Первый поцелуй

— Лань Чжань, а у тебя есть невеста? — в пустом зале библиотеки тишину нарушает лишь едва слышный шелест переворачиваемых страниц, шуршание листов бумаги, по которым с лёгкой небрежностью скользит кисть, выстраивая не совсем ровные ряды иероглифов, и тонкий звон серебряных колокольчиков на окнах, с которыми играет тёплый летний ветер. Вопрос повисает в воздухе. Ванцзи поднимает взгляд от книги, которую читает, не понимая смысла написанного. Если сейчас его кто-нибудь спросит о том, что он только что прочёл, ему придется испытать невиданное чувство позора, потому что ответа на вопрос у него нет. Глаза привычно бегут по ряду строчек, выхватывая иероглиф за иероглифом, и каждый из них ему знаком и понятен, вот только мысленно он где-то далеко, там, где царит абсолютная тишина и пустота. Рука, что Ванцзи протянул перевернуть страницу, останавливается на полпути, застыв в неподвижности, так же, как и всё остальное тело, находящееся в исключительно подобающей чтению позе. Спина его предельно ровна, и стекающие с плеч белые одежды не имеют ни складки, ни лишнего залома. — Что? — переспрашивает он, будто и впрямь нуждается в повторении вопроса, и смотрит в глаза напротив. Они такие непривычно серые, штормовые, будто надвигающиеся с океана тучи, готовые обрушиться, излиться на землю бурлящими потоками воды, поглощая собой Ванцзи. Вэй Усянь, словно только этого и ожидает, тут же небрежно роняет кисть на подставку, и она, звонко стукнув, брызгает тёмными каплями на лист бумаги, растекаясь там уродливыми пятнами. Сам он откидывается назад, опираясь на отставленные за спину руки, и принимает позу, совершенно неприемлемую при занятиях, тем более при исполнении наказания. Ванцзи приходится глубоко вздохнуть, чтобы удержаться от очередного напоминания о недопустимости подобного поведения. Он сделает это позже, а также огорчит его тем, что испорченную страницу придется переписать. — Невеста, — повторяет Вэй Усянь и даже не смеётся. Ванцзи не может признаться, что расслышал и с первого раза, но всё равно молчит, раздумывая, для чего вообще Вэй Усянь задаёт подобные вопросы, ибо их отсутствующая беседа не предвещала ничего подобного. Он просто смотрит на беспокойно ёрзающего Вэй Усяня перед собой и молчит. Время капает безмолвно, успевает отгореть не одна палочка благовоний, и солнечный свет сдвигается на долю цунь по темному древесному полотну, прежде чем тишина библиотеки вновь оказывается нарушена. — Шицзе помолвлена с этим павлином Цзысюанем едва ли не с рождения, — говорит Вэй Усянь и наваливается на стол. Его не знающие покоя руки, находящиеся в вечном движении, сжимают край столешницы, скребут ногтями, поглаживают пальцами её лакированную поверхность. Правая взмывает вверх, откидывая пряди волос назад за спину, после чего уже обе руки устраиваются локтями на столе и замирают. На левую Вэй Усянь роняет свою буйную головушку, вздыхает и выдувает воздух вверх, заставляя непослушные вихрастые пряди, свисающие на лицо, взмыть вверх и остаться там, зацепившись за другие волосы. — Цзян Чену тоже скорее всего подобрали подходящую партию, — продолжает Вэй Усянь свою мысль, — а не говорят, чтобы тот не начал беситься раньше времени. Даже Хуайсан мне шепнул недавно, что им с братом предложения от глав кланов поступают с устрашающей частотой. Все хотят пристроить дочерей, а те, в свою очередь, хотят войти в великий орден госпожой. — Тебе тоже? — спрашивает Ванцзи и тут же клянёт себя за наглость и бестактность, хотя Вэй Усяня совсем не смутили такие вопросы. Но то Вэй Усянь — с него и спрос невелик. — М? — отзывается тот, накручивая на палец прядь волос с совершенно отсутствующим видом, будто и не помнит, о чём говорил мгновение назад. И Ванцзи уверен, что мысли в этой голове скачут непослушной кроличьей оравой. — Невеста… для тебя, — выдавливает Ванцзи. И хотя голос звучит привычно ровно, внутри он чувствует скованность. — Ха-ха, Лань Чжань, — смеётся тот, и солнце играет в его волосах, бликует в ненастье глаз и бросает тени от ресниц на высокие скулы. Ванцзи не может оторвать взгляд от его лица. — Я ведь не наследник клана, кому захочется отдать за меня свою дочь… — и это не вопрос, это вполне себе утверждение, которое Вэй Усянь говорит всё с тем же смехом. Кажется, что улыбка не сходит с этих губ, блестящих и розовых, мягких даже на вид, и Ванцзи хочет протянуть руку, провести по ним большим пальцем, сминая их упругость, стирая вечную ухмылку, но, конечно, не делает этого, только обещает самому себе простоять на руках перед отбоем в наказание за неподобающие мысли. — Ты один из лучших совершенствующихся своего поколения и первый ученик в ордене, — говорит Ванцзи. — Оу, ну уж если второй молодой господин клана Лань это признаёт, — хохочет в ответ Вэй Усянь, и Ванцзи теряет последнюю надежду на то, что тот хоть когда-то бывает серьёзен, — а ещё я обворожительно красив, — дурачится он, однако веселье ускользает из его глаз, а голос становится тише. — Вот только это не отменяет того, что моя мать была странствующей заклинательницей, а отец вышел из ордена вслед за ней. Но даже до этого он не был Цзян, а я тем более. — Разве это важно? — спрашивает Ванцзи. – Ай, Лань Чжань, ну конечно это важно, — тут же отвечает Вэй Усянь, и улыбка возвращается в его глаза, — сам посуди, за кого бы хотел отдать свою дочь: за будущего главу или за безродного ученика? — Я бы спросил у неё, — без раздумий отвечает Ванцзи и закрывает книгу, откладывая её на столик. Вернуться к чтению уже вряд ли удастся. — О! Ты станешь прекрасным отцом, Лань Чжань, — тянет Вэй Усянь, будто сам факт становления Ванцзи отцом должен случиться с минуты на минуту. — И раз ты думал о подобном, значит, невеста у тебя всё-таки есть, — мягкие розовые губы растягиваются в довольную улыбку, и Вей Усянь наваливается на столешницу практически всем корпусом, подаваясь вперёд, и оказывается уже настолько близко, что это уже можно посчитать неприличным, если их кто-то увидит. Хотя… где Вэй Усянь и где приличие? Явно на разных концах поднебесной. — Вздор, — пресекает его несуразные выводы Ванцзи и хочет впечатать ладонь в улыбающееся лицо, оттолкнуть от себя, но замирает на миг, даже не дышит. Он представляет, что его ладони коснутся упругие губы, что пальцы ощутят шёлк кожи, вбирая её тепло и мягкость, как спадающие на лицо пряди волос щекоткой пробегут по запястью, и мысленно стонет, ругая себя. Он простоит на руках перед отбоем вдвое дольше. — Неужели нет? Да быть такого не может, чтобы ваши старики не подыскали тебе достойную партию, — продолжает трещать Вэй Усянь, не отодвинувшись ни на цунь. — Тогда может ты сам? Вокруг ведь так много милых сестричек, неужели тебе никто не приглянулся? Никто не завлёк в свои сети? — Неприемлемо, — строго выдыхает Ванцзи. — Да ладно тебе, Лань Чжань, — смеётся тот, — флиртовать и заигрывать с девушками ведь так весело. Пара комплиментов, и они так мило смущаются, а если подарить цветок, сладость или какую безделицу, то и вовсе тают, и можно сорвать поцелуй с трепещущих губ. — Ты?.. — выдыхает Ванцзи, сам не понимая, что хочет сказать, но от бесстыдства услышанных слов уши опаляет горячим. — Ох, я, конечно, красив и притягиваю девушек, — ухмыляется тот, — но всё ещё не встретил ту, с кем бы захотел разделить первый поцелуй. Хотя, — добавляет Вэй Усянь, растягивая губы и хитро щурясь, — встреться мне девушка столь же прекрасная, как второй молодой господин Лань, я бы не смог сдержаться. Ванцзи смотрит ему прямо в глаза и хочет возмутиться на столь бесстыдную шутку, но все слова застревают в горле. Он неподвижен, но тело будто начинает жить собственной жизнью. Он замечает, как правая рука поднимается вверх и тянется вперёд, как сначала пальцы, а потом и ладонь проскальзывают по тонкой длинной шее Вэй Усяня, как пробираются сквозь волосы к затылку и тянут на себя. Расстояние между ними и так небольшое, и оно сокращается с каждым мигом, пока они не встречаются на середине. Губы Вэй Усяня распахиваются в удивлённом «ох», не догадываясь, что тем самым открывают встречным губам прекрасную возможность. Ванцзи лишь на миг прихватывает нижнюю, прежде чем толкнуть язык в чужой рот, скользнуть им по кромке зубов, поймать жар дыхания и встретиться с другим, таким же горячим, скользким, влажным. Вздрогнуть на миг от новых ощущений, но не отпустить, не позволить отстраниться. Наоборот, притянуть ближе, вжаться теснее, пресекая малейшую попытку сбежать. Вот только Вэй Усянь не сбегает, покорно позволяя себя целовать, и губы у него именно такие, как Ванцзи себе представлял — мягкие и упругие, только вот воображение не идёт ни в какое сравнение с ощущениями, и от этого хочется целовать его ещё больше, дольше, глубже. Хочется повалить его на пол, придавливая своим телом, или позволить повалить себя и ощутить тяжесть другого человека. Хочется коснуться ладонями каждого изгиба, вжать в себя, вплавить, врастить, жадно присваивая не на краткий миг, а на всю жизнь. Ванцзи пугается собственных желаний, которых никогда в его трезвой холодной голове не возникало, но остановиться и отпустить всё ещё не может, сминая и мучая податливые губы, прикусывая их и чувствуя сбитые короткие вздохи, втягивая в себя и скользя по ним языком, выпивая всю их не сравнимую ни с чем сладость. Это длится и длится, успевает сгореть не одна палочка благовоний, прежде чем Ванцзи решается — не прекратить, нет, он решается открыть глаза и видит трепет ресниц на прикрытых глазах Вэй Усяня и его порозовевшие скулы, а затем происходит то, во что Ванцзи не может поверить — Вэй Усянь ему отвечает. Вэй Усянь, этот несносный, бесстыжий мальчишка, нарушитель правил и спокойствия, громкий, нелепый и совершенно невыносимый, ему отвечает. Губы двигаются, пытаясь повторить движения, поймать ритм, но не перехватить инициативу, они поддаются, уступают, позволяют Ванцзи вести и вступают в эту сладкую, совершенно сумасшедшую игру. Левой ладони, которой он упирается в столешницу для опоры, на мгновение касаются пальцы, они пугливые и подрагивающие исчезают в тот же миг, чтобы вернуться уже осмелевшими и накрыть собой, согреть, отдать частичку тепла и забрать немного чужого. Ванцзи хочет перевернуть ладонь, поймать тонкие нервные пальцы, переплести их со своими, а затем поднести к губам и коснуться каждого. Но, пока его губы заняты и освоившийся Вэй Усянь отвечает ему, об этом не может быть и речи, он просто не сможет заставить себя оторваться от этих сладких губ, становящихся всё смелее и настойчивее — да так, что побуждают и самого Ванцзи действовать настойчивее. Он усиливает напор, пугаясь собственной жадности и оглушающего желания, что нашёптывает ему столь откровенные мысли, что тело вспыхивает огнём. Он думает — пытается остановиться, но не может — о том, куда бы утащить Вэй Усяня, спрятаться вместе с ним. Возможно, в угол за дальними стеллажами, где их никто не увидит. Где можно будет усадить этого несносного мальчишку себе на бёдра, обхватить крепко, скользнув ладонью под ханьфу, и почувствовать пальцами горячую кожу поясницы, и целовать, целовать, целовать, снова и снова, пока силы не иссякнут у обоих. Но он не успевает. Приближающиеся голоса доносятся словно сквозь слой воды, и он не сразу понимает, откуда они звучат. Зато понимает Вэй Усянь и тут же отшатывается от него, глядя во все глаза испуганно и растерянно. А Ванцзи смотрит на него и едва не стонет. Эти невозможно сладкие губы блестят от его слюны, они покраснели и опухли, совсем потеряли очертания и манят к себе вернуться. Прикоснуться ещё раз, всего лишь раз, ему нужен один только миг. — Лань… — выдыхает Вэй Усянь и голос его хрипит. Ванцзи не может его слушать, голоса снаружи всё отчётливей и ближе, и он подскакивает на ноги, хватая меч и в пару шагов оказывается у окна. Бичень бесшумно выскальзывает из ножен, и Ванцзи встаёт на него прямо на ходу, вылетая в окно и устремляясь вверх, не замечая, как прожигает его спину растерянный и напуганный взгляд. Он облетает гору по кругу, пока не выхватывает взглядом холодный источник, что блестит сквозь сосен отражённым солнечным светом. Ванцзи пикирует почти отвесно, не испытывая страха ни слететь с меча, ни разбиться о каменистый берег. Вокруг никого нет, и это не может не порадовать. Он снимает клановые одежды, складывая их аккуратной стопкой, рядом ставит сапоги и, как бы ни было непреодолимым желание прыгнуть в воду прямо с берега, осторожно входит в источник, чувствуя, как ледяная вода обжигает кожу. Погрузившись до середины груди, он останавливается, посчитав глубину приемлемой, и, сделав глубокий вдох, опускается на дно. Сколько бы он смог так продержаться, думает мимоходом, пока вода смыкается над его головой и успокаивается, будто ничего не тревожило её размеренное течение. Хотелось бы пробыть в холодной беззвучной глубине так долго, чтобы огонь, недавно захвативший тело, иссяк и прогорел, чтобы те бесстыжие желания, что охватили тело, забылись и исчезли, чтобы в памяти растворились те волшебные мгновения, наполненные теплом и сладостью чужих губ. Ванцзи готов провести в источнике остаток вечности, если он гарантирует ему прежний покой и безмятежность. Но источник не может даровать ему это, поэтому Ванцзи терпит сколько может, прежде чем вернуться на поверхность, вдохнуть необходимый воздух и вновь погрузиться на дно. Если он сейчас этого не сделает, то сорвётся назад. Найдет Вэй Усяня и украдёт его, спрячет, присвоит и уже никогда, никогда не отпустит. Ему требуется опуститься под воду ещё не менее пяти раз, прежде чем он даёт своему состоянию оценку «приемлемо» и покидает источник, возвращаясь в цзинши. Звучит гонг к ужину, но Ванцзи не собирается идти в трапезную, он снимает верхнее ханьфу и сапоги и приступает к наказанию, которое сам себе назначил, хоть и считает это недостаточным. По-хорошему, ему нужно явиться к дяде и попросить для себя наказание за бесстыдство и неподобающее поведение, а затем принять его безотлагательно, хотя это вряд ли сможет примирить его с самим собой. На руках он стоит так долго, что сознание несколько раз привычно погружается в медитацию и он даже не слышит, как к цзинши приближается младший адепт, как ставит на крыльце утеплённую корзину с ужином и как шуршит гравий под подошвами его сапог, когда он удаляется. Темнеет. Солнце прячется за соседней горой, и на облачные глубины начинают опускаться сумерки. Вечереет здесь всегда раньше — разросшиеся многовековые сосны накидывают сумрачные тени на дома и тропинки, побуждая всех местных жителей оставить суету дневных дел и приготовиться ко сну. Руки начинают подрагивать, когда, по ощущениям, до отбоя остаётся не более четверти часа. Ванцзи знает, что для него это не предел и физическое состояние тела в отличной форме, но морально он уже истощен, растерзан собственными мыслями. Он сгибает локти и перекатывается через голову, принимая сидячее положение, и только тогда замечает оставленную для него корзинку с ужином. Голода нет, но заключённое в тиски распорядков, графиков и правил тело живёт по привычным алгоритмам. Правила же диктуют оптимальное количество принимаемой пищи, и они же запрещают выбрасывать пригодное к еде. Поэтому Ванцзи съедает оставленный ужин, даже не вникая в то, что ест, умывается и готовится ко сну, не надеясь сомкнуть глаз предстоящей ночью даже на минуту. Но стоит коснуться головой подушки, как сознание отключается, подчиняясь выработанному многими годами режиму. Утро наступает, судя по ощущениям, мгновенно. Звук гонга звучит вдали, эхом прокатываясь по спящей тишине облачных глубин, и растворяется в шуме сосен и журчании воды. Ванцзи распахивает глаза и сразу поднимается. Привычные ритуалы никак не меняются: умыться и причесаться, собрать волосы и сменить спальные одежды на повседневные; медитация занимает чуть больше часа, после чего он надевает верхнее ханьфу и сапоги и покидает цзинши. На завтрак в трапезной собираются все адепты и ученики, последние беспрестанно зевают и вяло ковыряются палочками в пиалах с рисом. Вэй Усяня среди них нет, что неудивительно. Он практически никогда не просыпается в положенное время, пропуская завтрак, и его шиди удаётся растолкать его буквально перед началом занятий. Шиди, что почти в открытую забирает с пустующего рядом стола паровую булочку, заворачивает в платок и прячет за пазуху. Ванцзи бы тоже с радостью проявил заботу о Вэй Усяне, но у него нет на это права. Нахождение на занятиях для Ванцзи необязательно, он может посвятить это время тренировке, медитации или игре на гуцине, но всё же приходит в класс, занимая своё привычное место, и прикрывает глаза, дожидаясь начала урока. Появление Вэй Усяня он не видит, но чувствует кожей, по которой проскальзывает чужой взгляд. Цзян Чен привычно ворчит рядом, и хихикает Не Хуайсан, но самого Вэй Усяня не слышно. Что странно, ведь обычно его появление сопровождается шумом и нарастающим хаосом. Где-то позади Ванцзи хмыкает Цзинь Цзысюань, вероятно тоже удивлённый столь тихим появлением неразлучной троицы. Вслед за ними в класс входит учитель, и урок начинается. Ванцзи изо всех сил пытается слушать не отвлекаясь, но всё равно бросает несколько быстрых взглядов в сторону Вэй Усяня, на удивление тихого, без привычно скучающего выражения лица, даже поза его довольно приемлема, чего на памяти Ванцзи не случалось никогда. Занятия пролетают как в тумане, не оставляя в памяти ни единого слова, но это не страшно. Он давно освоил учебную программу, что предлагал приглашённым ученикам их орден, оставляя сверстников далеко позади. Практически всех, не считая Вэй Усяня, что хоть и не владел многими навыками и техниками, с лёгкостью импровизировал и отличался удивительной находчивостью в разрешении сложных ситуаций. А в стрельбе из лука и фехтовании ему и подавно не было равных среди сверстников, не считая Ванцзи, разумеется. Ванцзи, который мечтает остановить время, молит его замедлить свой ход, потому что сразу после занятий ему надлежит присматривать за наказаниями адептов и одного конкретного приглашенного ученика. В библиотеку он является вовремя, замечая, что младшие адепты уже там и старательно выводят иероглифы на страницах, не отвлекаясь и не отлынивая. Ванцзи даже немного рад их присутствию и отсрочки нахождения наедине с Вэй Усянем, которое грозит стать тяжёлым испытанием. И он даже не знает, чего боится больше: повиниться перед Вэй Усянем или не сдержаться и утащить того в дальний угол библиотеки, чтобы сделать с ним всё то, что нарисовало ему вчера воображение. Вэй Усянь появляется как раз в тот момент, когда Ванцзи борется над сложной дилеммой, его глаза всё так же смотрят в книгу, но взгляд не различает ни единого иероглифа, пока не поднимается чуть выше, замечая светлый силуэт перед собой. Вэй Усянь шуршит бумагой, снимает с подставки кисть и открывает сборник правил на заложенной странице, принимаясь выводить иероглифы столбик за столбиком. Он не поднимает взгляд на Ванцзи, лишь иногда косится на младших адептов, корпящих над своими рукописями. В то время как сам Ванцзи не может отвести от него глаз. Он замечает, как Вэй Усянь беспрестанно облизывает и покусывает нижнюю губу, заставляя её то белеть, зажав зубами, то краснеть, вновь наливаясь кровью. Ему грезится, что от столь небрежных терзаний мягкая плоть лопнет, словно перезрелая ягода, забрызгав всё вокруг багряным соком. Он пытается отогнать эти мысли и опускает взгляд обратно в книгу, лишь бы не видеть того искушения, что сидит прямо перед ним так близко, что достаточно протянуть руку. Он глубоко бесшумно вдыхает, молясь всем богам, чтобы младшие адепты поскорее закончили своё наказание и покинули библиотеку, оставляя Ванцзи один на один с неминуемой погибелью. Эти часы ожидания грозятся стать самыми тяжёлыми и длинными в его жизни. Время неумолимо капает, как пересыпающийся из колбы в колбу песок, солнце скользит по небосводу, смещая тени, и Вэй Усянь, на редкость прилежный, что это вызывает скорее страх, чем удивление, безукоризненно исписывает страницу за страницей, не сделав ни единой помарки. Ванцзи сбивается со счета: пять, пятнадцать, двадцать пять — и бросает это дело. Кажется, его бесцельное созерцание страниц книги и слишком редкое их переворачивание начинает бросаться в глаза. Не Вэй Усяню, нет, тот вообще не поднимает глаз от сборника правил и чистых листов перед собой. Зато младшие адепты то и дело глядят в их сторону, но, конечно, ничего не говорят. Наконец-то свершается чудо, и парочка наказанных подходит к Ванцзи, кланяется и кладёт ровные стопки исписанных страниц. Ванцзи кивает им в знак принятия работ, и те покидают библиотеку быстро и бесшумно. Желаемый и не желаемый час расплаты настаёт. Ванцзи откладывает книгу. Вэй Усянь бросает на стол кисть и поднимает взгляд. В его глазах, штормовых, ненастных, стоит немой укор, немой вопрос, молчаливое ожидание. Ванцзи выпрямляет спину насколько возможно, складывает руки перед собой и церемонно кланяется так низко, как только может. — Этот Ванцзи оскорбил Вэй Ина и готов понести наказание, — говорит он и добавляет, — за бесстыдство сто пятьдесят ударов ферулами и ещё пятьдесят за трусость. — Э-э, — тянет Вэй Усянь, — погоди, Лань Чжань, не надо ферул. — Я виноват, — настойчиво повторяет Ванцзи. — Слушай, — Вэй Усянь с трудом пытается поднять его из поклона, а, не добившись результата, просто сдвигает все письменные принадлежности в сторону и, обойдя столик, плюхается прямо на него. Так Ванцзи к нему ближе, и, обхватив его плечи руками, он делает ещё одну попытку прекратить этот поклон. — Лань Чжань, ну неужели я выглядел вчера оскорблённым? — спрашивает он, и Ванцзи решается поднять на него взгляд. — Я растерялся, признаю, удивился ещё и не сразу сообразил, что происходит, а когда догадался, всё так быстро кончилось, что я не успел понять, понравилось мне или нет. Ты так быстро убежал, — пеняет напоследок. — Я не должен был, — отвечает Ванцзи, имея в виду не только побег, но и поцелуй. — Да-да, — отмахивается Вэй Усянь от его неловких извинений и придвигается ближе. — Слушай, — говорит, кусая алые губы-ягоды, от которых невозможно отвести взгляд, как Ванцзи ни старается, — мы можем сделать это ещё раз? Ванцзи моргает, думая, что ослышался, что просто у него опять разыгралось воображение и неплохо бы вновь пойти окунуться с головой в источник и в нём для верности навсегда и остаться, или стоять на руках до рассвета, чтобы кровь, прилившая к голове, не оставила там странных мыслей и фантазий, которые эти мысли порождают. Потому что на самом деле, в реальности да взаправду такое произойти не может. И Вэй Усянь точно подобных слов не произносил и не произнесёт никогда. — Вэй Ин, — выдыхает он, сам не понимая, что хочет сказать. Может быть, напомнить про наказание, которое заслужил и о котором Вэй Усянь обязан сообщить старшим. — Здесь я, — отзывается тот и добавляет, — если, конечно, тебе самому хочется. Я думал, что тебе понравилось, но у тебя всегда такое лицо, что непонятно, о чем ты думаешь. А потом ты и вовсе сбежал, так что я так и не определился. — Понравилось, — выдавливает из себя Ванцзи, потому что грозовые глаза смотрят ему прямо в душу, а врать Ванцзи не станет — и не только из-за правил. — Здорово, — радостно восклицает Вэй Усянь и соскальзывает со столика прямо ему на колени, враз оказавшись так близко, что Ванцзи чувствует его тепло и сладкий запах, проникающий в лёгкие. Невыносимо желанный мальчишка, ёрзающий у него на бёдрах, пахнет так притягательно, что хочется вдыхать глубоко и жадно, чтобы насытиться этим чудесным цветочным ароматом лотосов. Почему лотосов? — думает поплывшее сознание. В местных водоёмах не растут лотосы, в водоёмах облачных глубин вообще ничего не растет, они слишком холодные. Но мальчишка в его руках не пахнет холодом горных источников, он пахнет цветущими южными озёрами, и это слишком притягательно, слишком заманчиво. Ванцзи машинально протягивает руку, укладывая её на поясницу Вэй Усяня, убеждая себя, что просто хочет придержать его, чтобы не свалился, хотя на самом деле желает лишь прижать ближе, придвинуть теснее, чтобы тело к телу, а кожа к коже и дыхание одно на двоих. Он так погружается в собственные желания, глядя в лицо напротив — такое близкое сейчас, что не замечает ожидания в чужих глазах. Смотрит и не видит чужого нетерпения. Не чувствует, как по плечам и предплечьям проскальзывают ладони и пальцы сцепляются в замок на шее. Он проваливается в тёмную глубину своих желаний и тонет в них, пока не слышит тихий голос: — Не хочешь? — расстроено шепчет Вэй Усянь. Ванцзи не отвечает, лишь подаётся головой вперёд и касается ягодных губ. Сегодня удерживать Вэй Усяня не нужно, но он всё равно напрягает руку, прижимая его теснее, чтобы не скатывался с бёдер, не отстранялся. И свободной рукой подныривает под затылок, придерживает, наклоняя его голову немного вбок, а свою в противоположный. А Вэй Усянь не противится, подчиняется и немного приоткрывает губы в ожидании. Но сегодня Ванцзи не спешит, не торопится распробовать украденное, почувствовать отнятое, без спроса взятое. Сегодня он хочет насладиться дарованным, подаренным, отданным добровольно, хочет вкусить, не страшась быть отвергнутым, обруганным, непонятым. Он перебирает губами медленно, нежно, почти робко, скользит языком по нижней губе Вэй Усяня, собирая её ягодную сладость, её упругую мягкость, пока тот сам не двигает языком навстречу. И это так ярко, так восхитительно приятно, так влажно, скользко и горячо, что в груди что-то отчаянно сжимается, и невиданная раньше жажда вскипает в крови. Вэй Усянь ёрзает у него на бёдрах, жмётся доверчиво, выдыхает шумно и тихо, приглушённо, на грани слышимости постанывает, разбивая этим своим низким звуком, этим томным мурлыканьем, внутри Ванцзи то, что ещё хоть как-то удерживало его самообладание. И всё это хвалёное холодное самообладание, которым он мог бы гордиться, но гордыня запрещена правилами, трескается и ломается, как тонкий хрупкий лёд, появляющийся на поверхности воды в первые робкие осенние заморозки. И эти осколки, блестящие острыми гранями, мелкие и прозрачные, тают без следа, испаряясь на лету, исчезая, будто и не существовали, когда Ванцзи углубляет поцелуй, переводя его из медленного и осторожного в жадный и голодный. И Вэй Усянь подхватывает этот дикий ритм, словно только этого и ждал, отвечает пылко, позволяя терзать, кусать, пить свои губы. Будто оба они заплутавшие путники, нашедшие воду, но не имеющие возможности утолить жажду. И сколько это длится, он не знает, может, успевают пройти дни или годы или это лишь краткий миг, растянувшийся в вечность. Он понимает лишь одно — он не найдет в себе сил остановиться первым, не откажется от этого добровольно. — И где только носит этого Вэй Усяня? — доносится с улицы раздраженный ворчливый голос, и шаги по шуршащему гравию приближаются к библиотеке. — Цзян-сюн, — хнычет второй голос, — может, он уже давно отправился в трапезную и ждёт нас там. Вэй Усянь отшатывается от Ванцзи в тот же миг, в который слышит голос. Прикрывает ладонью пылающие губы и смотрит распахнутыми глазами, наполненными страхом. Ванцзи одним движением снимает его со своих колен, усаживая рядом и за несколько мгновений приводит разбросанные на столике вещи в идеальный порядок. А после подскакивает и, не дав Вэй Усяню испугаться, что вновь может оставить его одного, вздергивает его вверх и утаскивает за собой за дальние стеллажи. И едва белый подол ханьфу исчезает из зоны видимости, дверь в библиотеку с неприемлемым хлопком открывается. Голоса о чем-то спорят, и хлопок двери повторяется, шуршит гравий, и шаги удаляются. Ванцзи поворачивает голову. Вэй Усянь, прижатый его телом к стене, с закрывающей рот ладонью, таращится на него во все глаза и играет бровями, явно пытаясь что-то сказать. Ванцзи отнимает руку, и тот довольно выдыхает, немного обмякая телом и повисая в объятиях. — Это было опасно, — шепчет, едва двигая губами, — но я рад, что ты не сбежал, оставив меня одного. — Больше никогда не сбегу, — отвечает Ванцзи, не имея сил оторвать взгляд от раскрасневшегося лица мальчишки, от его совершенно опухших губ и сияющих в полумраке глаз. — Здорово, — говорит тот, улыбаясь, — потому что мне совершенно точно понравилось целоваться с тобой, второй молодой господин Лань. Ванцзи чувствует, что сердце пропускает удар, а после пускается вскачь. И он не может подобрать слов, чтобы ответить на это смелое заявление, поэтому просто наклоняется вперёд и ловит горячие губы, затыкая болтливый рот мальчишки, так сладко пахнущего цветущими южными озёрами.