Себялюбцы

      — Дор Рикардо, — с почтением, достойным слуги соберано Кэналлоа, обратился к Ричарду Хуан, — соберано ждёт вас в своих покоях.       На Хуана было жалко смотреть. Он уже второй раз приходил к оруженосцу своего господина с этой фразой и второй раз не был удостоен даже взгляда.       Не отрываясь от вышивки, Ричард ответил:       — Передайте монсеньору, что уже глубокая ночь и я готовлюсь ко сну. И ему советую сделать то же самое.       Хуан взмолился. Про себя, конечно же. Он бы никогда не позволил себе потерять лицо!       Если бы он мог, он бы схватил мальчишку за шкирку и притащил к своему соберано, но Ричард Окделл был герцогом. Соберано ясно дал понять: оруженосец Ричард только на словах, и почтение к нему должно проявляться такое же, как и ко всем дорогим гостям дома Алва.       К большому сожалению Хуана, ибо видело небо: этому мальчику не помешала бы хорошая взбучка!       — Да, дор Рикардо, — смирившись, ответил Хуан.       Получив очередной отказ, Рокэ отложил барочную гитару и посмотрел на Хуана исподлобья.       — Что значит «он не хочет идти»? — слова, которые должны были звучать как вопрос, больше походили на угрозу.       К счастью для Хуана, направлена она была не на него.       — Соберано, одно ваше слово, и я…       Рокэ отмахнулся от него.       — Нет, — сказал Рокэ, качая головой. — Мальчишка и без того на меня обижен.       Хуан покачал бы головой, да положение обязывало его быть беспристрастным.       Вот уже неделю Ричард Окделл истязал хозяина дома своим молчанием. Никто не мог сказать точно, почему они поссорились на этот раз, но по некоторым сведениям причиной стала… литература.       Герцог Окделл любил писать стихи. Сам Хуан их не читал, но, видимо, они были поверхностными, раз соберано раскритиковал их в пух и прах. Конечно, гордой юношеской натуре его слова пришлись как ножом по сердцу. Говорили, что он захлопнул книгу со стихами прямо перед носом герцога Алва. Да так сильно, что эхо отзывалось в коридорах…       Любой другой на его месте уже давно бы распрощался со своей капризной ужимкой, но по какой-то причине герцог Алва спускал ему это с рук.       Ну, насколько себе это позволял. Ведь не было ничего плохого в том, что он высказывал ему своё мнение о его поведении, не так ли? Даже если сказал он это, унизив все достоинства юноши.       Как бы там ни было, а с тех пор эти двое не виделись без необходимости.       Совместный приём пищи уже на второй день ссоры сошёл на нет. Отправляясь куда-то, Ричард брал свою лошадь, а не садился в карету рядом с герцогом Алва. Рокэ перестал петь по вечерам, вместо этого лениво перебирая струны и выпивая даже больше обычного. Ричард перестал ходить в библиотеку, предпочитая либо проводить время вне дома, либо у себя в комнате.       Их напряжение передавалось всему дому.       И вот, когда соберано наконец протянул руку для перемирия, наглый вепрь кусал его за неё!       — Что он делает? — наливая себе вина уже нетвёрдой рукой, спросил Рокэ.       — Вышивает, — как есть ответил Хуан.       Рука герцога Алва замерла.       — Что? — усомнился он в своём слухе.       — Вышивает, — чуть громче ответил Хуан.       Рокэ посмотрел на окно, затем снова на слугу.       — Ночью?       — Да, соберано, — подтвердил Хуан.       Лицо Рокэ можно было описать как «я уже смирился со всеми странностями в этой жизни». Но отпускать слугу он не торопился.       Сделав глоток вина, Рокэ сказал:       — Передай герцогу Окделлу, что я приказываю ему явиться прямо сейчас. Он может взять с собой вышивку, если хочет.       Хуан подобрался. Ведь сказать одно, а вот послушает ли его мальчишка — это вопрос. Зная об этом, Рокэ по-прежнему не давал ему «особых» полномочий, намеренно или нет, усложняя слуге задачу.       Рокэ его терзания никак не волновали. Он лишь налил ещё вина, но в этот раз наполнив и второй кубок тоже. Обычно он приказывал это делать своему оруженосцу…       В этот раз Ричард всё же пришёл. В запахнутом халате, который был ему велик, и с Хуаном, который аккуратно разместил его вышивку на ковре.       Рокэ почти улыбнулся, когда вместо приветствия Ричард велел Хуану принести лампу. В доме Рокэ. Как будто он здесь хозяин…       Как он снисходительно объяснил: «Одного света камина было недостаточно, чтобы я мог продолжать работать».       Уголки губ Рокэ опустились сами собой. Только войдя, Ричард сразу дал понять, что пришёл лишь из-за приказа и что, раз уж на то пошло, отвлекаться на Рокэ он не собирался.       Ричард был высокомерен, и в этом своём качестве мог зайти так далеко, что герцогу Алва и не снилось. Даже сейчас, представ перед своим монсеньором, он всё ещё не смотрел на него, держал голову высоко поднятой, а двигался резко, всем своим видом демонстрируя, что не хочет здесь находиться. Когда он садился на ковёр, не дожидаясь приглашения, то приподнял полы халата, делая вид, что его больше волнует не оставить на нём складки, чем присутствие на этом же ковре герцога Алва.       Хуан, если и был поражён, героически не сказал ни слова. Вместо этого он вышел, чтобы принести лампу, а когда вернулся, Ричард уже продолжал свою работу, а Рокэ пил вино, неотрывно глядя на него.       От этой картины у Хуана по телу пробежали мурашки. То, что должно было выглядеть как идиллия, из-за напряжённого выражения лица соберано и гордого игнорирования его оруженосца походило на пытку. Причём обоюдную.       — Поставь лампу и уходи, — холодно велел Рокэ.       Хуану понадобилось всё своё самообладание, чтобы выполнить этот простой приказ. Лишь оказавшись за дверью, он понял, что не дышал всё это время.       А Рокэ тем временем продолжал смотреть. Вот только родовое упрямство Окделлов было сильнее. Оно текло в жилах Ричарда, заставляя держать спину прямой, голову высокой, серые глаза — на вышивке, а пухлые губы — упрямо поджатыми.       — Выпейте вина, — наконец предложил Рокэ. — Для человека, который живёт в моём доме, вы слишком бледны.       Ричард не отвёл взгляда, однако сухо ответил:       — Нет.       Это был их первый диалог за сегодня, и нетрудно было заметить, что он не вязался. Однако юношеская спесь Рокэ нисколько не задела. Он даже улыбнулся, замечая:       — Вижу, вам понравился мой халат. Это хорошо. Вот только кажется, он вам велик… Позже я закажу вам другой.       Щёки Ричарда налились румянцем. Когда-то он проснулся в своей спальне и обнаружил себя в этой вещи. Что было ночью, он помнил смутно, однако тогда не стал об этом думать, а халат просто оставил себе — он был большим и тёплым, к тому же украшен богатой золотой парчой. Ричард, в последний раз видавший такую роскошь при жизни отца, не стал задавать вопросов.       И прямо сейчас он сожалел об этом.       Чувствуя, как к горлу будто подкатил ком, он неосознанно взял бокал и отпил немного вина. От волнения он стал дышать чаще, приоткрыв алые от вина губы…       Рокэ опустил взгляд, чувствуя себя собакой, посягнувшей на мясо белого лебедя. Возможно, Ричард был одним из немногих людей, кто мог заставить его вспомнить свой возраст…       — Я не знал, что вы любите такие вещи, — Рокэ указал на вышивку.       В этот раз Ричард ответил более развёрнуто:       — Вам не нравятся мои увлечения, так зачем мне о них рассказывать?       С этими словами он взял вышивку, чтобы продолжить.       — Не помню, чтобы говорил подобное, — заметил Рокэ.       — Может, потому что вы в тот день встали не с того бокала? — Ричард раздражённо дёрнул нитку, чуть не порвав её.       Рокэ закрыл глаза, вздыхая:       — Докатился. Стелюсь перед оруженосцем.       — Могу предложить вам отползти обратно. Не я к вам пришёл, а вы меня позвали.       — Я пытаюсь помириться с вами. Разве вы этого не понимаете?       — Нет. «Писака с дурацкой книжонкой» вас совсем не понимает.       — Дикон…       — Дикон?! — от возмущения Ричард наконец посмотрел в эти бесстыжие синие глаза. — Да как вы смеете так ко мне обращаться? Вы, тот, кто не оставил на мне ни одного не оскорблённого места! И хватило же после этого наглости мне приказывать!       Ричард хотел встать и уйти, но Рокэ его опередил. Он сел и накрыл его руки своими, удерживая.       Вот только Ричарду было на это всё равно. От возмущения у него горело не только лицо, но и шея. Он хотел уйти к себе, запереть дверь и спрятаться под одеяло, чтобы больше не слышать своё имя из этих уст! И что с того, что Рокэ его не пускал? Он тоже мужчина и может быть сильным, когда это нужно!       Рокэ же, напротив, вместо того чтобы злиться, улыбался, будто нарочно подливая масла в огонь. Он не злорадствовал, а напротив, был очень счастлив. Крики были лучше молчания. По крайней мере с ними Рокэ знал, что делать.       Подступиться к живому, горячему, яростному Дикону, который смотрит в глаза и говорит правду, было проще, чем биться о каменную стену между ними, где единственным ответом была тишина.       — Признаю, юноша, вы обладаете такой твёрдостью в своих убеждениях и выносливостью, чтобы их придерживаться, что мне и не снилось, — сказал Рокэ, притягивая Ричарда к себе так, чтобы они могли смотреть друг другу в глаза. — Но признайте: то, что нас всегда будет объединять, — это наше себялюбие.       Ричард растерянно замер, не зная, что вдруг лишило его сил — эти глаза, которые смотрели на него со смехом, или то, что Рокэ был прав.       — Вы всё прекрасно понимаете. Вы своенравное создание, такой же, как и я. Может, я и наговорил вам гадостей, но и вы не остались в долгу, не так ли? А теперь посмотрите на меня и признайте правду: если бы вы были мне не интересны, я бы уже давно вышвырнул вас, как ту кошку, что посягнула на хозяйский тапок. Кто ещё во всём Талиге стал бы терпеть вашу гордость, наглость и высокомерие? Кто ещё бы сказал вам, что, когда вы, рассвирепев, бросаетесь против всего мира, лишь бы получить своё, вы так же великолепны, каким были в тот день, когда вызвали семерых на дуэль?       — Вы… Вы!       Ричард задыхался, не зная, что ответить. Он не понимал, как этот человек мог одновременно и унижать, и восхвалять его. Смущение, волнение и страх отразились на его юном лице, так что Рокэ понял — он наконец пробился через стену, что разделяла их.       — Дикон, — позвал его Рокэ, не давая забыться в себе. — Вам придётся терпеть меня так же, как я терплю вас. Вам же будет лучше смириться с этим и как можно быстрее.       Рокэ хотел отпустить его, ведь всё, что он мог сказать, уже было сказано, но Ричард вдруг вцепился в рукав его рубашки, удерживая. Беспомощно, совсем как ребёнок, который боится, что его бросят.       Сердце Рокэ внезапно пропустило удар.       — Вы ещё не извинились, — упрямо поджав губы, сказал он.       — А я и не буду, — стоял на своём Рокэ. — Потому что тогда и вам придётся извиняться передо мной. А зачем нам обоим такие трудности?       — Мне не нравится, как вы смеётесь надо мной, — нахмурил брови Ричард.       — Я смеялся не над вами, а над вашими стихами. Это не одно и то же, — терпеливо объяснил Рокэ. — Посмотрите, до чего вы меня довели — я сижу тут и объясняюсь с вами. Кто ещё в Талиге и за его пределами может похвастаться подобным отношением к себе? Вы не цените того, что есть между нами прямо сейчас. И именно поэтому вы такой эгоист. Возможно, даже больший, чем я.       Рокэ мягко освободил свою руку и взял барочную гитару. На недоуменный взгляд Ричарда он сказал:       — Разве вам не тоскливо сидеть здесь в тишине с этой вышивкой? Пейте вино, Дикон, дурачьтесь, если хотите, а я спою для нас, чтобы разогнать тоску.       — Я не дурачусь, — отчего-то взявшись за бокал, а не вышивку, сказал Ричард. — Я вышиваю для сестёр. Они попросили прислать им платки из столицы.       — Не проще ли было купить готовые? — перебирая струны в поисках подходящей песни, спросил Рокэ.       — Проще, — согласился Ричард со вздохом. — Но мои сёстры — мастерицы. Я просмотрел много платков, и ни один не может сравниться с теми, что есть у них. В Надоре не так много развлечений, вот они и вышивают день и ночь. Я тоже научился, чтобы проводить с ними больше времени — других детей, кроме нас, в замке не было. Не хочу, чтобы они думали, что в столице нет ничего достойного — даже если это носовой платок.       Рокэ рассмеялся. Не иронично, не злорадно, не насмешливо. А настоящим смехом.       Эта история с платками была настолько трогательной и абсурдной, что он не мог держать это в себе.       Стена, которую Рокэ пробил с таким трудом, теперь превратилась в прозрачную завесу. Они сидели друг перед другом. Не идеальные, не удобные, не правильные, но настоящие.       И это стоило всех тех слов, что они наговорили. Даже самых жестоких.       — Вам хватает тканей и ниток? — спросил Рокэ. — Если нет, скажите Хуану, и он всё докупит.       Ричард мотнул головой.       — Я уже всё купил, — сказал он, и Рокэ заметил, как его плечи наконец опустились. — Что вы будете петь?       — А что бы вы хотели услышать?       Рокэ уже начал наигрывать мелодию, но отпустил струны, чтобы послушать его.       Ричард сделал глоток вина, после чего наконец улыбнулся. Мечтательно и искренне, так, что каждый, кто увидел эту улыбку, больше никогда бы не смог её забыть.       Она обезоружила Рокэ Алву в первый раз. Она заставляла его сердце замирать в предвкушении и сейчас.       — Что я хочу? — задумался Ричард, поднимая глаза к потолку. — Знаю! Пусть будет «Синий платочек». Ну, знаете… — он попытался напеть: — «И часто в бой провожает меня облик твой…»       Рокэ кивнул, наигрывая мелодию. Он знал эту песню, но впервые слышал, чтобы её пели так фальшиво.       Но он об этом, конечно же, не сказал.