Теория кессона

Who can it be knocking at my door? Go 'way, don't come 'round here no more. Can't you see that it's late at night? I'm very tired, and I'm not feeling right.

***

В душную темноту квартиры внезапно ворвался саксофон. Резкий, напористый, почти издевательский звук «Who Can It Be Now?» разрезал тишину, заставляя Мартина вздрогнуть. «Who can it be knocking at my door?» — пел Колин Хэй, и мужчине тут же захотелось вышвырнуть телефон подальше. Желательно в окно, открытое настежь и такое манящее. Он знал этот ритм. Знал, что за первым куплетом последует тишина, а потом — вибрация, которая окончательно сотрёт остатки его воли в прах. Берроте прекрасно знал звонившего. Он сам поставил эту песню на контакт Андреса — как напоминание о том дне в Мадриде, когда он ещё надеялся стать для друга кем-то большим, чем просто удобной гаванью. Сейчас же этот трек звучал как плевок в душу.       «Я могу заехать?» Всего три слова, что резали острее любого ножа. Мартин гипнотизировал экран, чувствуя, как внутри всё стягивается в тугой узел. Андрес ведь никогда не приходил просто так. Тот постоянно приносил с собой запах своих разрушенных браков и жгучую, почти болезненную потребность в ком-то другом, кто склеит его заново. И этим кем-то всегда был Мартин. — Сукин сын, — хрипло прошептал Берроте, потянувшись к бутылке виски. Он плеснул себе двойную порцию, на миг застывая над стаканом. Ему нужно было опередить де Фонойоса. Накачаться крепким алкоголем до того, как тот привезёт своё проклятое вино. Виски был нужен, чтобы выстоять на ногах и не сорваться на крик в первые пять минут. Вино же всегда становилось финальным ударом — оно вымывало последние трезвые мысли, вынуждая колени в итоге подгибаться. Это был негласный сигнал: уже через час они оба окажутся в постели, сплетённые в единую дрожащую связку. Мартин понимал: в такие моменты Андресу необходимо о кого-то погреться, пока его личная жизнь лежит в руинах. А Мартин... Мартин был готов сгореть целиком, лишь бы это тепло продлилось на пять минут дольше, чем в прошлый раз. И он ничтожно сильно ненавидел себя за это. Из раза в раз. Но всё равно продолжал открывать двери: как в свой дом, так и в собственное, израненное сердце. Берроте бесило, как легко лучший друг распоряжается его временем и душой. Но пальцы, живя отдельной от разума жизнью, уже печатали:       «С тебя вино. Хорошее.» Янтарная жидкость в стакане качнулась, отражая его лицо — осунувшееся, с глазами, в которых плескалось опасное, граничащее с безумием обожание. Первый глоток обжёг горло, но мужчина этого не заметил. Его настоящая боль сидела глубже. Она пульсировала в воспоминаниях о том, как Андрес смотрел на своих невест — с тем восторгом и трепетом, которых Мартин, при всей своей гениальности, никогда не удостаивался. Для де Фонойоса он был «интеллектуальной парой», «братом по уму» или «великим инженером». Но никогда — единственным. Высокий градус не лечил, но покрывал рану ледяной коркой искусственной смелости. Берроте понимал: если он откроет дверь трезвым, то выдаст себя первым же взглядом. А пьяным... пьяным можно списать всё на случайность. «На ошибку, которую утром будет так удобно забыть», — предательски подсказывал разум. Вскоре Мартин перевёл взгляд на часы. Прошло чуть больше получаса, но в этой квартире время тянулось вечностью. Он уже сбился со счёта: какой это был стакан? Третий, четвёртый... а может, шестой? Виски больше не обжигал, он просто превращал мир вокруг в мягкий, расфокусированный кадр. В зыбкое, дрожащее пятно, где единственным чётким центром оставалась входная дверь. Мужчина чувствовал себя сапёром, который пришёл обезвреживать мину, добровольно рискуя жизнью. Он не сомневался: Андрес снова придёт разбитым, и ему вновь предстоит залечивать чужое сердце собой. Берроте был готов стать чем угодно — анестезией, живым щитом или просто удобной жилеткой. Его всё равно используют, выпьют до дна и снова уйдут в закат, навстречу новой «настоящей» любви. И когда в дверь наконец постучали — те самые три размеренных, властных удара — Мартин замер. Он медленно выдохнул, нацепляя маску привычного ядовитого безразличия. Стакан исчез за стопкой литературной классики на полке, а ключ послушно повернулся в замке. На пороге стоял Андрес. Он выглядел безупречно и невозмутимо, несмотря на то, что внутри наверняка бушевал шторм. Чёрное пальто сидело на нём идеально, подчёркивая родные, невероятно красивые изгибы тела. Де Фонойоса слегка приподнял бутылку винтажного красного, и на его губах заиграла та самая, едва уловимая улыбка — смесь аристократичной снисходительности и глубокой, интимной усталости. В его глазах мерцала тьма, которую позволялось видеть только Берроте. — Вино. Всё, как ты и просил, — произнёс он тем бархатным голосом, который Мартин ненавидел ровно так же, как и любил. За то, что тот был для него единственным смыслом существования. — Надеюсь, мой великий инженер не слишком заскучал в ожидании? Мартин не ответил. Он молча отступил в сторону, позволяя другу пройти. И в этот момент в нос ударил знакомый до дрожи запах: микс дорогого табака, холодного ночного воздуха и едва уловимого женского парфюма. Чужого парфюма. — Ты опоздал, — хрипло бросил мужчина в закрывающуюся дверь. Голос казался чужим, обожжённым чистым виски и застарелой обидой, которая никак не желала выветриваться. — Я уже почти решил, что ты нашёл себе утешение поинтереснее, чем старый друг и чертежи Банка Испании. Андрес обернулся, не спеша снимать пальто. Его взгляд прошёлся по лицу Берроте, подмечая и лихорадочный блеск глаз, и то, как тот судорожно сжимает пальцы. — Утешение? — де Фонойоса мягко рассмеялся, и в этом смехе было столько горечи, что Берроте на секунду стало физически больно. — Ты же знаешь, Мартин, мир полон одноразовых вещей. Но только здесь, — он обвёл рукой полумрачную квартиру, — я чувствую, что всё ещё важен. Мартин наблюдал, как Андрес по-хозяйски распоряжается его пространством, и не возражал. Огромный дубовый стол был почти полностью забит ватманами: схемы шлюзовых камер, расчёты давления и наброски главного хранилища тянулись от края до края, удерживаемые тяжёлыми книгами и пепельницами. Это была его крепость, которую он возводил месяцами. Долгими, бессонными ночами. Невысказанное «здесь, с тобой» так и осталось царить в воздухе. Андрес прошёл к столу, не дожидаясь приглашения, и поставил бутылку прямо в центр — в единственный свободный зазор между чертежами. Этот жест, такой властный и одновременно небрежный, окончательно добил Берроте. — Доставай бокалы, Мартин. Сегодня мы будем много пить, если хотим забыться.

***

Андрес не спешил начинать разговор. Он медленно обвёл взглядом комнату и, поморщившись от сквозняка, направился к окну. Его движения были грациозными, почти кошачьими. — Мартин, дорогой, ты решил устроить из своего дома склеп? Или так ты проверяешь аэродинамику своих схем? — он с мягким щелчком закрыл раму, отсекая шум ночного города. — Окна настежь — это, конечно, поэтично... Но совершенно непрактично для человека, планирующего дожить до нашего триумфа. Де Фонойоса наконец начал снимать пальто, и Мартин невольно засмотрелся. Под ним, как и всегда, была идеально отутюженная белоснежная рубашка. Андрес небрежно расстегнул запонки, положив их на край тумбы. Затем закатал рукава, обнажая бледные предплечья с тонкими венами. В этих жестах было столько домашнего уюта, плавно перетекающего в пугающее желание близости, что у Берроте перехватило дыхание. Он ждал. Ждал очередного имени. Элена? Клара? Или, может, та самая Лусия, которую он видел мельком месяц назад? Слишком, чуть ли не до тошноты, искренняя. С нежно-голубыми глазами, в которых читалась честность, граничащая с наивностью. Она не подходила Андресу так же сильно, как лёд не сочетался с пламенем. Но влюблённый де Фонойоса, как обычно, нырнул в это безумие с головой. Однако Андрес молчал. О девушке напоминали лишь его тяжёлые вздохи и то, как он на мгновение замирал, глядя в пустоту. Почти сразу он расплывался в знакомой улыбке, но близкого друга было не обмануть: Андрес был далеко не в порядке. Душа его была в лохмотьях. И самое страшное — он принёс эти лохмотья Мартину, чтобы тот привычно сшил их своей любовью обратно. — Я по тебе скучал, — внезапно признался де Фонойоса, элегантно разливая алкоголь. В груди Мартина что-то болезненно кольнуло: он прекрасно понимал, что это «скучал» являлось лишь эхом чужого одиночества, которое его друг не в силах был заполнить в одиночку. Они пили. Вино ложилось поверх виски, превращая реальность в какой-то вязкий, дурманящий сироп. Также они обсуждали план. Но чем пустее становились бокалы, тем меньше Мартина заботила гидравлика. Андрес был везде. Его буквально было слишком много в этом маленьком пространстве. Он прижимался грудью к напряжённой спине Мартина, когда тот указывал на расчёты шлюзов. Его пальцы, холодные и длинные, невесомо обводили запястья Берроте, словно считывая пульс. — Ты гений, Мартин... — шептал искуситель почти в самое ухо, обжигая кожу своим дыханием. — Эта система затопления... она безупречна. Как и ты, когда не колешься своими иголками, как ёж. — Это просто гидравлика, Андрес! — хрипло спорил Мартин, пытаясь отстраниться. Неважно, что в этом движении было больше мольбы остаться, чем реального желания уйти. Однако де Фонойоса, казалось, совсем не замечал чужого сопротивления. Он гладил предплечья лучшего друга, заполняя всё пространство собой и не оставляя воздуха для вдоха. Когда бутылка опустела, взгляд Андреса упал на спрятанный за книгами стакан. Он прищурился, и в его голосе проскользнула ворчливая нотка: — Опять виски, Мартин? Серьёзно? Тебе пора завязывать с этой привычкой. Иначе я лично перенаправлю на тебя все нотации Серхио о «потере контроля», — он закатил глаза, припоминая излишнюю дотошность родного брата. — Наш Профессор съест тебе мозг, а я совсем не хочу делиться твоим вниманием с его занудством. Берроте пожал плечами и потянулся за стаканом, желая допить янтарную жидкость, раз его всё равно раскрыли, но его руку перехватили. Андрес медленно, почти бережно забрал хрусталь из пальцев Мартина. И это касание хранило в себе столько нежности, что внутри у инженера всё перевернулось, сделав кульбит. Это была точка невозврата. Воспалённое сознание Берроте наконец сдалось. Он просто хотел быть любимым — пусть на час, пусть в пьяном угаре, пусть через ложь. Мартин сорвался первым. Он притянул де Фонойоса за воротник той самой белой рубашки, сжимая ткань до белизны в костяшках. И они, пошатываясь, двинулись в сторону спальни, едва разбирая дорогу и чудом не снося плечами косяки. Краем уха Мартин услышал, как один из чертежей с тихим шелестом соскользнул на пол, но ему было плевать. Пусть хоть тонет весь мир. Главное, что сейчас Андрес был здесь. С ним.

***

В спальне реальность окончательно разошлась трещинами. Смесь виски с вином в крови Мартина устроила настоящий бунт, превращая всё происходящее в замедленную съёмку. Андрес был подозрительно, почти невыносимо нежен. В его прикосновениях не осталось привычного театрального превосходства — только какая-то отчаянная, тихая жадность. Руки, обычно требовательные и уверенные, теперь касались кожи Мартина так трепетно, словно тот был величайшей драгоценностью. Если бы Берроте не был так пьян, он бы почувствовал в этих поглаживаниях немую, искреннюю просьбу о прощении. Но сейчас он видел лишь вспышки искр под закрытыми веками. Они сталкивались телами, переплетаясь в один узел. Каждое движение сопровождалось шёпотом, звучавшим интимнее любого признания. — Твои насосы не справятся, Мартин, — издевательски шептал Андрес, прижимая его к простыням и накрывая ладонями запястья. — Ты ошибся в расчётах. Ты всегда ошибаешься, когда дело касается меня... Он будто в момент вернул себе прежнюю власть, вынуждая Берроте невольно выдохнуть. Кажется, всё возвращалось на круги своя. — Заткнись, де Фонойоса, — мужчина рванулся, впиваясь пальцами в его плечи и заставляя смотреть себе прямо в глаза. — Насосы выдержат, я уверен на двести процентов. Это ты не справляешься. Ты просто... боишься, что я вытрясу из тебя всё твоё чёртово величие и оставлю только эту дрожь... Андрес лишь улыбнулся той самой пугающей улыбкой Берлина, от которой у Мартина всегда холодело внутри. Он склонился ниже, покрывая поцелуями ключицы — неторопливо, мучительно долго, словно клеймил свою собственность. — Так вытряхивай, — выдохнул он в нежную кожу. — Ты рассчитывал систему затопления месяцами, querido. Но ты не учёл одного: как остановить воду, когда она уже внутри лёгких? Когда ты уже захлебнулся мной? — Никак, — прохрипел Берроте, закидывая голову назад и подставляя шею под жадные касания губ. — Мы просто пойдём ко дну. Как и планировали... Прямо под весом этого грёбаного золота. — Тогда не смей останавливаться... — Андрес перехватил его губы своими, заглушая стон. — Дай мне почувствовать, что я ещё жив, пока тикают твои часики смерти. Пока давление... не раздавило нас обоих. Они целовались так исступлённо, как никогда раньше. Де Фонойоса в эту ночь очень жаждал ласки, словно пытался впитать Мартина в свои лёгкие, в самое сердце, только потому, что не хотел уходить в мрачную темноту один. Эта ночь была их личной «теорией кессона» — отчаянной попыткой создать воздушный карман там, где уже давно нечем дышать. Когда всё стихло, Мартин уснул мгновенно: обессиленный и наконец-то, на короткие пару часов, по-настоящему счастливый. Он уткнулся лбом в плечо Андреса, доверчиво выдыхая в его кожу. В полумраке, со сбившимся ритмом сердца, он казался божеством — тем единственным шедевром, который Андрес ценил всем своим больным естеством. Ангелом, сошедшим с полотен эпохи Возрождения. Подлинным произведением искусства. Де Фонойоса не заснул. Он долго лежал неподвижно, вслушиваясь в чужое сердцебиение. Затем бережно, почти ритуально, очистил тело спящего друга влажным полотенцем — так аккуратно, чтобы не разбудить. Чтобы не потревожить этот хрупкий покой. Андрес лёг рядом, прикрывая глаза. Сон не шёл, но это было неважно. Он просто запоминал тишину, зная, что это их последняя общая ночь. И его собственная — последняя в этой жизни — настоящая забота.

***

Холодный, безжалостный рассвет вытравил всю ночную магию, оставляя после себя лишь привкус перегара и липкое чувство вины. Мартина вырвало из сна ощущение пустоты рядом. Постель ещё хранила чужое тепло, но Андрес уже стоял у зеркала. Он был полностью одет: белоснежная рубашка застёгнута на все пуговицы, манжеты идеально выправлены, пальто перекинуто через руку. На его лице не осталось и следа от ночного безумия — только всем знакомая маска аристократичного спокойствия. — Проснулся? — де Фонойоса даже не обернулся, сосредоточенно поправляя галстук. — Кофе на столе. Постарайся не залить чертежи, Мартин. Нам ещё нужно обсудить нагрузку на перекрытия в четвёртом секторе. Голос Андреса Берлина был сухим и деловым, словно это не они ночью делили один вдох на двоих, а просто составляли скучный отчёт для Профессора. Берроте обожгло этим холодом до глубины души. Он рывком сел в кровати, чувствуя, как внутри закипает неистовая ярость. — О-о, браво, Андрес! — горько усмехнулся Мартин, отбрасывая одеяло. — Какая сцена! «Проснулся? Кофе на столе», — его голос дрожал, и он агрессивно захлопал в ладони, стараясь скрыть свою слабость. — Ты сейчас выйдешь за дверь и поклонишься невидимым зрителям? Скажи мне, прошлую ночь ты тоже репетировал перед зеркалом или это была импровизация для твоего верного «пса» Мартина? — последние слова вылетели почти криком. Де Фонойоса замер, затягивая узел галстука чуть сильнее, чем требовалось. Его спина натянулась, как струна. — Мартин, — произнёс он нарочито мягко, всё так же не оборачиваясь. — Спектакль окончен с первыми лучами солнца. Утром декорации всегда выглядят дёшево, а актёры — уставшими. Будь добр, не заставляй меня разочаровываться в твоём вкусе. — Спектакль?! — мужчина вскочил, игнорируя холод и собственную наготу. Он подлетел к Андресу и схватил его за плечо, пытаясь развернуть к себе, сорвать эту надменную, проклятую невозмутимость. — Ты вчера умолял позволить тебе почувствовать себя живым! Да ты лез целоваться первым, де Фонойоса! Ты дрожал в моих руках, как побитая собака! Это тоже была часть твоей роли?! Андрес наконец повернулся. Его взгляд был пустым и холодным, как глыбы льда. — Тебе показалось, — отрезал он, надевая пальто. — Алкоголь — плохой советчик для памяти, Мартин. Ты увидел то, что хотел увидеть. Я же, наоборот, такого не помню. А значит, этого всего и не было. Внутри что-то с хрустом лопнуло. И Андрес это чувствовал, спеша покинуть душную квартиру. — Ты просто ёбаный трус! — закричал Берроте ему в спину, когда Андрес уже выходил в коридор. — Ты боишься! Боишься, что кто-то залезет тебе в голову и увидит, какой ты на самом деле жалкий и одинокий! Ты бежишь от собственных чувств, как крыса с тонущего корабля! Де Фонойоса не ответил. Лишь на мгновение его рука на дверной ручке дрогнула, но он тут же взял её под контроль. — Я ненавижу тебя! Слышишь?! Не-на-ви-жу! — сорвался Мартин на надрывный крик, почти хрип. В сторону закрывающейся двери полетела полупустая бутылка из-под виски. Она с оглушительным звоном разбилась о косяк, осыпав пол мириадами острых осколков. Тяжёлая дверь захлопнулась, окончательно отсекая Андреса от этого хаоса. Мартин рухнул на пол прямо посреди битого стекла. Он поджал колени к груди и до красных отметин впился ногтями в собственные бёдра, пытаясь физической болью перебить ту, что выжигала лёгкие. Он плакал — навзрыд, захлёбываясь собственным бессилием и чувством жгучего предательства. И он не знал, что по ту сторону двери Андрес не ушёл. Великий Берлин медленно осел на холодный бетон подъезда, почти полностью повторяя позу бывшего лучшего друга. Его правая рука начала неконтролируемо, мелко дрожать — проклятая миопатия Гельмера выбрала самый жестокий момент. Он забыл сделать укол. Из-за разбитых криков Мартина за дверью и собственного разорванного в клочья сердца приступ скрутил его, лишая возможности нормально дышать. Андрес так и продолжал сидеть там, в пустом спящем подъезде, и растерянно смотреть на свою дрожащую ладонь. Непослушными пальцами он наконец достал телефон. Всего одно слово, что станет его точкой невозврата:       «Извини». Нажатая кнопка «Отправить» впитала в себя неизмеримую боль, которая больше не принадлежала ему одному. А через час Андрес уже сидел в фургоне рядом с Серхио, навсегда вычеркнув Мартина из своей оставшейся, чересчур короткой жизни. Чтобы тот жил. Чтобы тот ненавидел, но дышал самостоятельно. Ведь ненависть греет лучше, чем память о том, кто никогда не вернётся.

***

Серхио — сосредоточенный и, как всегда, немного суетливый — поправлял очки, просматривая очередную папку с документами. В салоне старого фургона пахло мятным чаем и недосказанностями. — Ты опоздал на сорок минут, Андрес. Это не в твоём стиле, — заметил он, не отрываясь от бумаг. — У нас жёсткий тайминг по подготовке Монетного двора. Надеюсь, Мартин тебе передал все расчёты по нагрузке перекрытий? Де Фонойоса молчал, наблюдая за проплывающими мимо серыми фасадами — такими же бесцветными, как его собственная душа. Правая рука, надёжно спрятанная в кармане дорогого пальто, всё ещё мелко подрагивала. — Мартин... — мужчина произнёс это имя так, словно пробовал на вкус перебродившее, полное горечи вино. — Мартин сделал всё, что мог, Серхио. Но в этом сценарии для него нет роли. Профессор наконец поднял взгляд, нахмурившись. Его аналитический ум мгновенно уловил странную интонацию брата, но он списал её на очередную размолвку двух эксцентричных гениев. — О чём ты? План Банка Испании, который вы с Берроте вынашивали столько месяцев... это ведь чистое искусство. Ты сам говорил, что без Мартина мы не сможем реализовать вторую фазу. Так почему сейчас ты так настойчиво пытаешься отодвинуть его от Монетного двора? Андрес коротко и сухо усмехнулся, глядя на свои пальцы. Они до сих пор хранили фантомное ощущение чужого тепла. — Потому что он слишком любит жизнь, Серхио, — с хрипотцой ответил он, крепко сжимая дрожащую ладонь. — А для того, что мы задумали в первой фазе, нужен кто-то... кто уже попрощался с завтрашним днём. Тот, кто готов сгореть в этом блеске дотла. «Например, я», — фраза осталась висеть в воздухе невысказанным свинцовым грузом. — Ты снова говоришь загадками, — осуждающе покачал головой Профессор, возвращаясь к схемам. — Вы опять поссорились из-за какой-то мелочи? Тебе стоит извиниться перед ним, Андрес. Он же тебя очень... уважает. На мгновение братья встретились глазами, безмолвно понимая, о чём на самом деле идёт речь. Любит. — Твоё эго когда-нибудь погубит дело, а нам нужна холодная голова, — продолжил Серхио. — Мартин — часть нашей семьи, и он пойдёт с нами в Монетный двор. — Ты сам говорил, что он эмоционально нестабилен, — подметил Берлин, криво усмехаясь. — Твердил, что его одержимость невыполнимым планом и... мною... разрушит всё. Что один неверный шаг, одна вспышка гнева — и мы все окажемся за решёткой. Поэтому это ты мне скажи: что изменилось теперь, hermanito? Серхио на миг замер, поправляя дужку очков. Он посмотрел на брата долгим, проницательным взглядом, в котором читалось непривычное для него сомнение. — Всё изменилось, Андрес. Изменились и вы. Я вижу, как слаженно вы работаете вместе. То, как вы приручили стихию, как заставили золото дышать под водой... это сильнее любого риска. Подумай ещё раз, — Профессор сжал плечо брата, пытаясь передать всю свою поддержку. — Стоит ли оставлять его за бортом? Ты уверен, что справишься в Монетном дворе без своего гениального инженера? Де Фонойоса молчал. Он пристально смотрел на экран телефона, где всё ещё висело не смахнутое уведомление о доставке того самого «Извини». — Я уже извинился, — тихо ответил мужчина, и в его голосе проскользнула странная интонация, которую Серхио так и не смог разгадать. — По-своему. И Мартин никуда не пойдёт. Ни в Королевский Монетный двор, ни в Банк Испании. По крайней мере... не сейчас. — И всё же... подумай, Андрес. У нас ещё есть время всё переиграть, если ты поймёшь, что ошибся. — Ошибки — это то, что делает нас людьми, hermano. Сильными людьми, — старший откинулся на сиденье, надевая маску безупречного спокойствия. — Поехали. У нас впереди великое дело. И пускай история запомнит нас как героев! «А не как брошенных любовников...» — фраза так и осталась на кончике языка, не озвученная. Фургон тронулся, оставляя позади дом, где в луже пролитого виски умирала их общая правда. Андрес закрыл глаза, но тишина не наступила: в ушах всё ещё стоял оглушительный звон разбитого стекла. И этот звон — чистый, острый, режущий — казался единственным честным звуком во всём их гениальном плане. Боль в израненном сердце и дрожь в правой руке так и не ушли. Именно в ту ночь Андрес и Мартин окончательно превратились в Берлина и Палермо. В города на карте, между которыми больше нет пути назад, потому что они утонули в той самой камере затопления, которую так тщательно проектировали вместе.

***

Men At Work — Who can it be now?

Кто бы это мог быть, кто стучится в дверь?

Убирайся и не возвращайся.

Ты не видишь, что уже поздно.

Я очень устал, и мне не хорошо.