Стирая грань

Айзава даже не снял шлем. Квартира Ямады встретила его тишиной, нарушаемой лишь шипением старого кондиционера. Обычно здесь стоял невыносимый гвалт — музыка, смех, бесконечная трескотня радио-диджея. Сейчас Хизаши сидел на диване, сгорбившись, его длинные волосы цвета соломы были растрепаны, а громкий голос, способный снести стены, сжался до беззвучного хрипа. — Зачем звал? — голос Айзавы был сухим, как гравий. Он прислонился плечом к косяку, запахивая чёрный шарф плотнее. Ямада поднял голову. Его глаза, обычно горящие безумным азартом, были красными, но не от линз. Он ненавидел выглядеть слабым перед Шотой. Ненавидел эту привычку звать его, когда мир переставал держаться на частоте его голоса. — Просто... посиди. — Я не нянька. — Я знаю, — голос Хизаши сорвался на петушиный фальцет. Он разозлился, ударил кулаком по подлокотнику. — Знаю, твою мать! Можешь просто стоять там со своим лицом трупа? Айзава медленно прошёл в комнату. Каждый шаг отдавался глухим стуком по паркету. Он остановился напротив Ямады, глядя сверху вниз. — Ты сорвал патруль. Сказал, что это критично. Я думал, у тебя горло оторвалось, а у тебя просто истерика. — Не смей обесценивать, — голос Хизаши задрожал, обретая знакомую, опасную громкость. — Я задолбался орать в пустоту. Задолбался быть голосом, который никто не слышит. А ты... ты просто проходишь мимо. — И что ты хочешь? Чтобы я сказал? — Айзава наклонил голову. Усталость за десятилетия геройской работы превратила его в пружину, готовую либо сломаться, либо ударить. — Что ты особенный? Что я не сплю ночами, переживая, не порвал ли ты связки? — Заткнись. — Заставь меня. Это была искра, упавшая в пороховой погреб. Ямада вскочил. Даже будучи выше, перед Айзавой он всегда чувствовал себя уязвимым. Сейчас ярость перекрыла страх. Он схватил Шоту за воротник, притянув к себе. — Ты думаешь, если ты такой хладнокровный ублюдок, то тебе всё позволено? — прошипел Хизаши. Айзава смотрел на него немигающим взглядом. В глазах не было ни злости, ни жалости. Только дикое, первобытное напряжение хищника, которого дернули за ошейник. — Отпусти, — сказал Айзава тихо. — Пока я не сделал больно. Вместо ответа Ямада ударил его. Удар пришелся в скулу, глухой и скользящий. Айзава даже не покачнулся. В следующее мгновение его шарф, казалось, ожил, обвивая запястья Хизаши с такой скоростью, что тот вскрикнул от неожиданности. Специальная ткань, выдерживающая удары злодеев, сжалась, перекрывая кровоток. — Шота, блядь, сними это! — Ямада дёрнулся, но Айзава толкнул его назад. Диван предательски подставился, и Хизаши рухнул на него, оказавшись прижатым спиной к подушкам, руки намертво примотаны к подлокотнику. Айзава встал над ним коленом, придавив бедро. — Ты хотел внимания? — его голос стал низким, вибрирующим. Пальцы, грубые и мозолистые, сжали челюсть Ямады, заставляя смотреть в глаза. — Получи. Ты вытащил меня из патруля. Ты сорвал мне операцию. Значит, ты знаешь, что будет. Ямада тяжело дышал, грудь вздымалась. От страха и унижения всё внутри него сжалось, но где-то глубже, на самом дне отчаяния, загорелся дикий, постыдный огонь. Когда Айзава был рядом, мир переставал распадаться на шум и тишину. Мир становился послушным. Айзава делал его послушным. — Да пошёл ты... — выдохнул Хизаши. Айзава резко дёрнул его за волосы, запрокидывая голову, обнажая длинную шею с кадыком, который ходил ходуном. — Будешь орать — заткну кляпом. Ясно? Ямада закусил губу, чувствуя, как лопаются капилляры от напряжения. Он кивнул. Айзава не стал его раздевать. Ему было плевать на нежность. Он рванул застёжку на кожаных штанах Ямады, расстегивая свою тактическую экипировку. Прелюдии не было. Была только голая власть, приправленная годами невысказанной злобы и удушающей близости двух одиноких мужчин. Когда пальцы Айзавы, грубо смоченные слюной, вошли в него, Хизаши выгнулся дугой. Это было больно. Айзава не искал простату, он растягивал грубо, методично, как делал всё в своей жизни — с максимальной эффективностью и полным отсутствием нежности. — С-сука... Шота... — простонал Ямада, выплёвывая слова сквозь стиснутые зубы. Он пытался оттолкнуться пятками от пола, но захваченные руки и тяжесть тела Айзавы превращали каждое движение в попытку утопающего вынырнуть. — Терпи, — равнодушно бросил Айзава. — Или ты хотел, чтобы я шептал тебе ласковые слова? Сказал, какой ты молодец, как громко кричишь на арене? Он вошёл резко, одним толчком. Ямада закричал. Крик был нечеловеческим, полным боли и того самого громкого, разрушительного звука, который он так боялся выпускать наружу без линзы. Айзава зажал ему рот ладонью, придавливая голову к дивану. — Я сказал — тихо. В комнате стоял запах пота, смазки и металла. Каждое движение Айзавы было выверенным, жестоким. Он брал Ямаду так, как будто хотел вытравить из него всю ту боль, что накопилась за месяцы непонимания. Он вколачивал в тело Хизаши свою правду: ты мой, только я могу так с тобой, и никто больше не услышит этот голос. Ямада захлёбывался слезами и слюной, пытаясь дышать сквозь пальцы Айзавы. Эрекция у него пропала почти сразу, сменившись пограничным состоянием, когда боль становится единственным якорем в реальности. В какой-то момент Айзава отпустил его рот и, схватив за горло, приподнял, заставляя смотреть на себя. — Ты... меня... слышишь? — выдохнул Айзава, ускоряя темп. Его чёрные волосы слиплись, взгляд стал безумным. — Д-да... — прохрипел Ямада. — Кто может так с тобой? — Ты... только ты... — Кому ты принадлежишь, Хизаши? Ямада захрипел, когда хватка на горле усилилась. Сознание начало мутиться, перед глазами поплыли круги. — Тебе... Шота... всё... твоё... Айзава кончил первым, уткнувшись лбом в плечо Ямады, тяжело дыша. Он продолжал сжимать его горло ещё несколько секунд, чувствуя, как бьётся пульс под пальцами — быстрый, живой, его. Затем он отпустил захват и, не выходя, ослабил шарф. Ямада безвольно обмяк, его руки безвольно упали с подлокотников. Они были синими, с глубокими бороздами от ткани. Он смотрел в потолок, невидящими глазами, по щекам текли слёзы. Айзава аккуратно, с совершенно отстранённым видом, вышел из него. Он поправил свои чёрные штаны и поднял с пола упавшую экипировку. Подошёл к аптечке на тумбочке, достал мазь. — Повернись, — скомандовал он, возвращаясь. Ямада медленно повернулся на живот. Айзава начал обрабатывать ссадины на запястьях, его прикосновения стали вдруг стерильно-аккуратными, лишёнными какой-либо страсти. — Если у тебя будет такое настроение, — сказал Айзава, не поднимая глаз, — звони раньше. Не доводи до этого. Я мог сегодня не успеть. Хизаши уткнулся лицом в подушку, чтобы скрыть дрожащие губы. Он ненавидел этот тон. Тон врача, констатирующего факт. Но сейчас, когда боль начала отступать, её место занимала та самая пугающая, наркотическая тишина внутри. Шота был рядом. Шота его услышал. Пусть и таким способом. — Шота, — хрипло позвал Ямада. — Что? — Останься. Айзава вздохнул. Он посмотрел на разбитые губы Ямады, на его разодранные запястья, на это тело, которое только что использовал как громоотвод для собственной накопившейся агрессии. Он чувствовал усталость, граничащую с апатией. — Ладно, — сказал он, ставя мазь на стол. — Но если храп будешь включать свой гребанный голосовой, я тебя задушу подушкой. Ямада слабо усмехнулся. Это было их нормально. Айзава лёг рядом, на спину, глядя в потолок. Через пять минут Хизаши, обессиленный, прижался к его плечу, как замёрзший щенок к батарее. Шота не обнял его в ответ, но и не отодвинулся. Он лишь прикрыл глаза, слушая, как восстанавливается дыхание Ямады. В тишине, нарушаемой лишь их дыханием, не было места любви. Там была война, перемирие и железобетонная привычка быть единственным человеком, который способен выдержать этого громкого, сломленного идиота. Айзава остался. Этого было достаточно.