тот, что был обычно. Не тот, за которым он скрывался, а настоящий… живой. – Ты красивый, – сказал Николай, и это было так неожиданно, что Сигма не нашёл, что ответить. Гоголь потянул его к кровати, и он позволил уложить себя на спину. Простыни были прохладными, но тело Гоголя, нависшего сверху, было горячим. Владелец казино смотрел на него снизу вверх – на бледное лицо, на зелёные глаза, блестящие в свете свечи, на белые волосы, рассыпавшиеся по плечам и падающие на лицо. – Я хочу видеть тебя, – прошептал Гоголь, проводя пальцами по его щеке, по губам, по шее. – Всего. Каждую частичку. И тогда Сигма вспомнил ту фразу. «Собрать тебя по частичкам, а затем сломать». Собрать… и сломать. Но сейчас это его не волновало. Совсем. Он лишь кивнул, не в силах говорить. Николай расстегнул его брюки, стянул их вместе с бельём – медленно, почти нежно. Сигма чувствовал, как его тело покрывается мурашками, как сердце быстро колотится не в силах принять прежний темп, как и так рваное дыхание сбивается. Гоголь смотрел прямо на него – на его бледную кожу, на шрамы на бёдрах, на старые рубцы. Провёл пальцами по каждому, будто читая их, запоминая. Николай усмехнулся – не горько, не безумно, а почти счастливо. Стянул свои брюки, освобождаясь от ткани, и Сигма увидел его тело – бледное, худое, с выступающими рёбрами и россыпью шрамов. На бёдрах, на животе, на груди. Белые полосы пересекались с розовыми, свежими, ещё не успевшими зажить. Тогда владелец казино протянул руку, коснулся одного из них, аккуратно провёл пальцем по шероховатой коже. – Больно? – спросил он. – Уже нет, – ответил Гоголь с некой усмешкой, а затем наклонился и поцеловал Сигму – медленно, глубоко, чувствуя, как их языки встречаются, сплетаются, словно участвуя в одном танце. Владелец казино обнял его за шею, притягивая ближе, чувствуя, как чужие руки скользят по его телу – по груди, по животу, по бёдрам. Гоголь отстранился, посмотрел на него сверху вниз. Его зелёные глаза блестели, в них не было пустоты – только желание и что-то ещё, то, что Сигма не решался назвать. – Ты уверен? – спросил Николай, и его голос дрожал. Впервые. Нет… не впервые. Как тогда. Но все равно было непривычно. Слишком непривычно. – Да, – единственное, что смог ответить Сигма. Гоголь достал из тумбочки маленький тюбик – смазку, приготовленную заранее или просто всегда лежавшую там. Сигма не стал спрашивать. Николай выдавил немного на пальцы, и владелец казино почувствовал, как холодное прикосновение касается его тела. – Расслабься, – прошептали ему, целуя его в шею, в ключицу, в плечо. – Я не сделаю тебе больно. Сигма закрыл глаза, чувствуя, как пальцы Гоголя скользят внутри него – медленно, осторожно, давая привыкнуть. Дышать было трудно, но не от боли – от напряжения, от ожидания, от того, что это был Гоголь. Гоголь, который смотрел на него так, будто он был чем-то драгоценным. – Всё хорошо, – шептал Николай, целуя его в уголок губ. – Всё хорошо. Сигма кивнул, чувствуя, как внутри отпускает напряжение, как тело расслабляется, как пальцы Гоголя двигаются глубже, шире, готовя его. – Я готов, – сказал он, открывая глаза. Николай смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом убрал пальцы, выдавил ещё немного смазки на себя, и Сигма почувствовал, как чужое тело прижимается к нему, как горячая плоть касается его входа. – Смотри на меня, – попросил Гоголь. Тогда их взгляды встретились, серые и зелёные, когда Гоголь медленно вошёл в него. Сигма выдохнул, чувствуя, как тело наполняется чем-то чужим, но желанным. Гоголь замер, давая ему привыкнуть, и его лицо было напряжённым – он сдерживался, не двигался, ждал. – Двигайся, – наконец прошептал владелец казино, касаясь его щеки. Николай кивнул и начал двигаться – медленно, плавно, чувствуя каждое движение. Сигма закрыл глаза, чувствуя, как волна удовольствия накрывает его, как тело отзывается на каждое касание, каждый толчок. Пальцы Гоголя сжимали его бёдра, оставляя синяки, но Сигма не чувствовал боли – только то, что было внутри. Николай двигался всё быстрее, глубже, и Сигма слышал его дыхание, тяжёлое, сбивчивое, чувствовал, как его руки дрожат, как его тело напряжено до предела. Он открыл глаза и увидел Гоголя – бледного, с растрёпанными белыми волосами, с зелёными глазами, в которых больше не было безумия. Только желание. Только он. – Сигма, – прошептал Николай, и это имя звучало так желанно, так… прекрасно из его уст. Сигма не ответил – не мог. Он только притянул его ближе, целуя, чувствуя, как их языки встречаются, как дыхание смешивается в одно. Гоголь двигался внутри него, и Сигма чувствовал все. – Я сейчас, – выдохнул Николай, утыкаясь лицом в его плечо. – Я тоже, – ответил Сигма, чувствуя, как тело напрягается, как внутри всё сжимается. Их оргазм накрыл одновременно – владелец казино почувствовал, как горячая жидкость наполняет его изнутри, как собственное тело содрогается, как мир исчезает, оставляя только их двоих. Гоголь дрожал, прижимаясь к нему, и Сигма обнимал его, чувствуя, как чужие пальцы вцепились в его плечи, как чужие слёзы капают на его кожу. – Всё хорошо, – прошептал Сигма, целуя его в макушку. – Всё хорошо. Я здесь. Гоголь не отвечал. Только прижимался крепче, и Сигма чувствовал, как его тело постепенно расслабляется, как дыхание становится ровнее. Они лежали в темноте, обнявшись, и смотрели в потолок. Свеча догорела, и комнату освещал только лунный свет, просачивающийся сквозь шторы. Сигма чувствовал, как дыхание Гоголя постепенно выравнивается, как его тело расслабляется, как пальцы перестают дрожать. – Сигма, – позвал Николай, уткнувшись лицом в его плечо. – М-м? – Ничего. Сигма помолчал. Провёл рукой по волосам Гоголя, по его плечу, по шрамам на запястье. Николай поднял голову, посмотрел на него. В лунном свете его лицо казалось почти прозрачным. Он поцеловал владельца казино вновь – легко, почти невесомо, и снова уткнулся в его плечо. – Не уходи, – прошептал он. – Пожалуйста. – Не уйду, – ответил Сигма, целуя его в макушку. – Обещаю. Гоголь выдохнул – так, будто не дышал всё это время. Прижался крепче, и владелец казино мог поклясться, что чувствовал, как его тело расслабляется, как дыхание становится ровнее. – Спи, – прошептал он. – Я здесь. Я рядом. Николай закрыл глаза, и через несколько минут Сигма понял, что он уснул – впервые за долгое время спокойно, без кошмаров, без дрожи. Сигма смотрел на него, на бледное лицо, на белые волосы, рассыпавшиеся по подушке, на шрамы на запястьях. И чувствовал. Каждый его вдох. Каждое биение сердца. И это… успокаивало. Он не знал, что будет завтра. Не знал, что скажет Достоевский. Не знал. Он ничего не знал. Впервые. Сигма провёл пальцами по его руке, прикоснулся губами к его плечу, к шее, к виску. Гоголь пошевелился во сне, что-то прошептал, но не проснулся. Закрыл глаза, прижал Гоголя крепче и тоже уснул – впервые за долгое время без страха, без лезвия, без маски. Впервые так, будто другое его не волновало.