Ягуар в золотой клетке или Панк влюблённый в солнце

      Третьим знаковым событием лета и последним эпизодом уходящего учебного года стал, пожалуй, самый важный день в жизни кота — концерт, которым они с парнями собирались отметить конец сессии. В тот момент, когда все экзамены будут сданы, когда не останется больше никаких проблем, когда для сотен молодых людей жизнь разделится на до и после, приобретя абсолютно иные краски. В особенности для него, потому что для Гиммджо этот год и этот день были действительно последними.       Промоушеном концерта занялся не только Роуз, желавший помочь своему ангелочку распространить информацию о предстоящем концерте, (где тот будет, естественно центром внимания), но и сам Джагерджак. Потому что для него было важно, жизненно необходимо, не только собрать как можно больше народу, но и привлечь в это дело саму эспаду, желательно всю, ну или хотя бы главных её отморозков. Он собирался устроить для своих бывших собратьев последнее грандиозное шоу.       Ради этого он обновил парням технику, прикупил по новой гитаре, таскал их в студию звукозаписи, чтобы не только сохранить сами треки, но и записать минуса с собственным голосом для тех мест, где попросту не мог звучать дважды одновременно.       Для распространения инфы он использовал все доступные ресурсы. Наделал с парнями кучи фоток и на репетициях, и в студии. Отдал в печать флаеры с ними. Периодически делал посты в своём аккаунте, не давая подписчикам забыть, что в этой группе, (которую они в шутку назвали «Отбеливатель» на одной из репетиций, потому что двое гитаристов были в обычной цветной одежде, а солист и барабанщик — полностью в белом), участвует не абы кто, а сам секста — король эспады. И пусть это давно уже было не так, он беззастенчиво пользовался преимуществом, пока мог.       Эспада на это клюнула, просто не могла не клюнуть. Точнее башня её, удовлетворённая внезапным оживлением шестого номера и таким активным пиаром братства. Они просто ещё не были в курсе, о чём повествуют тексты пасен. Знал об этом только Гин, и на счастье, а к тому же к глубочайшему недоверчивому изумлению, никак не препятствовал Джагерджаку творить этот выходящий из-под контроля произвол давно покинувшего ряды братства невменяемого члена.       Как-то раз на одной из финальных репетиций Гриммджо лажал больше обычного, и парни поинтересовались, где он витает, а он задумчиво ответил, что думает о ещё одной песне.       — Какой? — поинтересовался Кира, без лишних вопросов готовый потренироваться в написании стихов в любой момент.       — Что-то… о правосудии, — задумчиво произнёс Джагерджак.       — Каком? Свободу ворам, хуй мусорам? Что конкретно ты имеешь в виду?       — Нет, — с тихим фырком носом он качнул головой и рыкнул максимально хмуро, со сдерживаемой в голосе яростью, — о том, которое всех должно настигнуть рано или поздно… а если не настигнет, я сам до них доберусь.       Парни, насторожившись, переглянулись. В этот раз написание песни шло куда сложнее, дольше и куда неохотнее. На стороне Джагерджака был Базз Би, поддерживающий любой кипишь, где кого-то собирались прилюдно макнуть мордой в грязь, пусть и не знал истоков истории, может быть, не интересовался до этого слухами. А вот Кира и Хисаги, (особенно последний нервничал), заметно тормозили процесс, без конца пытаясь подобрать более нейтральные реплики. Такие, которые больше походили бы на расплывчатые метафоры, а не говорили бы о конкретных событиях, произошедших зимой. Они понимали, о чём хочет рассказать шестой эспада, хотя он и не говорил напрямую ни одного слова, не произносил имён, не называл дат.       Последняя написанная ими песня стала не только морально самой тяжёлой для всех, но и в исполнении стала самой сложной. Попотеть над этим треком пришлось вообще каждому, особенно Джагерджаку, не успевавшему хватать воздух между летящими друг за другом, наполненными негодованием, строками.       Его план побега медленно, но верно, превращался в план мести. Идея эта захватывала мятежный дух с каждым днём всё бесконтрольнее. Въедалась миазмами в глубины мозга. Заразой проникла в дальние уголки души. Доставала запрятанные глубоко в сердце ярость и боль от пережитого, и он уже просто не мог остановить стихийно образовавшийся пожар, напоминавший скорее огненный смерч, пламя которого пожирало всё на своём пути. Желал Гриммджо только одного — чтобы он добрался до ненавистного дворца. Как мог он, имея такой бунтарский характер и саму суть своей сущности — разрушение всего, к чему прикоснётся, просто уйти тихо, не попрощавшись, не оставив после себя пепелища?       Для того чтобы эспада наверняка посетила его последнее шоу, он решил припахать к этой работёнке ещё и своих кентов. К тому же ему нужно было доверить им некоторые роли в своём плане… и заранее попрощаться.       Возвращаться в дом братства он не стал. Наоборот собрал всю свою фракцию на территории университета, на улице, пока погода была по-летнему потрясающей, ясной, солнечной. Будто бы с иным, чем в другие времена года, искажающим саму реальность воздухом, пропитанным жаром.       Джагерджак блистал ослепительной, довольной жизнью, свирепой лыбой от уха до уха, приближаясь к парням. Но отвечал ему тем же разве что Ди Рой, остальные, у кого мозгов было явно побольше, были настороже.       — Йо! — Бросил кошак и ударил по рукам сначала с Эдрадом, потом с Ильфордте, похлопал по плечам Шаолонга и Накима, а напоследок и ждавшего свою порцию приветствий самого мелкого товарища.       — Тебя не узнать, бро, — как-то взволнованно произнёс блондин, который собирался это сказать, по-видимому, со дня спектакля, когда видел короля последний раз, — прямо светишься весь… что с тобой случилось? Почему ты больше не появляешься дома?       Улыбка Джагерджака поутихла, но вовсе не исчезла.       — Потому что дом мой вообще не там, где вы, придурки, обитаете до сих пор, — издевательски насмешливо заключил он.       — Он рядом с этим рыжим парнем? — Быстро уточнил Гранц, будто король собирался увиливать от неудобных вопросов, но Гриммджо только расплылся в абсолютно конченой, влюблённой улыбке и неловко начал смеяться.       — Чё, — наклонив голову в бок, уточнил он, — так заметно?       — Ты подарил ему букет из сотни роз! Ну, то есть… я, конечно, его выбрал, но подарил-то ты! Ты в курсе вообще, сколько человек на него подписалось после этого спектакля, где среди прочих фоток он выложил и этот букет от тебя?       Гриммджо не знал. Он как-то естественным образом перестал ревностно следить за жизнью Куросаки со стороны, когда сам стал её частью, а Гранц показал ему страничку рыжего, и какая жесть там творилась в комментариях в исполнении фанатов сексты.       — Ебануться, — задорно угорал шестой, пока просматривал это всё.       — Он… он омега? Это твоя омега? — Гранца почему-то это очень волновало, может потому что Гриммджо было просто не узнать, и секста за все годы их знакомства выглядел таким живым и счастливым впервые.       — Да, — медленно и тихо покачал Джагерджак головой, постепенно тускнея и возвращаясь в привычное прежде своё состояние вечно недовольного всем короля, — и мне нужно, чтобы вы кое-что для меня сделали, парни.       Повисло недолгое молчание, пока Гриммджо собирался с мыслями.       — Во-первых… вы позарез нужны мне на моём концерте, в курсе же, когда он будет? — Парни покивали, — ну, так вот… вам непременно нужно сделать всё, чтобы эспада тоже была там. Желательно вся… но если не получится затянуть всех, то побеспокойтесь, по крайней мере, о квинто, октаве и новено… последнего нужно убедить вести прямой эфир с концерта.       — Ичимару вроде бы и так говорил, что эспада должна будет посетить это мероприятие для поддержки имиджа… — припомнил Шаолонг.       «…поддержки имиджа…», — злорадно подумал про себя секста, — «…уж я вам устрою поддержку — весь мир об этом заговорит. Пожалеть успеете о своей популярности», — но потом он внезапно осёкся, — «Ичимару это сказал?»       — Да… но вы это проконтролируете, — подытожил Джагерджак вслух первый пункт своей просьбы. — А во-вторых… Ни при каких обстоятельствах не подпускайте рыжего ни к кому из эспады и ко мне в частности… ко мне — в особенности. — На последних словах он полностью скис и совсем стал походить на себя старого. — Можешь просто его на плечо закинуть и унести куда подальше, — хмуро обратился он конкретно к Эдраду, которому мало кто был ровней в габаритах и силе, и сам Ичиго — тоже. Тот уверенно кивнул, подтверждая, что информацию принял.       — Что ты задумал? — Беспокойно поинтересовался Гранц.       — Устроить небольшие неприятности, — очаровательно, совершенно бессовестно, как самая последняя мразь, расплылся Гриммджо в хищном оскале, — только в этот раз самым конченым отморозкам, которых я когда-либо знал.       Он должен был перейти к третьему пункту условий их финальной сделки. Но перед этим нужно было проститься, ведь это свидание было последним.       Джагерджак достал из сумки, которую он предусмотрительно припас, довольно громоздкую для такого малого содержимого, элегантную коробку с золотой гравированной надписью. Гранц выбирал для него эти элитные статусные часы, ориентируясь на его агрессивный спортивный образ, но на свой эстетичный вкус и чувство прекрасного. Гриммджо помнил его восторг и восхищение побрякушкой, на которую лично эспаде было откровенно насрать с первого дня покупки. Да и надел он их от силы три раза, на какие-то сверхпафосные встречи, где можно и нужно было ими кичиться. Поэтому коробка легла в руки ошарашенного блондина.       — Что?! — тот даже не знал, что сказать, глазами наполненными ужасом поглядывая то на коробку в руках, то на Гриммджо, — почему ты?       — Я же помню, КАК ты на них смотрел, — угорал эспада, — забирай, они мне всё равно больше не пригодятся.       — Почему?! — тревожно пытался настаивать блондин, но Джагерджак только ехидничал в ответ.       — Потому что я стал святым, — пафосно, издевательски развёл он руки в стороны.       Следующее, что он сделал — поднял одну из них в размашистом жесте в сторону Эдрада, призывая вновь ударить с ним по рукам, как они сделали это впервые в день своего знакомства. Фрассьон ответил на жест. В дополнение к рукопожатию они столкнулись плечами, и Джагерджак по-братски похлопал его по одному из них, по тому, в какое толкнулся. Когда секста отнял руку от огромной лапищи качка, в ней у того остались ключи от ягуара. Эдрад, удивлённый не меньше, чем Ильфордте, хмуро уставился на них, а потом и на гогочущего в истерике Гриммджо.       — Ебать ты комично будешь в ней смотреться, ха-ха-ха! — Он словно пытался уменьшить этим зубоскальством ценность подарка.       Следующим, кому король небрежно бросил как какую-то подачку свой смартфон последней модели, был Ди Рой, и на его недоумённый взгляд, эспада пояснил.       — Зайдёшь ко мне в комнату… можешь тащить оттуда вообще все ништяки, какие понравятся. Всё бери. Вообще всё!       — Правда?! — Он единственный кто отреагировал на подарок должным образом, совсем не ощущая трепетности момента. — Спасибо!       — А тебе, — Джагерджак перевёл и взгляд, и пальцем указал на Накима, — я нихуя не дам, потому что ты не заслужил! — Он разразился ещё более конченым, злорадным смехом, но сразу же исправился, — шутка, проверь счёт, — и задорно хлопнул толстяка по плечу.       Оставался последний человек из его свиты, и на его очереди Гриммджо перестал так гомерически гоготать, протягивая Шаолонгу с затаённым волнением огромную папку с бумагами. Тот замешкался лишь на мгновение, но папку взял и благодарно кивнул, даже не заглянув в неё. Когда же он это сделал, лицо его приобрело точно такое же растерянное выражение, как и у остальных. Едва тот пробегал взглядом по документам, всё более неуверенно поглядывал на всё более беспокоящегося короля.       — Гриммджо… я… не могу… это же…       — Что?! — Резко рыкнул король в ответ. — Скажи ещё, что ты не знал, что так и будет?! Даже если бы я принял наследство, компанией всё равно управлял бы ты! Я ж нихуя не умею! Я бы всё похерил быстрее, чем вошёл в курс дел! Я бы так и так повесил бы всё на тебя и только ебалом торговал бы!       Он скрывал за этой вспышкой злости нервозность, сжимал руки в кулаки в карманах джинсов и боялся, что тот внезапно откажется. А ему критически важно было, чтобы Шаолонг взял это всё на себя. Взял управление компанией предков Джагерджака под свою ответственность. Взял на себя заботу о них самих. В каких бы жёстких контрах Гриммджо с ними не находился, он не хотел чинить им ещё больше неприятностей, помимо тех, что уже наворотил за всю свою никчёмную жизнь бездарного бездельника. Шаолонг был тем самым талантливым парнем, тем самым ответственным человеком и настоящим сильным лидером, способным всё это потянуть. Ему это было по плечу. Он был тем самым сыном, которого так хотели видеть родители Джагерджака. Так пусть все получат то, что хотят. Разве так всем не будет лучше?       Шаолонг пролистал папку до конца. За всеми документами и рекомендательными письмами он нашёл небольшой клочок бумаги, написанный кривым почерком, словно писал кто-то недоразвитый или маленький ребёнок, и зачитал вслух начало этого письма.       — Мам, пап, если вы это читаете…       Джагерджак нервно зашевелил подбородком и тут же поймал на себе ужаснувшиеся, наполняющиеся пониманием взгляды пяти пар глаз, под которыми стало совсем не уютно.       — Ну, чё вы на меня уставились?! Записок предсмертных никогда не видели?! — Злобно выпалил он.       — Предсмертных? — Воскликнул Гранц.       — Да не ори ты! — Рыкнул на него король. — Это на крайний случай… Если всё пойдёт по пизде, а не по плану.       А после этого он посвятил их во все подробности своего плана и в роль каждого из них. Разговор был долгим и нудным, но в результате все с отдачей и хмурой уверенностью покивали королю прежде, чем разойтись. Только Гранц выглядел не сосредоточенным, а больше всех потерянным. Его эти новости явно расстраивали, и он всё никак не мог поверить, что это, по сути, последняя их встреча.       — Ну, не реви, — разразился Джагерджак злорадным, издевательским смехом, потому что у него самого к горлу подступил комок. Он пытался смеяться, веселиться и даже задеть того, но Ильфордте смотрел на него, не меняясь в лице, с такой жалостью, что Гриммджо не выдержал.  — Ну чё ты ноешь, братан, — он впечатался лбом в чужой лобешник и обхватил лицо того руками, — давай, подбери сопли и сделай всё по красоте. И не позволяй этому хуиле зазнаваться. Помни, что из вас двоих именно ты нормальный парень, хоть и красивый до опизденения. Главное, что у тебя большое сердце и кулаки. А он с мозгами, но без души. Животные и те милосерднее, чем твой ёбаный бессердечный братец. Урод, каких поискать… а ты красавчик. Во всех смыслах. Давай.       После этого он обнял парней ещё раз, всех по очереди, на прощание, и ушёл. Ушёл на последнюю битву своей жизни.       Все постарались на славу. В день концерта собралась просто тьма народу, учитывая, что выступать они собирались всего ничего, да и с таким качеством, какое не заслуживала вся эта публика. Но в этом был какой-то свой шарм, своё очарование. Каждый раз, как лажал он, или кто-то из парней, у него это откладывалось в памяти, словно бы ценность их творчества была именно в изъянах. Ведь он мог, по сути, нанять профессионалов, гитаристов, барабанщика, лучших поэтов для написания текстов, репетитора по вокалу для себя. Обеспечить себе и полноценную запись и зал совсем не ВУЗовский, а настоящий — концертный, и довести в итоге всё до идеала… но это было бы уже совсем не то. Вообще не то. Не было бы той энергетики и неожиданной химии с парнями, которые были такие же молодые как он, такие же отчаянные, такие же горячие и дурные… такие же не идеальные, как и он сам.       В зале собиралась целая толпа, парни поочерёдно выглядывали из-за кулис, поглядывая на то, как там оживлённо, и какой творится ажиотаж, пока не настало непосредственно время выступления. Энергичнее всего были младшие курсы, сбивавшиеся ближе к сцене, а те, кто постарше и поспокойнее, предпочитали насладиться зрелищем издалека. Там же, на галёрке, собирались и преподы, среди которых обязательным гостем был, разумеется, Роуз, но в этот раз не один, а в компании друзей: Хирако и Кенсея.       Когда Джагерджак увидел последнего, не сдержал пакостного оскала и кивнул Шухею, предлагая взглянуть самому.       — О, нет! Я не смогу! — Он в панике взялся за голову и начал ходить из стороны в сторону. — Я не буду выступать! Он же будет смотреть!       — Он что, не видел тебя? — Иронично изгибая брови, поинтересовался Кира.       — Да! Но это было всего один раз и давно! А теперь он будет смотреть на меня все полчаса!       — Чёрт с ним, что он будет на тебя смотреть, главное, чтобы ты на него не смотрел, иначе мы тут поплывём все…       — Кира!       — Да в курсе он, что ты его омега. Прими это и успокойся. Пожалуйста, я тебя прошу.       — Ч-что?! — У Хисаги мир, кажется, рушился прямо на глазах.       — Они с Роузом старые друзья, не думал же ты…       — А зачем ты сказал ему?!       Кира изогнул брови и едва сдержался от того, чтобы не закатить глаза.       — Я ничего ему не говорил. У тебя на лице всё написано, дура. Роуз сам сложил два и два…       — А-а-а-а!       Шухей после этого впал в ещё большую паничку чем та, с которой он начал, под аккомпанемент злорадного смеха остальных членов группы. А Гриммджо смотрел на этого крепкого мужика и… был рад, что тот пришёл. Не потому что Хисаги сходил с ума от смущения, и не потому что парни продолжали его подкалывать. А потому что вспомнил, как и его этот брутальный, грозно выглядящий человек, оттащил от Куросаки в их первую встречу. Теперь благодаря бесконечному трёпу Шухея, стоило задеть имя Мугурумы, он знал, что тот не просто какой-то там физрук, а бывший вояка, и что в татухе «шесть» было от «мугу» из его имени, а девятка была номером отряда. Джагерджак был рад Кенсею, потому что, обладая военной подготовкой, тот точно мог вмешаться и попытаться осуществить хоть какой-нибудь контроль.       — Джагерджак, — позвал Изуру и мотнул головой в сторону тёмного закулисья, где сцена заканчивалась лестницей.       Гриммджо расплылся в счастливой улыбке и слетел со сцены, перемахнув через все ступени разом. В этот раз он уже не сдерживался, прыжком припечатал рыжего к стене и запальчиво, голодно, лихорадочно вжался тому в губы. Куросаки отзывчиво обнял его и не менее страстно ответил. Они жадно сосались до тех пор, пока не закончился кислород, и голова не начла плыть от его недостатка.       — Пришёл пожелать мне удачи? — Задыхаясь, прохрипел кот тому в губы.       — Да, — также жарко ответил рыжик, — чтобы всё прошло без заминок.       Они по-идиотски счастливо улыбались друг другу, посмеивались, пока их лихорадочно трепещущие сердца, прижатые одной грудью к другой, бились в унисон. Джагерджак чувствовал такое адское возбуждение, что боялся проститься с кукухой. Он с удовольствием развернул бы того, прижал лицом к стене и… только времени уже совсем не оставалось. Но он трахнул бы его прямо на виду у парней, настолько был на взводе от мысли, что это могла быть их последняя встреча.       Только бешено разогнавшееся сердце нацелилось вовсе не туда, куда нужно, не упало комком в живот, а внезапно ударило в голову, и счастье случайной встречи вдруг превратилось в неконтролируемую панику.       Гриммджо потянул руки Ичиго со своей шеи, лихорадочно стал целовать ладони, запястья, лицо, лоб мальчишки и судорожно начал шептать слова любви, которые с таким трудом мог произнести прежде.       — Детка, я люблю тебя. Безумно тебя люблю. Помни, что ты мне обещал. Я умоляю тебя. Ты обещал мне.       — Гримм, — Куросаки не на шутку испугался такого поворота.       — Пожалуйста, — умолял тот, — не спрашивай, я прошу тебя. И помни, что ты мне обещал. — Отираясь лбом о рыжую чёлку, он в конец распотрошил её.       — Джагерджак, хорош уже, — позвали его со сцены.       А он не хотел идти. Боялся. И всё смотрел в такие же непонимающие напуганные глаза.       — Я буду ждать тебя дома, — шепнул он в самые губы рыжика, не сдержавшись, и тот окончательно свёл нахмуренные брови.       — Что это значит?! — Крик Куросаки прилетел ему уже в спину. Джагерджак отлип от мальчишки. Насилу, но всё же отлип и вернулся на сцену. — Гримм?!       Он выбежал как раз тогда, когда занавес начал открываться. В первое мгновение свет, направленный в них, ослепил Гриммджо, но он быстро привык и с жадностью вперил взгляд в конец зала, в условную VIP зону, где должно было собраться братство.       Всё время концерта он не смотрел практически больше никуда. Словно пел только для них. В каком-то смысле это так и было, ведь мало кто мог понять истинный смысл слов. Исключением была только песня: «Забери меня», которую они и написали-то лично для Ичиго. Её Джагерджак выл, глядя в карие глаза в толпе. Не смотря на не пережитый ещё до конца ужас от их разговора, тот всё равно улыбался орам кота, потому что ему нравилось, и потому что Гриммджо заражал одержимой, мощной энергетикой.       На песне «мир не в порядке», после слов: «Он торгует любовью и счастьем в драже», он готов был поклясться, что увидел улыбку октавы, хотя на таком расстоянии лица были едва видны. Он просто не мог этого видеть за ослепляющими лучами прожекторов. Но он хотел видеть. Правда движения с такого расстояния всё ещё были доступны глазу, и он с восторгом осознавал, что они не остались безучастны. Они обсуждают его песни. Они обсуждают его.       Когда Гриммджо сказал: «а следующая песня называется дворец в огне», он увидел, как эти твари зашевелились, заёрзали, как насекомые в яме из-под большого камня, который он пытался поднять. Он не разбирал эмоций, не мог трактовать реакцию однозначно, но он точно знал, что эти мерзкие твари знают, о чём идёт речь.       Он видел, как он забирает себе их внимание с каждой новой  произнесённой строчкой.       — Забыть всё? О, нет… Простить всех? Неверный ответ! Каждой причине творящихся бед, —  с угрозой низко рычал он в микрофон, — я самолично сломаю хребет!       После этого эспада не сводила с него глаз. Они разговаривали, сомневались, не верили, хоть и понимали, а он продолжал… продолжал кричать, что он никогда им не простит. Вся прелесть, весь смак этого перформанса был как раз в том, что трактовать слова бывшего шестого эспады можно было как угодно. На то это и была поэзия, где мысль точную и однозначную написать крайне сложно, а вот скрыть её за метафорой, которую каждый поймёт по своему — самая обычная практика и потрясающий инструмент, позволяющий внутри формы спрятать любое содержание. Но братство… оно прекрасно чувствовало, как лихо нарастает напряжение в зале. Напряжение между сценой и привилегированным загоном.       После пятой, самой бешеной песни, перестав надрывно орать, он рассмеялся прямо в микрофон и, тяжело дыша, начал издавать какие-то лишённые смысла звуки, пытаясь отдышаться и в тоже время, остыть хоть немного, дабы сердце его не остановилось раньше задуманного эпического финала.       Те, кто был в полном восторге от выступления, и на кого солист не обращал вообще ровным счётом никакого внимания, (а вообще-то именно им он и должен был быть благодарен в первую очередь за такую гигантскую поддержку), поднимали просто дикий шум. Как будто и вправду концерт был настоящим и у группы уже были реальные фанаты.       Он жадно схватился за бутылку воды, заранее припасённую на такой случай, выпил её примерно на половину и треть пролил на себя (он и так был сырым насквозь, так что даже не заметил, что стал ещё более мокрым), а остаток выплеснул прямо на толпу, и бутылкой запустил туда же.       — Ну, чё, — рявкнул он в микрофон, — нравится вам?!       Толпа очень даже дружно заголосила: «да», и Джагерджак возбуждённо и совсем безбашенно-счастливо начал смеяться.       — Мне тоже! Хотите ещё?!       Восторженный звук согласия повторился.       — А у меня есть для вас ещё… не ожидали, а? Ха-ха-ха! Мы этот трек написали совсем недавно, так что простите уж, если я где-то налажаю! Вот такая жалкая бездарность! — С восторгом орал он, а народ ему по инерции отвечал одобрительными возгласами, что бы он ни выкрикнул, и это доводило кошака просто до тупой истерики. — Позвольте ещё сказать… эту я хочу непременно посвятить, — он яростно махнул рукой в конец зала на пятно людей в белых одеждах и с угрозой в голосе закончил, — моим братьям.       Толпе было абсолютно насрать, они были рады, что будет ещё одна песня, и только бывший эспада видел, как на горизонте собираются тучи, сверкают молнии, и как не слышно ничего, кроме звука бешеного сердцебиения.       — Она называется… судный день, — тихо произнёс Гриммджо, и заиграла музыка.       —   Берегись, я иду за твоей головой.             Час настанет, и ты позабудешь покой.             Не поможет тебе твой бесполезный блеф,             Мне глаза поминутно застилает адский гнев.             Знаю кое-что о Рае, хоть и живу в Аду,             Но не думал, что так скоро в него я попаду.             Кому из вас, ублюдков, не быть перед Судом,             Найдёт и смерь и палача во мне самом.       Он алчно сверлил взглядом братство. Он обращался к ним. Их он прямо и открыто называл ублюдками при многолюдной толпе, а себя тем, кто собирается осудить их, если этого не сделает никто другой.        —   Не буду ждать, я буду мстить.             Я так устал вас выносить.             И если первым я уйду,             Встретимся в аду…             Я не ангел, не святой, лишь зазнавшийся король,             Но не дьявол, потому что я испытываю боль.             Я приду по ваши души — вы теперь моя мишень,             Всё равно всех по итогу ожидает Судный День.       Он отчётливо видел, как словил паничку Кайен, как он лихорадочно искал поддержки вокруг и не знал, как вести себя. Как осуждающе насмешливо покачивается голова с розовыми волосами. И с каким восторгом и азартом сверлит сцену взгляд одного единственного глаза — последнее солист чувствовал скорее кожей, дрожа от электричества, устраивающего шторм под кожей.       —   Вам не скрыться под подолом спятивших владык.             Поживите, долбоёбы, пока я вас не настиг.             Я был вынужден молчать, хранив тайну того дня,             Правду быстро схоронила пустая болтовня.       Он остро ощутил как после второго куплета, после слов: «был вынужден молчать» и «хранив», а не «храню до сих пор» напряжение заметно скакнуло. Эспады или его — это было уже не важно. Да он и не разбирал в этом хаосе, чьи это чувства: его, толпы, или тех самых долбоёбов, о которых он пел. Он не собирался больше молчать, он собирался рассказать правду. Он собирался спеть её.       —   Справедливости всё жду — до сих пор ответа нет.             В море лжи и беспредела был бы крошечный просвет.             Кто виновен, кто невинен — результаты подведём:             На какой этаж из ада мы в итоге попадём.       На словах: «всё жду» он приложил руку к уху, словно ждал чьего-то ответа. На: «до сих пор ответа нет» беспомощно, карикатурно развёл руками. «Был бы крошечный просвет» он изобразил кольцом, сложенным из большого и указательного пальцев, и заглянул внутрь него. А слова: «на какой этаж» он сопроводил жестом, будто вёл указательным пальцем вниз по спирали, пересчитывая круги ада.       Сомнений в том, что происходит у ублюдков в белых одеждах больше не осталось. Он знал это. Он был уверен. Он знал, что его угроза подействовала. Он видел, как безумно высокая фигура со зловещей, сияющей угрозой улыбкой, словно торчащий из моря гигантский плавник акулы, текла сквозь толпу к сцене, не общая никакого внимания на толчки. Лишь неловко покачиваясь из-за них, но не сбиваясь с курса и неизбежно приближаясь к своей цели, пока Джагерджак продолжать петь, продолжал кричать о последнем дне их жизни.       —   Оказаться ли в тюрьме, или сгнить в холодной тьме,             Всё равно всех по итогу ожидает Судный День.       Последнюю фразу он прокричал, нависая со сцены прямо над Джиругой, глядя тому в полностью одержимый, сверкающий абсолютным безрассудством глаз.       В конце песни парни подпевали ему: «ваш последний судный день», а Гриммджо взял на себя последнюю строчку и прокричал: «наш», причисляя и себя к виновным. Музыка ещё не успела кончиться, а он во всю глотку, с исступлённым восторгом заорал.       — НЕ ХОЧЕШЬ РАССКАЗАТЬ, ЧТО ТЫ СДЕЛАЛ С НЭЛЛИЕЛЬ, УБЛЮДОК?! — Рывком он махнул микрофоном перед носом Ннойтры, словно действительно собрался взять интервью, но лишь на долю секунды. — КАК МЫ УБИЛИ ЕЁ! И ЧТО МЫ СДЕЛАЛИ С ЕЁ ТЕЛОМ! А?! ГРАНЦ?!       Он вопил как совсем распрощавшийся с остатками разума психопат. Во внезапно воцарившийся в зале потрясённой тишине Гриммджо с яростью запустил микрофоном в квинто. Следом, взяв сокрушающий размах, он ёбнул по тому стойкой от микрофона так, что она разлетелась вдребезги, но улыбающийся маньяк вообще ничего не почувствовал — отмахнулся от удара как от назойливой помехи, мешающей ему веселиться. Не разрывая с шестым зрительного контакта, не взирая ни на что, Джируга протянул руку к задыхающемуся от гнева Джагерджаку, и дёрнул того со сцены, мёртвой хваткой вцепившись в ногу.       Гриммджо от рывка упал на спину, ударился затылком о пол, всё пошло кругом. Но он не переставал восторженно хохотать, хоть и понимал, что потолок плывёт по большей степени, потому что его стаскивают со сцены, а вовсе не от удара.       Последнее, что он видел — это пугающе чёткое, чудовищное лицо пятого эспады в окружении расплывающегося множества других, и его жёсткий кулак, летящий Джагерджаку прямо в морду, а он… даже не стал уходить от удара.