между нами девочками

you let me violate you you let me desecrate you you let me penetrate you you let me complicate you

то, что они оба всё ещё одеты — это одновременно маленький лучик надежды для стаса и бесконечное упущение для саши. бледные шишковатые пальцы ложатся на крепкую внутреннюю сторону бедра, ведут вниз и резко останавливаются на области паха. за считанные секунды пауза из просто неловкой становится гнетущей. саша приоткрывает рот и уже тянется кончиком воспалённого языка к ряду верхних зубов, но в последний момент останавливается и с почти трусливой осторожностью надавливает указательным, средним и безымянным пальцами на промежность. нет, не показалось. замешательство резко сменяется лёгким лукавством. дыхание чуть учащается, и — стас клянётся — сквозь раздувающиеся ноздри можно разглядеть каждую грязную мысль. пальцы продолжают касаться половых губ сквозь неубедительные слои тонких тканей, но двигаться дальше саша не спешит. он чуть склоняет голову и заглядывает в глаза стасу. зрачка в них практически не видно, его поглотила иссиня-серая радужка. испуг этот не очаровательно-девичий, без придыхания и поднятых домиком бровей, однако есть в нём что-то удивительно женское, озлобленно-смущённое. сильная пухлая ладонь уже сжата в кулак, большой палец прижат к костяшкам указательного и среднего. стас действительно готов ударить, но едва ли осмелится. и это заставляет сашу расправить плечи и улыбнуться чуть ярче. он на секунду задумывается о том, как славно сейчас было бы навалиться на размякшего-опешившего-уязвимого стаса всем весом, придушить, вжать лицом в тысячу раз просаленную и протёртую обивку дивана, оттаскать за растрёпанные кудри. но только на секунду. в конце концов, он порядочный человек, глубоко уважающий женщин и их права. в конце концов, едва ли такая банальная, порой необходимая каждой и каждому липкая участливая нежность не заставит стаса завыть и — этого саша хочет особенно страстно — заплакать таки. в конце концов, принцип активного согласия... — стас ва, — «сильев» тонет в шумном вздохе, — если вдруг ты переживаешь, что это куда-то просочится, а ты… вроде как…не планируешь распространяться… — александр, ну вот ты же снова придумываешь мои реплики за меня, ну вот ни слова не было сказано о каком-то переживании, ни слова… саша не сдерживается и аккуратно хлопает по промежности плоской ладошкой. эта нехитрая манипуляция со стасом творит чудеса: стыд его становится только гуще и горячей. конечно, это не заставляет стаса замолчать, даже наоборот. голос становится громче и выше, глаза вылезают из орбит. наконец, он берёт самую истеричную ноту и таки прерывает поток слов. прерывать его и не слишком хочется, настолько трогателен и интимен этот приступ. одним своим присутствием саша уже лезет под кожу. хотя, пожалуй, если они окажутся в подобной ситуации ещё раз, он притащит с собой кляп. — окей, окей, хорошо, хорошо. но ты ведь о том, что у тебя, — он пару раз проводит языком по зубам и твёрдому нёбу, пытаясь найти наименее сальное словосочетание. мозг, как назло, не находил ничего лучше сухого медицинского «вульва» или подъездного пренебрежительного «пизда», — есть такая особенность не распространяешься, так? если вдруг что, я никому… — нет, блядь, что ты? александр, ты не знал? у меня открытый онлифанс, я там свечу пилоткой каждый вторник, четверг и воскресенье, засовываю в себя огромные дилдаки… — нет, с тобой решительно невозможно, я даже смысла продолжать этот диалог не вижу, — нервный смешок подавить не удаётся. саша и правда мог бы кончить, безмолвно наблюдая за тем, как бедный стас васильев воет, мечется, краснеет, бледнеет и растворяется в собственной прелестной уязвимости с громким шипением. а воображение само дорисует кадры из самой забористой порнографии, что он смотрел в юности, если потребуется. но, увы, его план на сегодня куда коварнее. поскольку вытянуть из его сегодняшней пассии активное согласие — задачка с тремя звёздочками, приходится идти на радикальные меры: расстёгивать ремень, рывком тянуть вниз язычок молнии, лезть самым наглым образом под самую резинку белья, наощупь вести ладонью вниз, царапая подушечки пальцев о жёсткую щетину, бесцеремонно раздвигать бёдра свободной рукой, игнорируя все возмущённые возгласы. тело напротив кажется саше удивительно мягким и слабым. мышцы, обтянутые лоскутами кожи, вызывают лишь эротическое умиление, как и светлые корявые полоски растяжек, просвечивающее изредка сквозь плотную смуглую кожу кружева вен, как и ещё бесчисленное множество деталей, подмечаемых им с озабоченностью и внимательностью заправского извращенца-душегуба. — ...ж хуя ты делаешь, блядь, александр! — сразу за последним слогом звучит едва заметный всхлип, мокрый и до такой степени жалкий, что саше приходится остановить круговые движения. он вновь привычно склоняет голову, не скрывая и даже не пытаясь скрыть провокацию в своём вопросе. — стас васильев, мне продолжать? этот момент стоил всех десятков часов, потраченных на стаса, всех его безумных монологов и обвинений. едва ли в эту секунду он хочет чего-то так же страстно, как спустить на широкое грубое васильевское лицо, искажённое гримасой стыда и страха. красные щёки и уши, капли слёз, ползущие к подбородку, влажные всхлипы, рука, вцепившаяся в подлокотник дивана до побелевших костяшек и мутность во взгляде его не смущают, даже наоборот. — только скажи, и я сразу остановлюсь. окей? согласия в виде протяжного сиплого мычания оказывается достаточно, чтобы джинсы вместе с бельём оказались на пыльном полу.