Кусать руку, которая кормит

Когда Панталоне впервые встретил Путешественника, влажный воздух Ли Юэ облепил его кожу, словно второй слой одежды. Удушливый, сиропный и слишком теплый для его вкуса. Он презирал это место. Здесь всё было иначе, чем в Снежной, чей холодный, чистый укус оставлял иней на стеклах его очков, а в груди разжигал амбиции. Здесь воздух пах благовониями и соленым океанским бризом. Богатство, покрытое сусальным золотом, а не льдом. Разумеется, он находился в филиале Банка Северного королевства в Ли Юэ — его прислал Пульчинелла, чтобы… приструнить одного мелкого вредителя. Его сапоги постукивали по отполированному полу и красному лакированному дереву, а эмблема Фатуи была незаметно вышита на отделке пальто. Жара забиралась под высокий воротник, липкая и неуютная. Тем не менее, когда Путешественник и пикси вошли внутрь, мужчина улыбался. Они пронеслись мимо него, не удостоив и взглядом — либо не заметив его присутствия, либо намеренно игнорируя — устремившись прямиком к главной стойке. Голос Путешественника звучал резко при вступлении в односторонний спор с Екатериной. — …сказал мне забрать это здесь, — говорит Путешественник, постукивая пальцами в перчатках по стойке. — Чайльд сказал, что мне причитается. Екатерина выглядела невозмутимой. Настолько, насколько это возможно под маской. — Вам нужно уточнить. Господин Тарталья говорит это очень многим людям. На лице Путешественника отразилось недовольство, а парящая рядом пикси надулась, словно закипающий чайник. — Этот!.. — гневно прошипела Паймон, — этот помешанный на битвах маньяк!.. — Путешественник, — холодно перебила девушка, сложив руки на столе. — Вы, без сомнения, самый безрассудный клиент из всех, что когда-либо были у этого банка. И это включая самого господина Тарталью. Глаза Путешественника загорелись. — Это комплимент? — Нет. Они поникли. Спутница похлопала их по плечу, метая молнии в сторону секретарши. Панталоне наблюдал за сценой со своего места, и его губы изогнулись в улыбке. Так это из-за тебя даже самые грозные оперативники Фатуи в ужасе разбегаются. Конечно, он слышал легенды об их подвигах: о том, как они противостояли Ужасу Бури, одолели бездонную мощь Чайльда и даже пережили багровое пламя Синьоры. И всё же они были здесь, больше похожие не на воина, а на недовольного мелкого посетителя. Как… забавно. Предвестник шагнул вперед, его шелковые перчатки скользнули по перилам. — Екатерина, дорогая, стоит ли нам так обременять наших гостей? Стоило Путешественнику обернуться, и Панталоне впервые увидел эти глаза так близко. Золотые, точно расплавленная мора, острые от подозрения. Он взял их ладонь, легонько поцеловал костяшки пальцев и с садистским удовольствием наблюдал, как по лицу напротив разливается легкий румянец. Мило. — Панталоне, — промурлыкал мужчина, почти касаясь губами кожи. — Регратор. Девятый из Предвестников Фатуи. Рука Путешественника отдернулась, словно от ожога, а камень на груди вспыхнул тусклым желтым светом. — Очень приятно, — прозвучал натянутый ответ. Взгляд, направленный на человека напротив, оставался настороженным. — Наверное Панталоне усмехнулся. — О, уверяю тебя, душа моя, удовольствие целиком на моей стороне. Он смотрел им вслед, замечая, как пальцы подергиваются, словно сдерживая желание стереть его поцелуй. Как очаровательно. И все же делец не пропустил того, как этот золотой взгляд задержался на мгновенье. Настороженный, любопытный. Оценивающий. Умнее большинства. Очень хорошо. — Жаль, что ты здесь из-за… щедрости Тартальи, — плавно произнес регратор, уже доставая из-за пазухи бархатную папку с тиснением в виде герба Банка Северного королевства. — Этот человек разбрасывается одолжениями, как конфетами. Ни чеков, ни границ. Честно говоря, чудо, что он продержался так долго. Медово-золотистые глаза Путешественника прищурились — Вы хотите сказать, что он мне солгал? — О, вовсе нет, — ответил Панталоне с любезной улыбкой. — Но, в отличие от Тартальи, я веду записи. Он лениво открыл папку, всем видом демонстрируя скуку, и выудил один-единственный лист накрахмаленной бумаги, тонкой, словно иней. — Вот предложение получше. Снова шаг вперед. На этот раз Путешественник не дрогнули. — Как насчет такого? — Голос звучал как мед. — Я буду выплачивать тебе сорок тысяч моры каждую неделю, а ты… воздержишься от демонтажа операций Фатуи и разрушения наших лагерей. На неопределенный срок. Голова Путешественника слегка склонилась, в глазах читался скептицизм. — Почему? Улыбка девятого стала ленивой и медленной. — Душа моя, один твой вид вызвал у некоторых наших лучших сержантов ПТСР. Мы ведь можем избежать повторения этих… выступлений? Подбородок Путешественника взметнулся вверх, выражая одновременно возмущение и обиду. — Я не нуждаюсь в благотворительности, — возражение было твердым и гордым, а золотые глаза сверкнули, как звезды. Брови Панталоне удивленно поползли вверх. Дерзость — это ему по душе. Тем не менее, он вложил мешочек с морой в чужую ладонь. Мужчина проигнорировал маленькую пикси, которая загребала воздух ручонками, паря рядом со светловолосым человеком. Честно говоря, это существо случайно не в родстве с Пульчинеллой? Кожа под пальцами была мягкой — слишком мягкой. Без единого изъяна. Без шрамов. Словно лепесток, никогда не знавший укуса зимы. (Что же ты такое?) — Ладно, — уступил Путешественник, когда стало ясно, что Панталоне не сдвинется с места. Голос звучал напряженно, но они сдались, к огромной радости Паймон. — Но я не стану сдерживаться, если они нападут первыми. Неизменная улыбка дельца ни разу не дрогнула. — Не беспокойся об этом, душа моя. Они знают, на что подписывались.

***

Шли недели, и лагеря Фатуи оставались нетронутыми. По словам Тартальи, его дорогая душа вместо этого приняла решение совершать набеги на лагеря хиличурлов. Больше никаких разорванных палаток, никаких испуганных солдат, ковыляющих обратно в убежища с дикими рассказами о «божественной каре в глуши». Тишина. Покой. Но Панталоне? Он был заворожен. И послал нескольких своих самых доверенных подчиненных следить за ними. Наблюдать, подмечать, изучать… Путешественник — создание достаточно маленькое, чтобы уместиться под подбородком, но достаточно свирепое, чтобы обращать лавачурлов в бегство. Тарталья когда-то называл эту персону прелестной. Панталоне — тоже. Но вскоре пришло понимание, что «прелестный» — это слишком банально. Они были сияющими, словно звезда, сорванная с неба и брошенная в мир, недостойный их. Могущественные, пугающе могущественные. И чем больше элементов собирали, тем сильнее становились. И в отличие от остальных избранных Тейвата, им даже не нужен был Глаз Бога. (А Тарталья? Он подозрительно молчит о том, что произошло в Золотой палате. Если они пережили его Глаза Порчи и уцелели в багровом пламени Синьоры, значит, и пережили самого Чайлда.) Панталоне сгорал от любопытства. И зависти. Он ненавидел обладателей Глаз Бога — этих избалованных существ, выбранных божествами, которые больше заботились о тщеславии, чем о добродетели. Самостоятельно проложил себе путь наверх из пепла и льда, не имея ничего, кроме амбиций. Ни Глаза Бога. Ни благословения. Ни божественного шепота в ночи. А боги? К ним отвращение было больше всех. Особенно к Мораксу. Этому ханжескому ископаемому в шелковых одеждах, скрывающему контракты за поэзией, пока простые смертные истекают кровью. Голос Екатерины прервал его мысли. Подчиненная Тартальи аккуратно вела учет клиентов этой недели: — Это называется «влюбленность», господин Панталоне. Перо замерло над дорогим пергаментом, и чернила расплылись темной лужей. — Да, — ледяным тоном ответил предвестник. — Я в курсе. Влюбленность. Как… обыденно. И все же делец поигрывал этой идеей, чувствуя, как внутри всё сжимается от желания. Путешественник, герой народов, раскрасневшийся и податливый в его руках. Вскрикнет ли, если укусить? Станет ли сопротивляться, если прижать? Они были божественны без бога. Сильны без разрешения. Тарталья всё равно был занят. Слишком занят, играя роль мужа для «ископаемого» — у него нет права жаловаться, если кто-то другой подберет звезду, которую он выронил. Дотторе бы вскрыл их, отчаянно желая узнать, как кровоточит звезда. Панталоне же предпочитал более тонкие, цивилизованные методы.

***

Еженедельный ритуал превратился в странную рутину. Каждую пятницу, как по часам, ровно в без пятнадцати четыре, Путешественник входил в Банк Северного королевства, неся с собой солнечный свет и частички пыли, словно за этими плечами не висел груз всех проблем Тейвата. Влад вытягивался по струнке, когда они проходили мимо, но те едва смотрели на него, сразу направляясь к заднему кабинету. Екатерина, вечно профессиональная, лишь кивала: — Он ждет вас. Дверь распахнулась даже без формального стука. Они никогда не стучали. В первый раз это было наглостью. В пятый — привычкой. К двенадцатому разу Панталоне обнаружил, что сам ждет этого: резкого скрипа двери, отчетливого стука сапог по мрамору и того, как они замирают на пороге, обводя комнату золотыми глазами, словно ожидая засады. Девятый не мог не заметить, что Путешественник никогда не позволяли своей летающей гоблинше находиться в одной комнате с ним. Сегодня от них пахло ветром и чем-то диким. Вином, сесилиями и свободой. Это приводило в ярость. Потому что это значило, что они были где-то еще. Снова. Без него. Тем не менее, он глубоко вдохнул, отодвигая стопку гроссбухов, чтобы иметь возможность полюбоваться ими как следует, запечатлевая этот аромат в памяти, как человек, смакующий собственный яд. Панталоне подался вперед, очки поймали свет лампы, а пальцы в перчатках сложились домиком под подбородком. — Опять опаздываешь, душа моя? Путешественник — его Путешественник, хотя те бы лишь насмешливо фыркнули, услышав подобное, — пожали плечами, уже потянувшись к мешочку с морой на столе. Изящные пальцы сомкнулись на коже; они всё ещё были в земле после очередного "благородного подвига", из-за которого гость и задержался в этот раз. Ему нестерпимо хотелось их укусить — Эй, у меня были дела. — Играл в героя? — Улыбка Панталоне была острой, как лезвие ножа. — Снова позволил себе стать марионеткой богов? Какой регион на этот раз? Взгляд Путешественника метнулся к открытому гроссбуху, а затем снова к лицу собеседника. — Разве это имеет значение? Да. В нем пылала потребность знать. Куда они ходили, кому улыбались, почему к нему всегда возвращались в последнюю очередь. — Имеет, — наконец произнес он, потянувшись к руке напротив, — когда ты задолжал мне свое время. Притянув золотое бедствие ближе к столу, мужчина наклонился и мягко, неторопливо поцеловал их запястья, там, где билась жизнь, где кожа была нежнее всего. Губы задержались, ощущая слабый привкус стали и звездного света. И если достаточно сильно притворится… — то дрожь их пульса — это интерес, а не раздражение, — их резкий вдох — это предвкушение, а не удивление, — а то, как их свободная рука вцепилась в край стола, было сделано, чтобы притянуть его ближе, а не оттолкнуть. Спустя мгновение Путешественник высвободили руку и сделали решительный шаг назад, изогнув губы в усмешке. — Осторожнее, Регратор. Я могу подумать, что я тебе нравлюсь. Дверь за чужой спиной закрылась с щелчком. Правая перчатка Панталоне лопнула по швам. Дерзкое создание. (А если Екатерина позже обнаружит в мусорной корзине разбитую чернильницу… что ж, некоторые вещи лучше оставлять без комментариев)