И не произошло

Телефон неприятно согревал руку, белый свет экрана резал сетчатку глаза, а в уголках копилась капля влаги от этой яркости, кажущейся почти солнцем в полной темноте комнаты. Но Влад все равно смотрит, жадно вгрызаясь в новые фотографии. Петя был на экране, стоял в профиль, в своей полуулыбке, такой родной и привычной, что сердце ныло от того, как же Влад скучал. Прошло почти три недели с его отъезда, кажущиеся уже вечностью. Все эти недели вторая половина кровати пустует, ванна с утра свободна и холодна, а на кухне не пахнет терпким кофе, а только еле уловимым запахом чая, листового, зеленого. И эта пустота, как вынутый элемент из собранного пазла, мозолила глаза, заставляла замереть на секунду, растворяясь в тишине собственного дыхания, без еле слышных чужих выдохов рядом. Но Влад держался стойко, понимая, что Пете сложнее сейчас. Олимпиада стала целью его жизни, мнимым гарантом качества на этот сезон, и каждый элемент программы делился на пригодный и не слишком для этой самой Олимпиады. Но Петя справился, откатав чисто, достойно представив страну, не подведя тех, кто в него верил. И Влада тоже, ведь он верил больше всех. А еще он верил в то, что Петя скучает так же сильно, как и он сам. Но отчего-то, в последние дни эта мысль попадала под сомнение, на внутренний суд, со своими аргументами в защиту и обвинение. В защиту было то, что Гуменник открыто говорил о желании вернуться домой, к Владу, в их квартиру на Петроградке, в одном из старых домов, в исторической части города. Он вместе считал дни до встречи, мягко подбадривал Влада, пытался отвечать чаще. А в обвинение шло то, что с каждым днем сообщения в чате все дольше оставались без ответа, а Петя звонил все реже, ссылаясь на усталость или разные часовые пояса. Хотя раньше это не мешало. И то, что каждый день Влад наблюдал все новые фото с Ильей, и постоянные упоминания о нем из уст Пети. Это не могло не напрягать. Он знал, что Гуменник и до Олимпийских игр восторгался чужой техникой и работоспособностью, наполненностью программ. И не было ничего критичного в том, что на первом международном соревновании за четыре года дисквалификации, Петя проводил время с сильнейшим соперником. С Ильей Малининым. Но сейчас этого всего стало слишком много, почти всеобъемлюще занимало их редкие разговоры, ведь тот часто говорил о Илье, заставляя Влада в тысячный раз прокручивать в голове сказанные фразы, лично и на многочисленных интервью. "К Илье Малинину я отношусь очень положительно. Он великолепный фигурист и очень хороший спортсмен. Наши теплые взаимоотношения тоже воспринимаю очень положительно." Влад помнит, как подскочил, когда услышал этот отрывок из недавней пресс-конференции, как переслушал раз десять. Как смотрел на такое родное лицо, и видел в глазах искренность, не притворную, не вежливую. А настоящую. Петя верил в то, что говорил. Влад не хотел верить. Он всегда был слегка тревожным в этом плане, хоть и старался не накручивать себя, не поддаваться глупому наваждению, приступу ревности. Поэтому и не обрывал Петю, когда он вновь начал сегодня вечером рассказывать о событиях дня в олимпийской деревне, где всегда было насыщено и богато на происшествие. Держа телефон у уха, он просто слушал, улыбаясь от того, как счастливо звучит голос Пети на другом конце, как он обещает купить Владу ту самую футболку, из аутлета, где не было доставки в Россию. И улыбка спадает, разбиваясь о волну ревности, когда Петя снова подмечает аксель Малинина, упоминая о совместной тренировке. А Влад уже видел кадры от туда, где Петя, его Петя, стоит непозволительно близко, как казалось Дикиджи, и слишком ярко улыбался Илье рядом, пока тот видимо говорил что-то. И эти фото осели внутри, где-то рядом с хвалебными комментариями Гуменника, рядом с другими совместными снимками. Нет, конечно Влад был уверен в их отношениях, в том, что Петя любит его, в том что он привязан эмоционально. Но ничего не мог поделать с собой, поддаваясь легкой панике вкупе с раздражением, когда имя Ильи вновь звучало из Петиных губ. Но сейчас это самое раздражение перешло все допустимые границы, когда Влад увидел новый пост в Инстаграмме Пети, в честь окончания Олимпиады. Одно единственное фото, всего одно, будто бы было самым важным. С глупой, по мнению Влада, подписью. "Olympics are over! Буду скучать" В самой подписи и не было ничего такого, если бы не фото. На нем Петя счастливо улыбается, стоя вместе с тем самым Ильей, приобнимая его одной рукой. А Малинин обнимал в ответ. И внутри поднималась волна, инородная, собственническая, пугающая Влада, заставляющая вглядываться снова в эту фотографию, замечая новые детали. Замечая комментарии, которые пестрили именем Ильи, подмечая их дуэт, давая название. Малинник. Звучало чересчур сладко, искусственно, нарочито складно. Влад рвано выдохнул, откладывая телефон, прикрывая уставшие от яркого света экрана глаза. Он пытался успокоить себя, утихомирить гулко бьющееся сердце, восстановить дыхание, ставшее тяжелым в одночасье. Он знал, что уже через сутки сможет увидеть Петю, что он вернется в их квартиру, в привычную размеренную совместную жизнь, на свою сторону кровати, правую, которая сейчас излучала холод шелка простыни. Где не будет места для Ильи Малинина. Для совместных фото и двузначных подписей, для комплиментарных интервью. Где будет место только для Влада, с его вечной тактильностью и постоянными шутками. Будто бы ничего и не произошло.

*****

День проходил в мучительном ожидании возвращения Пети, и Влад слегка нервно смотрел первые кадры его встречи из аэропорта, среди кучи фанатов. Сам решил не ехать, просто ждать дома. У них дома. И все это время он пытался собрать мысли в кучу, убрать лишнее раздражение и зуд под ребрами, когда вновь в сознании всплывало чужое имя, ставшее неприятной мозолью внутри. Не хотелось говорить о своей ревности с Петей, хотя тот непременно заметит, как и всегда. Просто потому что знал Влада кучу лет, как себя самого. Последний час тянется, словно вязкая патока, а Влад не может найти себе место, понимая, что стук в дверь раздастся с минуты на минуту. Он опустился на диван, убавляя громкость на телевизоре до минимальных значений, оставляя просто фоном, чтобы не так тихо снаружи. Чтобы не так шумно внутри. В голове крутились картинки, которые он упорно пытался забыть, просто выкинуть все три недели, которые он листал ленту, фото с Олимпиады, сторис, репортажи, интервью. Петя улыбается в камеру, выдержанно, профессионально, так, как было правильно. Петя пожимает руку Илье, так же давя дежурную улыбку. Петя смеется с чего-то, что сказал Илья, наблюдая за тренировкой Аделии, бок о бок с ним. Петя обнимает Илью на вчерашней фотографии, с той самой подписью. Буду скучать. Илья. Илья. Илья. Всегда он, всегда рядом. Всегда талантливый и сильный. Всегда тупое восхищение в глазах Пети. Его Пети. Влад знал, что это глупо, что скорее всего видит того, чего нет на самом деле. Что спорт есть спорт, что интервью часть работы, что Петя просто вежлив ко всем соперникам. Но внутри под ребрами что-то скребло, отзываясь в голове чужим, инородным шепотом. Каждый раз, когда он видел их вместе, в груди разгоралось липкое, гадкое чувство ревности. Она жила там три недели, как заноза, которую нельзя вытащить, можно лишь надавливать, чтобы болело сильнее, или стараться игнорировать, когда чешется. И теперь, когда Петя должен был войти сюда с минуты на минуту, эта заноза зашевелилась с новой силой. А на языке уже вертелось тысяча вопросов, которые не хотелось задавать дистанционно, только на личной встречи. В дверь раздается стук, не продолжительный, но громкий, отдающийся эхом в голове, пока Влад подрывается с дивана, будто внутренняя пружина разжимается, приводя его в движение сильным импульсом. Он стремительно пересекает коридор, кидаясь к двери, распахивая ее, слегка ударяя багаж. Петя стоит на пороге, в руках чемоданы с костюмами, некоторые из которых так и не пригодились. Но ничего, главное что он вернулся, с той самой теплой, тихой улыбкой, синевой под глазами. Влад выхватывает один из чемоданов, занося в глубь прихожей, а следом заходит и Петя. Пока не звучит ни слова, лишь шумит куртка своим шелестом ткани, колесики чемодана, спешно убираемого куда-то в угол. Там же остается и Дикиджи, мучительно ожидая, пока Петя хотя бы куртку снимет, и дверь закроет. Тот, будто специально, медленно проворачивает входной замок, а потом неторопливо ведет молнию на куртке, смотря прямо в глаза Влада, с едва видными дразнящими искорками. А тот глядит в ответ, впиваясь ногтями в свои же ладони, просто потому что сил ждать больше нет. Наконец Петя стягивает куртку, одновременно стаскивая ботинки с ног. А Влад уже пересекает расстояние между ними, вцепившись в одну из выданных к Олимпиаде футболок, притягивая к себе. Голодно, резко, но с какой-то особой нежностью, той, которую понять способен только Петя. И он понимает, уже сжимая кольцо из ладоней на чужой талии. Поцелуй вышел жадным, почти грубым, с небольшим укусом нижней губы и языком, проходящимся следом. Влад вжал Петю спиной в дверь, та глухо скрипнула, но все же выдержала натиск. Его руки зарылись в Петины волосы, длинные, пахнущие не одним на двоих шампунем, а тем, который раздавали спонсоры Олимпиады. Владу не нравится, и он сильнее сминает губы, в каком то собственническом порыве, а руки потянули пряди, доставляя легкую боль и желаемое удовольствие. Петя выдохнул прямо в рот, горячим воздухом, сжимая чужую кожу до оставшихся пятен пальцев на ней. — Три недели. Три, блядь, недели, — первое, что говорит Влад, отрываясь от губ на секунду, заглядывая в Петины глаза, где отражалось то же больное желание, в перемешку с радостью встречи. — Двадцать два дня, я считал. Каждый день, — коротко отвечает Гуменник, забираясь руками выше, проводя холодными пальцами по горячей спине, вызывая тихий вдох, провоцируя новый поцелуй. Спотыкаясь и путаясь в ногах, оба оказываются на пути в спальню, собирая все углы и дверные косяки по пути. Просто потому что оторваться сейчас — значило вновь отдалиться, как и те двадцать два дня подряд. Но Влад все равно отлипает от Пети, уже сидя на кровати, на их кровати. Потому что сквозь жадность и облегчение, продолжало скрести тупой ревностью, и он не мог не спросить. Потому что он помнил каждую фотографию, каждую улыбку Пети, адресованную не ему. А Илье, с его безбожно чистыми глазами, голубыми, а не карими. Он оторвался от губ Пети, тяжело дыша, притягивая ближе, заставляя сесть рядом, а не нависать сверху, и вдруг спросил, так резко, прямо в лоб, не скрывая того, как слегка напряглось лицо, когда имя прозвучало вслух. — Ты общался с Ильей? Петя замер от этого простого вопроса, слегка остужаясь, возвращая себе способность мыслить трезво. В глазах мелькнуло удивление, потом понимание. Он вновь читал Влада. — Влад, — начал Петя, а Дикиджи знал этот тон, поэтому прервал на полуслове. — Нет, ответь, вы там фоткались, ты про него много говорил. — Не больше, чем про тебя. Петя просто пожимает плечами, и поднимая ладонь, касается чужой щеки, нежно, трепетно. Желая стереть чужое наваждение ревности. Хотя Гуменник понимает, что в такой ситуации ревновал бы тоже. — Еще бы. О чем вы разговаривали? Со стороны Пети слышится вздох, и он берет в руки ладонь Влада, немного сжимая, так, как любит Дикиджи. — Я ведь говорил тебе. Просто о технике, о его акселе. Он правда нормальный. — Не надо, не говори, что он нормальный, пожалуйста, — тихо просит Влад, понимая, что в этом нет ничего такого, но все равно слова отдаются иглой ревности внутри. Он уткнулся лбом в Петино плечо, вдыхая такой родной запах кожи, знакомого парфюма, и чужого шампуня, это единственное, что выбивалось. — Я с ума сходил здесь, один, когда фотки видел, и интервью твои слышал, — признается Влад, проводя щекой по его плечу. — Я положительно отношусь к нашим теплым взаимоотношениям. Это что, блять, такое вообще? Дикиджи передразнивает слова с одной из пресс-конференций, слегка писклявым голосом, заставляя обоих обменяться тихими смешками. А потом Петя поднимает руки, обхватывая лицо Влада ладонями, заставляя посмотреть на себя, потому что понимал, как того грызла ревность изнутри. — Ты такой дурак. Я каждую секунду только о тебе и думал. Каждую. А Илья, он просто профессионал, коллега. Я даже не помню, какие глаза у него. Зато твои вспоминал по сто раз на дню, — тихо, с мягкой улыбкой говорит Петя, проводя большими пальцами по чужим щекам, заглядывая в такие родные глаза. — Голубые у него. Я запомнил, — поправляет Влад, сначала с суровым лицом, но потом улыбка все же пробивается, а за ней и смех, от комичности того, что глаза Малинина запомнились именно ему, а не Пете. — Мне без разницы, какие у него, — отсекает Петя, вновь приникая к чужим губам, потому что не мог насытится, наверстать за три недели. Целовал теперь уже не резко, голодно и быстро, а глубоко, с языком, мягко проникающим в чужой рот, с долгим выдохом прямо в губы. Влад ответил, как и всегда, прижимая его к себе так, что и сантиметра свободного не было. И это казалось правильным. Как и то, что внутри у него наконец начало отпускать, разжимая хлесткую пружину ревности. Не сразу, эта противная заноза ещё шевелилась, но теперь рядом был Петя, настоящий, не через маленький экран телефона, и это было важнее. — Не делай так больше. Я не хочу смотреть на других рядом с тобой, — выдыхает прямо в губы Влад. — Не будет других. Ты лучше на меня смотри. А я на тебя буду, — негромко отвечает Петя, толкая Дикиджи на шелк простыней, укладывая его на спину, вжимая лопатками в матрас, нависая сверху. Руки Влада обхватили его, заставляя вновь прижаться, не желая разрывать контакт. Ладони забирались под одежду, стягивая ненужное в верх, через голову. Потому что хотелось чувствовать кожу кожей. В спальне было темно, в Петербурге день был короткий, а ночь длинная. Только для них, где нет места чужим именам. А только мягким поцелуям, горячим касаниям, нежным взглядам и молчаливым обещаниям быть рядом, больше не уезжать так надолго. Лунный свет пробивался сквозь щель в шторах, попадая на потолок неровной линией. — Только на тебя, слышишь? Только на тебя смотрю, — Петя ведет языком по чужой шее, оставляя влажный след, выбивая тихий вдох. Влад закрыл глаза, а пальцы вновь путались в волосах, притягивая Петю за них к себе, как можно ближе. И это ощущение прядей, губ на шее, что-то родное — перебило все картинки из головы, стирая цвет глаз Ильи Малинина из важных знаний. Стирая все их фото из сознания. И больше они не говорили об Илье, в таком контексте уж точно. По крайней мере, в эту ночь. Просто потому что она была только про них, только про близость, про касания, про тепло кожи.

*****

Спустя пару часов, Петя сонно открывает глаза, чувствуя холодок по обнаженному телу, вырывающий из сна, как и ощущение того, как отлежал руку, на которой мирно спал Влад. И Петя невольно засмотрелся на его красивое, умиротворенно-беззащитное лицо. Такое родное и любимое, что сердце внутри щемит теплом. Мягко высвобождая руку, чтобы не разбудить, он поднимается с кровати, цепляя телефон с тумбы, чтобы глянуть сколько времени сейчас. Идет на кухню, набирает стакан воды из графина, и жадно пьет, включая черный экран. Всего пол пятого, совсем рано. Но взгляд цепляет не это, а несколько уведомлений из инстаграмма. Петя открывает, заинтересованный, кто мог написать ему в такое время. ilia_quadg0d_malinin подписался на вас И несколько сообщений от него в директе. Петя ставит стакан на раковину, разворачиваясь в сторону спальни. Он думает, открывать или нет. Интерес чешется внутри, вспоминая взгляды голубых глаз на Олимпиаде. Но зуд моментально пропадает, когда он видит Влада, сонно водившего рукой по простыне, на Петиной стороне кровати. Искал его. Пальцы сами бегают по экрану, нажимая на кнопки удалить чат и заблокировать. Просто потому что Владу так спокойнее. Хоть внутри и живет интерес. Но любовь сильнее. Будто бы ничего и не произошло.